January 31st, 2018

азбука жизни

СЛОВОПРЕНИЕ ВЫСОКОРОДНЕЙШЕГО ЮНОШИ ПИПИНА
С АЛЬБИНОМ СХОЛАСТИКОМ
(VIII в.)

1. Пипин. Что такое буква? - Алкуин. Страж истории.
2. Пипин. Что такое слово? - Алкуин. Изменник души.
3. Пипин. Кто рождает слово? - Алкуин. Язык.
4. Пипин. Что такое язык? - Алкуин. Бич воздуха.
5. Пипин. Что такое воздух? - Алкуин. Хранитель жизни.
6. Пипин. Что такое жизнь? - Алкуин. Счастливым радость, несчастным горе, ожидание смерти.
7. Пипин. Что такое смерть? - Алкуин. Неизбежный исход, неизвестный путь, живущих рыдание, завещаний исполнение, хищник человеков.
8. Пипин. Что такое человек? - Алкуин. Раб смерти, мимоидущий путник, гость в своем доме.
9. Пипин. На что похож человек? - Алкуин. На плод.
10. Пипин. Как помещен человек? - Алкуин. Как лампада на ветру.
11. Пипин. Как он окружен? - Алкуин. Шестью стенами.
12. Пипин. Какими? - Алкуин. Сверху, снизу, спереди, сзади, справа и слева.
13. Пипин. Сколько у него спутников? - Алкуин. Четыре.
14. Пипин. Какие? - Алкуин. Жар, холод, сухость, влажность.
15. Пипин. Сколько с ним происходит перемен? - Алкуин. Шесть.
16. Пипин. Какие именно? - Алкуин. Голод и насыщение, покой и труд, бодрствование и сон.
17. Пипин. Что такое сон? - Алкуин. Образ смерти.
18. Пипин. Что составляет свободу человека? - Алкуин. Невинность.
19. Пипин. Что такое голова? - Алкуин. Вершина тела.
20. Пипин. Что такое тело? - Алкуин. Жилище души.
21. Пипин. Что такое волосы? - Алкуин. Одежда головы.
22. Пипин. Что такое борода? - Алкуин. Различие полов и почет зрелого возраста.
23. Пипин. Что такое мозг? - Алкуин. Хранитель памяти.
24. Пипин. Что такое глаза? - Алкуин. Вожди тела, сосуды света, истолкователи души.
25. Пипин. Что такое ноздри? - Алкуин. Проводники запаха.
26. Пипин. Что такое уши? - Алкуин. Собиратели звуков.
27. Пипин. Что такое лоб? - Алкуин. Образ души.
28. Пипин. Что такое рот? - Алкуин. Питатель тела.
29. Пипин. Что такое зубы? - Алкуин. Жернова кусания...
* * *
47. Пипин. Что такое небо? - Алкуин. Вращающаяся сфера, неизмеримый свод.
48. Пипин. Что такое свет? - Алкуин. Лик всех вещей.
49. Пипин. Что такое день? - Алкуин. Возбуждение к труду.
50. Пипин. Что такое солнце? - Алкуин. Светоч мира, краса небес, счастье природы, честь дня, распределитель часов.
51. Пипин. Что такое луна? - Алкуин. Око ночи, подательниц росы, вещунья непогоды.
52. Пипин. Что такое звезды? - Алкуин. Роспись свода, водители мореходов, краса ночи.
53. Пипин. Что такое дождь? - Алкуин. Зачатие земли, зарождение плодов.
54. Пипин. Что такое туман? - Алкуин. Ночь среди дня, тяжесть для глаз.
55. Пипин. Что такое ветер? - Алкуин. Движение воздуха волнение воды, осушение земли.
56. Пипин. Что такое земля? - Алкуин. Мать рождающихся, кормилица живущих, келья жизни, пожирательница всего
* * *
59. Пипин. Что такое вода? - Алкуин. Подпора жизни, омовение нечистот
* * *
64. Пипин. Что такое зима? - Алкуин. Изгнанница лета.
65. Пипин. Что такое весна? - Алкуин. Живописец земли.
66. Пипин. Что такое лето? - Алкуин. Облачение земли, спелость плодов.
67. Пипин. Что такое осень? - Алкуин. Житница года.
68. Пипин. Что такое год? - Алкуин. Колесница мира.
69. Пипин. Кто ее везет? - Алкуин. Ночь и день, холод и жар.
70. Пипин. Кто ее возницы? - Алкуин. Солнце и луна.
71. Пипин. Сколько у них дворцов? - Алкуин. Двенадцать.
72. Пипин. Кто в них распоряжается? - Алкуин. Овен, Телец, Близнецы, Рак, Лев, Дева, Весы, Скорпион, Стрелец, Козерог, Водолей, Рыбы.
73. Пипин. Сколько дней живет год в каждом из дворцов? - Алкуин. Солнце 30 дней и 10 с половиной часов, а луна двумя днями и восемью часами меньше.
74. Пипин. Учитель! Я боюсь пускаться в море. - Алкуин. Кто же тебя заставляет? - Пипин. Любопытство. - Алкуин. Если ты боишься, я сяду с тобой и последую, куда бы ты ни направился. - Пипин. Если бы я знал, что такое корабль, я бы устроил такой для тебя, чтобы ты отправился со мною. - Алкуин. Корабль есть странствующий дом, повсеместная гостиница, гость без следа, сосед берегов.
75. Пипин. Что такое берег? - Алкуин. Стена земли.
76. Пипин. Что такое трава? - Алкуин. Одежда земли.
77. Пипин. Что такое коренья? - Алкуин. Друзья лекарей, слава поваров.
78. Пипин. Что делает горькое сладким? - Алкуин. Голод.
79. Пипин. Что не утоляет человека? - Алкуин. Прибыль.
80. Пипин. Что такое сон наяву? - Алкуин. Надежда.
81. Пипин. Что такое надежда? - Алкуин. Освежение от труда сомнительное достояние.
82. Пипин. Что такое дружба? - Алкуин. Равенство душ.
83. Пипин. Что такое вера? - Алкуин. Уверенность в том, чего не понимаешь и что считаешь чудесным.
84. Пипин. Что такое чудесное? - Алкуин. Я видел, например, человека на ногах, прогуливающегося мертвеца, который никогда не существовал. - Пипин. Как это возможно, объясни мне! - Алкуин. Это отражение в воде. - Пипин. Почему же я сам не понял того, что столько раз видел? - Алкуин. Так как ты добронравен и одарен природным умом, то я тебе предложу несколько примеров чудесного: постарайся их сам разгадать. - Пипин. Хорошо; но если я скажу не так, как следует, поправь меня. - Алкуин. Изволь!
85. Один незнакомец говорил со мною без языка и голоса, его никогда не было и не будет; я его никогда не слыхал и не знал. - Пипин. Быть может, учитель, это был тяжелый сон? - Алкуин. Именно так, сын мой.
86. Послушай еще: я видел, как мертвое родило живое, и дыхание живого истребило мертвое. - Пипин. От трения дерева рождается огонь, пожирающий дерево. - Алкуин. Так.
87. Я слышал мертвых, много болтающих. - Пипин. Это бывает, когда они высоко подвешены. - Алкуин. Так.
88. Я видел огонь, который не гаснет в воде. - Пипин. Думаю, что ты говоришь об извести. - Алкуин. Ты верно думаешь.
89. Я видел мертвого, который сидит на живом, и от смеха мертвого умер живой. - Пипин. Это знают наши повара. - Алкуин. Да; но положи палец на уста, чтобы дети не услышали, что это такое.
90. Был я на охоте с другими, и что мы поймали, того домой не принесли, а чего не поймали, то принесли. - Пипин. Непристойная это была охота. - Алкуин. Так.
91 Я видел, как некто был раньше рожден, чем зачат. - Пипин. И не только видел, но и ел? - Алкуин. Да, и ел.
92. Кто есть и не есть, имеет имя и отвечает на голос? - Пипин.Спроси лесные заросли.
93. Алкуин. Видел я, как житель бежал вместе с домом, и дом шумел, а житель безмолвствовал. - Пипин. Дай мне невод, и я отвечу тебе.
94. Алкуин. Кого нельзя видеть, не закрыв глаза? - Пипин. Храпящий тебе покажет.
95. Алкуин. Я видел, как некто держал в руках восемь, уронил семь, а осталось шесть. - Пипин. Это знают школьники.
96. Алкуин. У кого можно отнять голову, и он только поднимется выше? - Пипин. Иди к постели, там найдешь его.
97. Алкуин. Было трое: первый ни разу не рождался и единожды Умер, второй единожды родился и ни разу не умер, третий единожды родился и дважды умер. - Пипин. Первый созвучен земле, второй - Богу моему, третий - нищему...
98. Алкуин. Видел я, как женщина летела с железным носом, деревянным телом и пернатым хвостом, неся за собою смерть. - Пипин. Это спутница воина.
99. Алкуин. Что такое воин? - Пипин. Стена государства страх для неприятеля, служба, полная славы.
100. Алкуин. Что вместе и существует и не существует? - Пипин. Ничто. - Алкуин. Как это может быть? - Пипин. По имени существует, а на деле нет.
101. Алкуин. Какой вестник бывает нем? - Пипин. Тот, которого я держу в руке. - Алкуин. Что же ты держишь в руке? - Пипин Твое письмо. - Алкуин. Читай же его благополучно, сын мой.
Перевод М.Л.Гаспарова

ИРВИН ШОУ (1913 - 1984)

ДЕВУШКИ В ЛЕТНИХ ПЛАТЬЯХ

вся Пятая авеню была залита солнцем, когда они, свернув с Брюуорт, пошли к Вашингтон-сквер. Солнце не скупилось на тепло, хотя уже стоял ноябрь и все вокруг выглядело так, как и должно в воскресное утро: сияющие алюминием автобусы, нарядно одетые люди, не спеша гуляющие пары, притихшие дома с закрытыми окнами.
Майкл крепко держал Фрэнсис за руку. Они беспечно шли по ярко освещенной солнечными лучами улице. Шли легко, весело, улыбаясь друг другу, у них было прекрасное настроение, — они проснулись поздно, вкусно позавтракали, и к тому же сегодня — выходной день. Майкл расстегнул пальто, и слабый ветерок играл, хлопая его полами. Они шли молча — для чего сейчас слова? — в толпе молодых, пригожих людей, которые составляли большинство населения этой части Нью-Йорка.
— Осторожнее! — предупредила его Фрэнсис, когда они переходили через Восьмую улицу. — Не то свернешь себе шею.
Майкл засмеялся, Фрэнсис тоже.
— Она уж не такая смазливенькая, во всяком случае, не настолько, чтобы ради нее рисковать собственной шеей.
Майкл снова засмеялся, громче на сей раз, но не так радостно.
— Больно ты строга! Она совсем не дурнушка! У нее приятного цвета лицо. Как у деревенской девушки. С чего ты взяла, что я на нее пялился?
Фрэнсис, склонив голову на плечо, улыбалась мужу из-под широких полей шляпки.
— Майкл, дорогой… — начала она.
Майкл засмеялся, но тут же оборвал смех.
— О'кей, свидетельские показания приняты, извини. Но это все из-за цвета лица. Такие лица, как у нее, не часто встретишь в Нью-Йорке. Прости меня.
Фрэнсис легонько похлопала его по руке и прибавила шагу. Они пошли быстрее к Вашингтон-сквер.
— Какое приятное утро! — сказала она. — Просто чудесное! Когда мы вместе завтракаем, я себя отлично чувствую весь день.
— Надежное тонизирующее средство, — ухмыльнулся Майкл. — Утренний моцион. Свежие булочки, крепкий кофе в компании Майкла — и все, бодрость на весь день гарантирована.
— Да, в этом все дело. К тому же я отлично спала всю ночь, обвившись вокруг тебя, как канат.
— Потому что это была субботняя ночь. Я позволяю себе такие вольности только после завершения рабочей недели.
— По-моему, ты… ну, поправляешься, мужаешь, — констатировала она.
— Неужели правда? Этот худосочный парень из Огайо?
— Мне так нравится! — призналась она. — Можешь себе представить — получить лишних пять фунтов своего мужа!
— Мне тоже нравится, — с серьезным видом подтвердил Майкл. — Боже, какая у моей жены идея! Вот милая девочка!
— Давай сегодня ни к кому не пойдем! — предложила она. — Будем просто слоняться по городу вдвоем. Только ты и я. Мы всегда активно общаемся с людьми, сыты ими по горло, все время пьем либо их виски, либо наш, и, уже в сумерках, видим друг друга только в кровати.
— Так это самое удобное место для встреч! — сострил Майкл. — Если лежать долго-долго в кровати, то там обязательно в конечном итоге встретишься со знакомыми.
— Ах как умно! — съехидничала Фрэнсис. — Перестань! Я серьезно.
— О'кей, я и слушаю тебя со всей серьезностью.
— Я хочу провести с мужем весь день! Пусть он разговаривает только со мной, слушает только меня!
— Ну и что нас останавливает? Какой прием, какая вечеринка помешает мне видеть жену весь воскресный день? Какой прием, какая вечеринка, а?
— У Стивенсонов: они просят нас заехать к ним около часа, и они отвезут нас в деревню.
— Ох, уж эти вшивые Стивенсоны! — поморщился Майкл. — Все совершенно ясно. Они думают, им достаточно свистнуть — и вот мы перед ними. Нет, пусть отправляются в свою деревню сами, без нас. Мы с женой остаемся в Нью-Йорке и будем надоедать друг другу бесконечным тет-а-тет.
— Решено?
— Решено.
Фрэнсис, прильнув к нему, поцеловала его в мочку уха.
— Дорогая, ведь мы же на Пятой авеню! — пристыдил он ее.
— Наплевать! Позволь мне составить программу. Итак, заранее запланированное воскресенье в Нью-Йорке для молодой супружеской пары, у которой есть деньги и их можно растранжирить.
— Ну, излагай!
— Прежде всего пойдем посмотрим футбольный матч. Я имею в виду профессионалов, — начала Фрэнсис: она знала, что Майклу нравится смотреть американский футбол. — Сегодня играют «Гиганты». Как приятно провести весь день на воздухе, проголодаться, потом зайти в «Канаваг», заказать бифштекс больше чем фартук у кузнеца, бутылку вина… Потом в кино — в «Фильмарте», говорят, идет потрясающий французский фильм… Ты меня слушаешь?
— Конечно, слушаю, — ответил он, с трудом оторвав взгляд от черноволосой девушки без шляпки, с похожей на шлем прической, как у танцовщицы.
Она проходила мимо, чувствуя силу своего притяжения, и на самом деле была грациозна, как балерина. На ней нет пальто, она уверена в себе, в своих чарах, у нее плоский, как у мальчишки, живот; она отчаянно вертит бедрами, во-первых, потому, что танцовщица, во-вторых, потому, что знает — Майкл не спускает с нее глаз. Она усмехнулась, как будто самой себе, и Майкл сразу заметил все эти ее особенности. Оценив ее по достоинству, он повернулся к жене.
— Да, да, дорогая, — спохватился он, — мы идем смотреть «Гигантов», потом съедим громадный бифштекс и посмотрим французскую картину.
— Все верно, — без особого энтузиазма согласилась она. — Такова наша программа на весь день. А может, тебе лучше самому погулять по Пятой авеню?
— Нет, что ты! — стараясь не обидеть ее, возразил Майкл. — Никакого желания.
— Ты все время пялишься на других женщин, — упрекнула его Фрэнсис. — Не пропускаешь ни одной во всем Нью-Йорке. Черт бы тебя подрал!
— Ах, да успокойся! — Майкл притворился, что шутит. — Мне нравятся только красивые. Ну а сколько красивых женщин в Нью-Йорке? Можно по пальцам пересчитать. Штук семнадцать, не больше.
— Нет, гораздо больше. И ты это прекрасно знаешь. Во всяком случае, об этом думаешь, куда бы ни пошел.
— Это неправда. Время от времени — может быть. Я смотрю на красивую женщину, если она проходит мимо. На улице. Да, признаюсь, я засматриваюсь иногда на красивых женщин, но только на улице… И то время от времени…
— Повсюду и везде, — не сдавалась Фрэнсис. — В любом месте, где бы мы ни были. В ресторанах, в подземке, в театрах, на лекциях, на концертах.
— Послушай, дорогая, — возразил Майкл. — Я смотрю на все: на женщин и на мужчин, на эскалаторы в метро, на маленькие, красивые цветочки в поле; хожу в кино. В общем, я изучаю, так сказать, вселенную.
— Ты посмотрел бы на свои глазки, когда ты время от времени изучаешь вселенную на Пятой авеню! — продолжала она осыпать его упреками.
— Послушай, Фрэнсис, я женатый человек, я счастлив в браке. — Он нежно прижимал к себе ее локоток, зная, что ей это нравится. — Я вполне могу стать примером для всего нашего двадцатого столетия. Счастливая супружеская пара — мистер и миссис Лумис.
— Ты это серьезно?
— Фрэнсис, крошка…
— Ты на самом деле счастлив в браке?
— Конечно, какие могут быть сомнения! — Майкл чувствовал, что все приятное воскресное утро идет насмарку, идет ко дну, как потерпевший катастрофу корабль. — Скажи на милость, какого черта мы об этом говорим? Какой в этом смысл?
— Мне самой хотелось бы знать.
Фрэнсис пошла быстрее, глядя только перед собой, и на ее лице ничего не отражалось. Так с ней бывало всегда, когда они ссорились или она чувствовала себя плохо.
— Я ужасно счастлив в браке, — терпеливо продолжал Майкл. — Мне завидуют все мужчины в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет в штате Нью-Йорк.
— Прекрати ребячиться! — перебила его Фрэнсис.
— У меня есть замечательный дом, — не слушал ее Майкл, — много хороших книг, имеется граммофон и куча друзей. Я живу в любимом городе, живу так, как мне нравится; я выполняю любимую работу, живу с женщиной, которая мне очень нравится. Если случается что-то хорошее, разве я не бегу, радостный, к тебе? А когда беда, разве я не плачу на твоем плече?
— Прекрати! — не сдавалась Фрэнсис. — Ты не пропускаешь ни одной женщины, проходящей мимо.
— Ну, это преувеличение!
— Ни одной. — Фрэнсис отняла у него свою руку. — Если она дурнушка, ты тут же отворачиваешься. Если она хотя бы чуть привлекательна, ты следишь за ней не спуская глаз шагов семь-восемь…
— Боже, о чем ты говоришь, Фрэнсис!
— Ну а если она в самом деле красива, так ты готов свернуть себе шею…
— Послушай, пойдем лучше чего-нибудь выпьем! — Майкл остановился.
— Мы только что позавтракали.
— Послушай, дорогая! — продолжал уговаривать ее Майкл, осторожно подбирая слова. — Какой чудный денек, нам обоим так хорошо — зачем портить себе настроение? Давай как следует проведем это прекрасное воскресенье!
— Оно было бы прекрасным, если бы только у тебя не было такого вида, словно ты умираешь. Тебе не терпится побежать за первой же юбкой на Пятой авеню.
— Пошли лучше что-нибудь выпьем! — снова предложил Майкл.
— Я не хочу пить.
— Но чего же ты хочешь? Ссоры?
— Нет, — ответила Фрэнсис с таким несчастным видом, что Майклу в самом деле стало ее жаль. — Нет, я не хочу ссоры. Не знаю, право, для чего я все это начала. Ладно, оставим! Давай хорошо проведем время, развлечемся!
Вновь взялись за руки и вошли в Вашингтон-сквер. Там молча гуляли среди детских колясок, стариков итальянцев в воскресных костюмах и молодых девушек в коротких юбках из шотландки.
— Надеюсь, сегодня будет хорошая, увлекательная игра, — начала Фрэнсис после долгого молчания точно таким доброжелательным тоном, каким разговаривала с ним за завтраком и в начале прогулки. — Мне нравятся игры футболистов-профессионалов. Нещадно лупят друг дружку и ничего, словно сделаны из железобетона. А как резко останавливают, валяют, возят по траве, — говорила она, чтобы заставить Майкла улыбнуться. — Это и впрямь захватывает!
— Хочу тебе кое в чем признаться, — с самым серьезным видом откликнулся Майкл. — Я никогда не прикасался к другой женщине. Ни разу. За все эти пять лет.
— Ладно, оставим.
— Ты мне веришь или не веришь?
— Оставим, оставим.
Они шли мимо длинных скамей, где не было ни одного свободного места, поставленных под раскидистыми, с густой листвой, деревьями городского парка.
— Я же стараюсь этого не замечать, — продолжала Фрэнсис, словно разговаривая сама с собой… — Стараюсь убедить себя, что все это чепуха. Мужчины вообще такие, вот я и говорю себе: пусть поймут, чего им не хватает.
— И женщины тоже, — подхватил Майкл. — В свое время я видел одну-две.
— Лично я даже не смотрела на других мужчин, — призналась Фрэнсис, по-прежнему шагая прямо и глядя перед собой. — После нашего второго свидания.
— Но ведь на сей счет не существует никаких законов.
— Мне становится ужасно не по себе, все нутро переворачивается, когда ты смотришь на проходящую мимо женщину. Я вижу в твоих глазах огоньки — точно так ты смотрел на меня в тот первый раз, когда мы встретились в доме Алисы Максуэлл. Ты стоял в гостиной, возле радиоприемника, в зеленой шляпе на голове, а вокруг очень много гостей.
— Да, помню эту шляпу.
— Тот же взгляд, — не останавливалась Фрэнсис, — и мне от него становится тошно. В результате я ужасно себя чувствую.
— Шшш, дорогая, прошу тебя, потише!
— Теперь, пожалуй, я выпила бы.
Молча пошли к бару на Восьмой улице; Майкл машинально поддерживал Фрэнсис за руку, когда переступали через бордюр, оберегая ее от несущихся автомобилей. Он застегнул пальто и шел, глядя на свои начищенные до блеска коричневые ботинки. В баре сели за столик возле окна; лучи нежаркого ноябрьского солнца проникали сквозь чисто вымытые стекла, в камине плясал шаловливый костерок. Официант-японец принес им тарелочку с солеными баранками и стоял со счастливым видом, радушно им улыбаясь.
— Ну, что ты закажешь теперь после нашего завтрака? — спросил Майкл.
— Наверно, бренди.
— Принесите курвуазье, — обратился Майкл к официанту. — Два курвуазье.
Тот очень быстро принес два бокала, и они, сидя на солнце, с удовольствием потягивали приятный напиток. Майкл, осушив бокал наполовину, выпил воды.
— Да, я смотрю на женщин, — признал он. — Ты права. Не знаю хорошо это или плохо, но я на них смотрю, и все тут. А если, проходя мимо, я на них не смотрю, то тем самым дурачу и тебя, и самого себя.
— Но ты смотришь на них с вожделением, словно всех хочешь поиметь, — Фрэнсис вертела в руках бокал с бренди. — Каждую… каждую…
— Ну, в какой-то мере это верно. — Майкл тихо разговаривал скорее с самим собой, чем с женой. — Ничего не могу с собой поделать, но это верно.
— Знаю. Потому мне и плохо.
— Еще бренди! — позвал Майкл официанта. — Еще два бренди!
— Для чего ты меня обижаешь, заставляешь страдать? Зачем тебе все это?
Майкл вздохнул, закрыл глаза, потер их осторожно кончиками пальцев.
— Мне просто нравится, как женщины выглядят. Больше всего в Нью-Йорке мне нравится то, что здесь полно женщин — толпы. Когда я приехал в Нью-Йорк из Огайо, это первое, что бросилось мне в глаза, — миллион чудесных, красивых женщин, везде, в любой части города. Я гулял по улицам с затаенным ожиданием, с трепещущим сердцем.
— Пацан ты. Обычные чувства незрелого мальчишки.
— Ну, что еще скажешь? Давай выкладывай. Теперь я стал старше, приближаюсь к среднему возрасту, у меня появился жирок, но все равно, мне нравится прогуляться часика в три по восточной стороне Пятой авеню, между Пятидесятой и Пятьдесят седьмой улицами. Они в это время все там — притворяются, что делают покупки, в своих меховых манто и умопомрачительных шляпках. Весь окружающий мир для меня сосредоточен в этих восьми кварталах: лучшие в мире меха, бесподобные наряды, самые красивые женщины, — сорят деньгами, ни о чем не жалея; холодно смотрят на тебя, хотят убедить, что ты их вовсе не интересуешь, когда проходишь мимо.
Официант-японец поставил два бокала на стол, все время улыбаясь, словно они его осчастливили на всю жизнь.
— Вы довольны? — спросил он у посетителей.
— Все просто чудесно, — ответил Майкл.
— Пара меховых манто да шляпки по сорок пять долларов за штуку! — фыркнула Фрэнсис.
— Дело не в манто. И не в шляпках. Все это лишь декорация для таких женщин. Нужно это понимать, а ты даже не желаешь слушать!
— Нет, желаю.
— Мне нравятся девушки из офисов: такие аккуратные, опрятные, в очках, бодрые, веселые, сногсшибательные; во всем знают толк, постоянно следят за собой. — Он смотрел на людей, проходивших там, за окном, по тротуару. — Меня восхищают девушки на Сорок четвертой улице во время ланча — актрисы, одевающиеся всю неделю за бесценок; они стоят у «Сарди» и оживленно болтают с приятными молодыми людьми, демонстрируя им свою неувядаемую молодость и жизнелюбие, притягивая к себе взгляды продюсеров. Я в восторге от продавщиц в «Мейси»: они оказывают тебе все свое внимание только потому, что ты мужчина, заставляя ждать покупательниц женщин. Отчаянно флиртуют с тобой, предлагая лучшие носки, интересные книги или новые иглы для граммофона. Все эти впечатления давно накопились во мне, я думаю об этом вот уже десять лет. Ты поинтересовалась этим, вот я тебе все и рассказал.
— Так давай, продолжай, — ободрила его Фрэнсис.
— Когда я думаю о Нью-Йорке, в воображении моем возникают девушки — множество разных девушек: евреек, итальянок, ирландок, полек, китаянок, немок, негритянок, испанок, русских; все они проходят перед моими глазами, словно на параде. Не знаю, может, я в этом оригинален или любой мужчина испытывает точно такие же чувства, как я, но в этом городе у меня такое ощущение, что я постоянно присутствую на пикнике. Мне нравится сидеть поближе к женщинам в театрах — рядом со знаменитыми красотками, которые затратили на свой туалет часов шесть, не меньше. На футбольных матчах люблю смотреть на молодых девушек с покрасневшими щечками, а когда наступает теплая погода, люблю смотреть на девушек в легких летних платьях. — Он выпил виски до конца. — Вот и вся история. Ты просила меня рассказать тебе об этом, помнишь? Да, я не могу ничего с собой поделать, — я смотрю на них. Да, я их всех хочу.
— Ты их всех хочешь, — повторила без особых эмоций Фрэнсис. — Сам признался.
— Ты права. — Теперь его заедала злость, и ему было наплевать, — зачем она заставила его при ней раскрыть душу. — Ты ведь затронула эту тему, так что нужно довести нашу дискуссию до конца.
Фрэнсис, допив бренди, сделала несколько лишних глотков.
— Но ты говоришь, что любишь меня.
— Да, люблю, но я их всех хочу, вот в чем дело. Ну да ладно, о'кей.
— Но ведь я тоже привлекательная женщина, — напомнила Фрэнсис, — нисколько не хуже их.
— Ты очень хороша, — искренне откликнулся Майкл.
— Разве я тебя не устраиваю? — Она умоляюще глядела на него. — Я — хорошая жена для тебя: отличная хозяйка, надежный друг. Я готова сделать для тебя все на свете!
— Знаю. — Майкл взял ее за руку.
— Тебе хотелось бы обрести свободу…
— Ша!
— Говори правду! — Она вырвала руку из-под его ладони.
Майкл постучал ногтем по краешку бокала.
— О'кей! — мягко подтвердил он. — Иногда у меня возникает такое чувство — потребность в свободе.
— Ну, в таком случае, — Фрэнсис с вызовом забарабанила пальчиками по столу, — как только ты скажешь…
— Не будь глупышкой! — Майкл резким движением пододвинул к ней свой стул и похлопал ее по бедру.
Она вдруг начала плакать, поначалу тихо, собирая слезы в носовой платочек, низко наклонившись над столом, чтобы ее состояния не заметили посетители.
— В один прекрасный день, — бормотала она сквозь слезы, — ты сделаешь решительный шаг…
Майкл молчал; наблюдал, как бармен медленно снимает кожуру с лимона.
— Разве не так? — хрипло вопросила Фрэнсис. — Ну, говори, не стесняйся! Разве это не входит в твои планы?
— Может быть, — рассеянно отозвался Майкл и отодвинул стул на прежнее место. — Откуда, черт подери, мне знать?
— Ты прекрасно все знаешь! — настаивала на своем Фрэнсис. — Ты же знаешь, — чего скрывать?
— Да, — помолчав, признался Майкл. — Знаю.
Фрэнсис сразу же перестала плакать. Еще два-три всхлипа в платочек, и она отложила его в сторону. По ее лицу теперь ни о чем нельзя было судить, — лицо как лицо.
— В таком случае сделай мне небольшое одолжение.
— Пожалуйста!
— Прекрати постоянно говорить о том, как хороша та или иная женщина. «Какие глазки, какие пышные груди, какая дивная фигурка, какой замечательный, глубокий голос!» — передразнивала она. — Можешь восторгаться ими, только про себя. Мне это неинтересно! Противно!
— Хорошо, прости меня, я только так отныне и буду поступать. — Он жестом позвал официанта.
Фрэнсис скосила на него глаза.
— Еще один бренди, — заказала она, когда тот подошел.
— Два, — поправил Майкл.
— Да, мэм; слушаюсь, сэр. — Официант пятился спиной назад.
Фрэнсис холодно смотрела на мужа через стол.
— Может, позвонить Стивенсонам? Сейчас так хорошо в деревне.
— Да, позвони!
Она встала со своего места и через весь зал пошла к телефонной будке. Майкл, наблюдая за ней, думал: «Какая все же она красивая женщина! Какие у нее замечательные, стройные ноги!»

свадебный наряд тибетки

вообще тибетцы небогаты. Традиционно у них девушка выходила не за одного парня - но и за его братьев, а то и за вдовца-свёкра сразу; только все вместе они могли ее обеспечить. Супружеский долг - по очереди: у порога очередной оставлял обувь, и остальные понимали - занято...
- Но теперь это редко; браки в основном моногамные. Не будем о грустном!
На свадебный наряд тибетская невеста может и не тратиться: положено, чтоб жених дарил перед свадьбой. (Головной убор, серебряные монеты в косы, амулеты с Буддой). - А остальное и родственники подкинут. Обычно ходят в самой непримечательной одежде - но к свадьбе наряжаются в национальное. Счастливый цвет - красный, потому украшения все с красными кораллами и агатом. Бусы надевают такие, что ими яка оглушить можно! Каждая бусина в три кило коралла (шея у красавицы по тибетским понятиям должна быть лебединая - дли-инная; на нее столько навешать можно)... Пояс с тяжеленным серебряным набором тоже в кораллах-агатах. Драгоценные коробочки для амулетов - гау крепятся прямо на головном уборе, ими можно интересно погреметь.
Перед тем, как наряжать, невесту моют в молоке, обтирают уксусом с солью. Сперва заплетают много тонюсеньких кос, потом их собирают в прическу. Накрывают красной же фатой, и выносят на руках: приехать должен дядя жениха по матери на белом коне - он доставит невесту и он же поженит (приглашенные ламы только ассистируют).

и гринписовское средство от медведей из Тибета

в горах, степях и дебрях Тибета водится много свирепых хищников: леопарды, серые и красные волки, медведи и снежные барсы. - Пожалуй, опасней всего для человека медведь: он очумён и хитер, и в отличие от ориентированных на привычную добычу кошачьих и собачьих, всеяден. То есть непрочь и от человечинки... А вот тибетцы - буддисты и убивать даже неразумную скотину для них грех. Как же отбивались от медведя?
- Друг и школьный учитель далай-ламы XIV-го Генрих Харрер, которому пришлось после бегства из английского плена провести в Тибете долгие годы, свидетельствует, что основным карманным средством от нападений медведей у тибетцев издавна была воздуходувная трубка, проходящая через коробочку с толченым перцем. - Только и всего!
Правда, нужно было суметь сперва подпустить медведя поближе, обдуть ему морду погуще - и тут же броситься прочь побыстрей.

ПОСЛЕДНИЕ КАРОЛИНГИ (Франция, конец IX в.). VIII серия

Глава III ПИР МЕЧЕЙ
1
канцлер Гугон поспешно прибыл в Андегавы с целым обозом своих клевретов. В удобных тележках катили премудрые канцеляристы, придворные крючки, всевозможные доки по части обходительных манер или роскошного стола.
Дивились: в цветении каштанов, в кипении лета город, славившийся весельем и многолюдьем, словно вымер. На окнах — ставни, на дверях — пудовые запоры. В тревожной тишине только и слышен заступ — горожане торопятся зарыть свое имущество.
Норманны высадились в устье Лигера! Их вождь Сигурд, обосновавшийся где-то в Дании и потому самочинно называвший себя королем данов, еще три года назад сорвал с франкского короля Карломана отступное — 12 тысяч золотых, обещав взамен не грабить нейстрийские берега. Теперь, узнав, что у франков новый король, он по какому-то варварскому праву потребовал повторения дани.
Еще на троицу андегавцы поймали норманнского лазутчика и сгоряча повесили, а теперь разбежались, страшась мести Сигурда.
Канцлер направил посольство к датскому королю и, не теряя времени, разослал гонцов к окрестным герцогам и графам, требуя войск. В ожидании результатов рассматривал дела, которые докладывал ему Фульк, новый нотарий.
С той осени, как императрица подарила его канцлеру, клирик Фульк приоделся, завел себе зрительное стеклышко в золотой оправе и на золотой же цепочке. Взор стал начальственным, сытым и еще более неуловимым.
— Что ты тут понакарябал? — брюзжал канцлер, отталкивая приготовленную для подписи грамоту. — Не копайся в мелочах, начинай прямо с чего-нибудь ошеломляющего. Например, так: «Богом хранимая держава наша — лучший край среди других краев мира! Только в ней процветают совершеннейший порядок, полнейшая справедливость и истиннейшая гармония…» Записал? И все в самой превосходной степени: superperfectissimo, plenissimo, plusquamveritando… Запомни: народ — это большая скотина, и, если ему не напоминать ежедневно, что его свинарник — это самый лучший из свинарников мира, он завтра же потребует благоустроенный хлев!
— Осмелюсь предложить, — изогнулся Фульк. — Не начать ли с восхвалений святой матери нашей церкви?
— Согласен! — Канцлер стукнул посохом. — Пусть свинарник сей она вызолотит хорошенько, пусть наполнит его ароматами своих курений, чтобы свиным дерьмом там даже и не пахло!
Он захохотал, колыхая чревом, а нотарий в тон ему похихикал, собрал документы и исчез. Канцлер отправился подышать свежим воздухом.
На старом, еще римском плацу, среди полыни и штабелей кирпича (лодыри андегавцы жалкую башню строят третий год!), шеренга новобранцев топталась, готовясь к стрельбе из лука.
Канцлер прошествовал вдоль строя, всматриваясь в ратников. Кривобокие, жалкие, лысые — господи, оскудела, что ли, франкская земля, из недр которой когда-то возникали могучие рати для королей? Из всей шеренги вот только этот, с левого края, отметил про себя канцлер, хоть и мешковат и вид простецкий, но мускулишки имеются.
Молодцеватый сотник в каске с петушиным гребнем мигом заметил, что внимание начальства обращено на крайнего в строю, и набросился на того:
— Как держишь лук? Почему колчан расстегнут?
Канцлер удержал его рвение и спросил, откуда новобранец.
— Из Туронского леса, ваша святость, — рапортовал сотник. — Олень сущий, оружие ему вроде граблей. Зовут Винифрид.
Канцлер, передав свой посох сотнику, взял у Винифрида лук. Ратники молча косились на его роскошную столу. Гугон попробовал тетиву и убедился, что она поет. Затем, послюнив палец, определил ветер и, выбрав стрелу, распрямил ее оперение. Поставил ступни на одну линию с мишенью, и стрела запела, расщепляя лозу. Ратники разразились хвалебным криком.
Гугон пришел в хорошее настроение. Еще бы — в молодости он сам был стрелком у императора Людовика! Велел раздать всем по денарию и милостиво коснулся плеча Винифрида.
— У него горе, — пожаловались за Винифрида товарищи, — какой-то сеньор из Самура забрал всю их деревню в крепостные.
Канцлер промолчал. Вот он, корень зла! Сеньоры, мало того что правдами и неправдами расхватывают земли и людей, — они добиваются себе иммунитетных грамот, и тогда поди призови их людей! Кивнул сотнику на Винифрида:
— Пусть и он стрельнет.
Получив лук, Винифрид встрепенулся. Сдвинул со лба непослушную прядь. Целиться не стал, зато трижды дунул на стрелу, чтобы не помешали ведьмины чары. Выстрелил — лоза оказалась рассеченной. Ратники ахали.
— Подай прошение, — хмуро сказал канцлер. — Я награжу тебя землей.
Слуга доложил, что военачальники собрались в крипте. Прибыл и Гоццелин, архиепископ Парижский.
— Его святость архиепископ! — раздраженно поправил канцлер. — Учишь, учишь, а толку никакого!
Крипта — нижний этаж древнего дворца, в котором сводчатые столбы напоминали ладони, подпирающие массивную толщу. Своды гранитным одеялом глушили шаги и речь.
Нотарий Фульк зачитал ответы герцогов и графов. Тот не мог явиться — не убран урожай, другой женил сына, третий жаловался на болезнь. При этом все ссылались на королевские грамоты минувших времен, по которым они не больше двух раз в году обязаны являться с войском, а это уже третий вызов…
— Вот они, сильные, за которых ты ратуешь! — вспылил Гугон, тряся герцогскими письмами перед лицом архиепископа Парижского. — А если норманны и три, и пять, и десять раз нападут?
Архиепископ Гоццелин, старичок веселый и очень дряхлый, молча жевал сласти, доставая их из парчового мешочка на груди.
Начальник ополчения доложил, что ратников собрано всего пятьсот человек. Прочих призвать не удалось — за них как за вассалов сеньоры предъявили иммунитет.
— Придумали словечко новое — вассал! — сердился канцлер. — И откуда взялось? «Вассал моего вассала, — передразнил он кого-то, кто говорит скрипучим, надменным голосом, — не есть мой вассал»!.. Все эти твои возлюбленные Конрады Черные и иже с ними, — снова напал он на Гоццелина, — растаскивают государство!
Архиепископ Гоццелин в кресле разогнулся, насколько позволял ему горб, и ответил неожиданно бодрым и звучным голосом:
— Они тебя не слушаются, потому что ты для них поп, и только. Доверь командование кому-нибудь из них, и ты увидишь…
Канцлер в гневе замахал руками:
— Это кому же? Не Кривому ли Локтю, этому тайному разбойнику? А может быть, скажешь, Эду, бастарду, который разбойник явный?
— А хоть бы и Эду. — Гоццелин отправил в беззубый рот очередную порцию миндаля. — Стареешь, Гугон, ей-богу, стареешь!
Канцлер спохватился, что военный совет слышит много лишнего, и распустил всех до утра. Проводил архиепископа, которого вели два юных послушника — светловолосый, будто ангел, и черный, как вороненок.
Тогда в давящей тишине крипты зашелестел голос нотария Фулька. Он осмеливался вновь напомнить о том, что есть надежнейший цемент, связующее средство, — святая наша матерь церковь. Дать только ей такую силу, такую власть, чтобы железом и огнем могла искоренять любое инакомыслие, любое своемудрие… Нет власти над умами, и оттого такой развал.
— Я сам епископ, — высокомерно прервал его Гугон, — и знаю, что должна делать церковь, а что не должна. Двести лет назад Карл Мартелл, чтобы отразить сарацин, отнял у галльской церкви все ее угодья и раздал своим ратникам, свободным землепашцам!
— Зато половину сарацинских трофеев он отдал церкви.
— Да, но прежде чем думать о раздаче трофеев, надо как-то победить. А времени размышлять уже нету. Пока мы сейчас заседали, вестник подал донесение прямо мне. Ты знаешь, я отправлял к Сигурду послов с согласием платить дань. А он велел им обрезать уши! Сказал: я, мол, грабежом у вас больше соберу.
Канцлер погрузился в глубокое раздумье, а Фульк уныло поигрывал золотой цепочкой от зрительного стекла.
— И, однако, ты, нотарий, прав, — очнулся от размышлений канцлер, — нас спасет либо церковь, либо никто. Только не так, как ты, скудоумец, предполагаешь. Бери-ка перо! Повелеваю: во всех монастырях, епископствах, приходах ударить в набат… Боже, сколько там монахов, клириков, послушников, служек всяких! И какие все здоровяки!
День кончился, оставив все свои заботы тяжким грузом на сердце. Отошли с поклонами нотарий, доместики унесли тазы, в которых омывалось тучное тело канцлера. Диаконы притушили свечи и удалились на цыпочках. Канцлер у одинокой лампады все молился о немыслимо грандиозной империи Карла Великого, которую предстояло сохранить.
А массивные своды давили, будто ладони столбов уж не выдерживали толщь. Игла вонзилась в сердце, отдаваясь болью, и Гугон закричал скорбно, как ягненок.

2
Колокола святого Эриберта надрывались. Звонари падали от усталости, их обливали водой, и они, повиснув на веревках, снова раскачивали медные языки.
В распахнутые ворота въезжали вереницы телег, стреноженные кони паслись на клумбах, ратники лежали у костров. Приор Балдуин в каске, которая сползала ему на нос, деловитый, как боевой петушок, раздавал приказания, распределял оружие и провиант. В базилике хор охрип и еле вторил заунывным мольбам органа, В канун Иоанна Предтечи прискакал всадник с повелением выступать. Люди закричали, заржали лошади, завизжали поросята в обозных фурах. Заплакали, провожая, монахини и поселянки. Колокола умолкли, лишь большой Хиль скорбно отмеривал минуты расставания.
Азарика, запыхавшись, прибежала из леса, где по просьбе Фортуната закапывала их книги и утварь. Свирепый Балдуин отпустил ей щелчок, и она принялась искать свою сотню.
У белой стены базилики грозно выстроился ряд всадников на добрых конях. Блестела чешуя их новенькой брони, развевались флажки на их пиках. Ликовали, предвкушая поход.
— Озрик, где же ты? Вот твой конь, твое оружие — выступаем!
Роберт соскочил с коня, чтобы помочь другу. Еще вчера, переругавшись с привратником Вельзевулом, который, как старый вояка, был им назначен в сотники, Роберт выбрал для Азарики броню — нетяжелую стеганку, обшитую надежной стальной чешуей. Помог подогнать седло и укоротить ремни на стременах.
— Да ты садился когда-нибудь на коня? Эх, Озрик, Озрик! К лошади надо подходить с головы, непременно справа. Этой рукой держи повод, а той берись за луку седла.
Азарика не без трепета подошла. Но конь почуял робость своего всадника и, повернув голову, коснулся ее щеки доброй шершавой губой.
— Ну, мы с тобой поладим! — сказала Азарика и взобралась в седло.
— Комар на слоне! — приветствовали ее появление вооруженные школяры. — Будешь падать — держись за хвост, ха-ха-ха!
Двинулись, под команду Вельзевула выравнивая ряд. Следом выполз обоз, плачущие женщины постепенно отстали. Школяры махали Гисле, которая никак не могла расстаться со своим тутором и шла за сотней до самого моста. Азарике подумалось, что, будь она женщиной, и ей бы вот оставаться там, у ворот, и ждать тревожно и бессильно… «Будь она женщиной»! Ей стало весело, и она засмеялась, заражая улыбкой едущего рядом Роберта.
Прибыли в Андегавы, где на забитой людьми и подводами площади у церкви яблоку негде было упасть. Солнце жарило напропалую, от людского пота и конского навоза стоял удушливый смрад.
Зачем-то стали ломать дома у церкви, взлетели клубы известки. В шеренгах передавали, будто канцлер обнаружил, что войску придется обходить церковь справа, а это недобрый знак!
Солнце палило, ожидание в седле делалось все мучительней. Азарике казалось: еще мгновение — и она свалится с коня под свист и хохот. Вдруг все подтянулись, зашевелились. Вдоль строя рабы несли походное кресло, в котором полулежал роскошно одетый клирик с повелительным выражением лица. Роберт толкнул Азарику:
— Смотри, это и есть сам Гугон, прохвост! Говорят, его удар хватил, но ничего, змей, отлежался!
— Свободные франки! — донесся голос канцлера. — Церковные и иные люди! Бог лишил меня телесного здоровья, но укрепил и благословил душевную силу. Я сам поведу вас в бой, и пусть, как говорит апостол, signum domini arma convincit — то есть знамение божье даст нам победу!
Азарика не слышала ничего. Раскаленная каска давила, панцирный пояс впился, как десяток клешней. Дергался, тянулся за травкой проголодавшийся конь. А церемониям не было конца — вынос мощей, благословение оружия… Наконец к вечеру под оглушительный трезвон воинство двинулось по Лемовикской дороге.
На повороте у родника, где громоздились большие серые камни, Азарика поняла, что больше собой не владеет и медленно сползает вниз. Верный Роберт спешился и, не обращая внимания на брань Вельзевула, снял товарища с седла, положил на траву.
Послышался скрип осей, фырканье мулов. Это был походный реликварий — повозка с мощами святого Эриберта, которые, по замыслу Гугона, были тоже двинуты в бой. Каноник Фортунат возвышался на облучке, правил. Завидев лежащую Азарику, остановил мулов.
— Привяжи-ка его коня к реликварию, — велел он Роберту, — а сам догоняй свою сотню.
Азарика отлежалась, встала, умылась водой, от которой ломило пальцы. Обратила внимание на большие серые камни. Вспомнилось: «Давай дружить… Тайник на Лемовикской дороге… Будем обмениваться весточками…» Запустила руку под камень, там действительно был какой-то узелок.
— Едем! — торопил каноник. — Мощи должны идти впереди, а не тащиться в арьергарде!
Азарика взобралась рядом на облучок, и каноник чмокнул на мулов, как заправский кучер. А она с любопытством развязала тряпку, в которой оказалась щепка, криво исписанная углем.
«Благородному Озрику от смиренной Агаты привет, — с трудом читались размазанные буквы. — Меня настоятельница продала в Туронский край. Прощайте, благородный Озрик, больше не увидимся никогда, поцелуйте руку его милости Роберту. Только я не Эрменгарда, это я придумала для красоты, я простая Агата. Да хранит вас бог!» И Азарику вновь охватила слабость.
— Что есть любовь? — вдруг спросила она Фортуната.
— А? Что? — встрепенулся каноник, убаюканный ровным бегом мулов. — Любовь? Ну как же — вершина жизни, утоление души, мужество расслабленных, кротость сильных… Доволен ли ты, хе-хе, своим седовласым учеником?
Долго ехали через лес, вершины которого шумели, предвещая непогоду. Задул пронзительный ветер. Каноник натянул на себя конскую попону и, нахохлившись, мурлыкал псалмы.
— Эй, духовное воинство! — раздался над ними голос, заставивший вздрогнуть. — Что это у вас, крестный ход, что ли?
Рядом ехал Эд вместе с улыбающимся Робертом. Близ дороги виднелась разбитая таверна, из которой слышались пьяные вопли.
— А что это за повозка? Не иначе, как осадное орудие необыкновенной силы! Так что же — катапульта, баллиста?
Фортунат не отвечал, и Эд спешился, пошел рядом с реликварием, держась за облучок.
— Воевать едешь, святой отец?
— Как видишь, — отвечал каноник из-под попонки.
— Что ж, у Гугона воинов, что ли, не хватает, если он погнал старцев да мальчишек?
Фортунат высунулся, щурясь на Эда.
— Раз уж могучие да сильные предпочитают отсиживаться в тылу, пойдем умирать мы — старцы да мальчишки.
— Красиво говоришь, старик! Но красиво умереть вам не удастся, потому что вашего Гугона расхлопают в первом же бою. Он и сам вас продаст за милую душу, и потащат вас, сирых, на чужбину.
— А ты на нас, сирых, будешь взирать откуда-нибудь с неприступного холма.
Эд хлестнул себя по сапогу плеткой. Некоторое время двигались молча. Азарика вдруг поймала себя на том, что вся так и подалась навстречу бастарду. И он в ответ смягчил лицо и даже ей кивнул. Она отвернулась, а сердце стучало, как мельничный пест.
— Да, — вызывающе сказал Эд, — я не иду с вашим Гугоном. Не желаю служить глупцам!
Фортунат рассмеялся и погладил бородку.
— Э, сынок! Послушай-ка. Я родился в год кончины Карла Великого и начал службу при его сыне — Людовике Благочестивом. Затем тридцать лет у нас царствовал Карл Лысый, а после него короли менялись, как ярмарочные маски: Людовик, Карломан, еще Людовик, наконец нынешний государь — Карл Толстый. И при всех были временщики, и каждый временщик слыл глупцом. Но всегда была жива родина и я ей служил!
— Родина! — проворчал Эд. — А что это такое?
— Вот этим-то ты и отличаешься от покойного отца. У тебя все я да я, а он все-таки за родину погиб на Бриссартском мосту!
Азарика с удивлением смотрела, как лицо у Эда становится печальным и беспомощным. Ей захотелось соскочить с реликвария и что-нибудь сделать, — например, подать ему напиться. И, видно, очень сильно ей это желалось, потому что он вдруг повернулся к ней и сказал с улыбкой:
— Споры спорами, а вам бы, пока не поздно, поворачивать к святому Эриберту, мы вас проводим. Дело ведь не шутка.
И глаза у него были безжалостные, точно у коршуна, а улыбка беззащитная, как у ребенка!
— Я пойду туда, куда обязывает меня совесть, — каноник подобрал вожжи, — а ты как знаешь, только запрещаю тебе брата делать дезертиром.
— Тогда вот что. Я буду за вами следовать поблизости. Как норманнские мечи посекут ваши орари и кадильницы, я приду на помощь. Не Гугону, а вам!
Из загаженной таверны с гоготом вывалилась компания бражников, повскакала на коней. Азарика с ужасом узнала белобрысых близнецов — Симона и Райнера, их вороватых оруженосцев. А вот и мерзкий аббат — панцирная стеганка напялена на замусоленную рясу, на голове красуется соломенная шляпа с петушьим пером. Аббат горланил:
Шел монах к своей милашке,
К полведерной своей фляжке!

— Молчи, церковная кочерыжка! — поддал ему Райнер.
— И это твоя армия? — грустно спросил каноник у Эда.
Азарика взглянула на Эда, и вдруг ей снова почудилась пасть грифона, извергающая ржавое пламя. В глазах все закружилось. «Justitio! Veritas! Vindicatio!» — отбивал молот в мозгу. Рука непроизвольно вытащила из ножен меч и бессильно разжалась. Лезвие звякнуло о придорожный камень.
Эд поднял меч Азарики и молча положил рядом с ней на облучок. Вырвал у Роберта повод, вскочил в седло и ускакал, не прощаясь, а за ним вся его кавалькада…

АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ