January 30th, 2018

сребряный оклад Евангелия боярина Федора Кошки (1392)

- во-первых строках - что такое оклад Евангелия? - Это драгоценная обложка, даже скорее суперобложка Книги.
Во-вторых, на что он похож? - Четвероугольный. Тяжелый. Как земля в старом представлении: Небо круглое, Земля квадратная:)
Оклад позолочен, но и в конце XIV века, и в начале XXI ясно с виду, что он серебряный. Боярский - не царский (царские богаче, с самоцветами). Федор Андреевич Кошка, московский боярин, служил всю жизнь дипломатом - ездил послом в Орду, вел мирные переговоры с республиканским Господином Великим Новгородом... Умер в 1407. Когда родился, незнаем...
Это фамильная реликвия, родовая ценность.
Оклад серебряный, но изукрашен дивно. Сочетает разные виды ювелирной техники - литье, чеканка, зернь, эмаль, скань. Скань - это напаянные на драгоценную поверхность узорные проволоки из злата или серебра. На окладе они плетут-образуют легкую ткань привольного и густого травного мира, заполняющего весь четвероугольник. А в мире - голубые эмалевые "окошки" в Небо, в которых - Господь Иисус Христос на престоле с Богоматерью и Святым Иоанном Златоустым, ниже, в медальонах - святые покровители боярина и его семьи, округ - шестикрылатые серафимы в фигурных квадрифолиях, полуфигуры Апостолов в арках-киотах. А по четырем углам пишут Евангелия от Духа Свята в многопрофильных островерхих "часовенках"-кивориях четыре евангелиста - Иван, Марк, Матфей и Лука.
- Такой вот малый, но великий мир. Вселенная. По краю он окован скромной надписью: «В ле[то] 6900 (- от сотворения мира. В 1392 от Рождества Христова. - germiones_muzh.) м[еся]ц(а) м(а)рт(а) индикта 31 оковано бы[сть] е[уангели]е се при велицем князе Вас[и]льи Дмитриевич(и) Всеа Рус(и) при пре[ос]в[я]щ[ен]н[о]м Киприя[не] митрополи[те] Киевском Всея Ру[си] повеленьем раб(а Бо)жья Федора Андреевич[а]».

как "атрибутировали" сабли на Московской Руси

в старину на Руси саблю определяли по:
1. материалу – простая сталь, демешковая (сварной дамаск) или наиболее ценный (литой) булат. Красный, синий. По фоткам вы вряд ли это определите, даже в витрине невсегда заметно. Иногда надо лимоном брызнуть или подышать:)
2. по типу клинка (его называли «полоса») – «выков» турский, черкесский, кизилбашский, литовский, угорский, немецкий, ширинский, московский… Это тоже непросто различить. В общем смысле турецкая по типу сабля – широкая с «углом» в точке удара и с расширением-елманью на конце у жала (называется она «килидж»); персицкая – узкая с крутым выгибом в нижней трети («шемшир»). Но знаменитая широкая сабля Мстиславского с елманью должнабы тогда называться турским выковом – а определена в «памяти» Оружейной палаты как выков ширинский (Крым). Венгерский и польский типы тож схожи… - Тонкостей много. Черкесский выков – с граненым штыковым жалом, пробивать кольчуги. Тавризский – очкрасивая сабельная полоса с вольным и сильным изгибом, с плоской елманью в виде острого листа. Чтоб выбрать «свой» выков сабли, по-хорошему нужно пробовать наукол и навзруб, на развес и на вес, на взмах, на свет… Оружие неоценимо ни вприглядку, ни музейно-коллекционерским путем; оно - для прикладного воинского искусства.
3. по «делу» - месту изготовления. Часто не совпадало с выковом. Турское дело, московское дело – а выков иной. Когда «памяти» составлял дьяк-подьячий - несабельный специалист, он мог напутать «дело» с «выковом». – И нынешние энтузиазты тоже путают. Но вы не путайте.
(В современной оружейной науке «нацкультурную» принадлежность сабли определяют по ее «прибору», монтировке – рукояти и ножнам. - И в этом есть свой смысл. Именно тип рукояти и способ ношения, определяемый подвесом и ножнами, в конечном счете важен для специфики применения оружья).

ПОСЛЕДНИЕ КАРОЛИНГИ (Франция, конец IX в.). VII серия

зажмурив глаза, она выбралась на монастырский двор и услышала, как вокруг кипит, щелкает, перекликается многоголосый мир. Ветерок обвевал лицо, и, словно шелуха, облетели мразь и гнусность подземелья. Обессилев, она опустилась среди нищих напротив портала базилики.
Большой Хиль возвестил конец службы. «Где ты был, громогласный, — подумала Азарика, — когда в Забывайке так не хватало хоть весточки с воли?» Народ повалил из храма. Подбежали Фарисей и Иов-на-гноище. Их, оказывается, приор выпустил давно, чтобы они пели в хоре на троицу. Сердобольный Иов ронял слезы, гладил Азарику по волосам, которые у нее слиплись и торчали подобно иглам у ежа.
— Пойдем на кухню, — звал Фарисей, румянец которого не поблек и после Забывайки. — Там Авель отъедается с утра.
Но она спешила в келью Фортуната, где, она знала, найдется ей место привести себя в порядок. Школяры убежали, а она набрала в легкие вольного ветра, готовясь встать.
И в изумлении застыла, схватившись за траву. Рядом присел тот — сияющий воин из ее снов! Этакий светлый великан с непокрытой головой, видавшая виды кольчуга вспучилась под напором мышц. Улыбка раздвинула бородку на обветренном лице.
— Скажи, братец, — обратился он к Азарике, — отец Фортунат не в храме?
Азарика только и нашла в себе силы покачать головой. Незнакомец оглядел ее с состраданием. (Боже, грязная, вонючая, да и одета в мешковину!) Встал, поднялся в базилику и через малое время вышел, обмакнув пальцы в чашу со святой водой.
Направился к воротам, видимо, в сторону кельи Фортуната. Безотчетная сила подняла Азарику, заставила следовать издали, зачем-то прячась за каштаны. Отмечала подробности: воинская рубаха — сагум — поверх кольчуги, тесная, с чужого плеча. Обтрепалась, висит неподшитой бахромой… Ай-ай!
А незнакомец шел, улыбался — то ли своим мыслям, то ли солнечному дню. Сорвал травинку и жевал, как мальчишка. У Азарики же все напряглось, будто она парус, который распирает ураган.
Он прошагал через мостик под шелестящий кров рощи и скрылся в домике Фортуната. Азарика присела унять колотящееся сердце. Великолепный закат за рекой облекал себя в пурпурные ткани. Птаха над головой щелкала, что было мочи.
Не в силах более сдерживаться, Азарика перебежала мостик и тоже вошла в келью. Там, заполнив собою тесноту, стоял на коленях могучий незнакомец. Фортунат сморщенной ручкой трепал его льняную челку.
— Ну как я тебе дам отпущение? — укоризненно говорил каноник. — Опять ты что-то натворил, на этот раз в Туронском лесу… Говорят, ты мельника убил. Мне стыдно, когда спрашивают: Эд, бастард, не мой ли духовный сын!
Азарика не сразу поняла, что произошло. «Не может быть!» — все завопило в ней, заскрежетало. Словно тысячи омерзительных бесов в мгновение ока пронеслись сквозь бревенчатые стены мирной кельи. И все умолкло.
Бастард поднялся с колен, отстранив Фортуната.
— Убил, так недолго и покаяться, — зло усмехнулся он. — А не хочешь, не надо, бог простит и так. Но ко двору просить бенефиций, как ты советуешь, не поеду. Что мне бенефиций? Мою ненависть и царством не утолишь.
Азарика схватилась за изразцовую печь, тьма заполнила вселенную.
— Озрик! — Донесся из тьмы голос Роберта. Оказывается, он тоже тут. — Брат, гляди, вот это и есть мой Озрик!
Тогда приблизилось лицо, ясное, как в пролетевших снах. Улыбающееся человечно, только чуть тронутое горечью или обидой. И голос, звучный и резкий (тот, что в Туронском лесу!):
— Знай, мы, Робертины, вечно твои друзья!
Азарика вырвала руку, которую уже взял бастард, и выбежала из кельи, слыша успокоительные слова каноника:
— Оставьте мальчика, дети мои. Он ведь только что из сатанинской дыры…
С размаху упала в заросль, но там оказалась стрекучая крапива. Села, дрожа, потирая голые локти. Соловей вкрадчиво пощелкал и, осмелев, пустился высвистывать трели. И этого было достаточно, чтобы слезы прорвали плотину оцепенения, и Азарика повалилась, уже не разбирая, где крапива.

7
Маркграфиня Манская пришла в восторг от Часослова и заказала теперь Псалтырь. Приор мигом вспомнил об Озрике и даже явился в дормиторий осмотреть его пальцы и смазать козьим жиром.
— На Забывайку не обижайся, — сказал он. — Конечно, там не райские кущи, но ведь и ты, юноша, хорош гусь. К девицам с песнями ездить! В мои времена знаешь как за это наказывали? Привяжут за ноги к балке и висишь, пока зенки лопаться не начнут.
Азарика сослалась на шум в книгописной палате, где недолго наделать ошибок. И ей было позволено писать у Фортуната.
Теперь по вечерам, сменив лучину на ровный свет свечи, которая выдавалась только для книгописания, они с каноником становились за аналои перьями скрипеть. За полночь, убедившись, что все вокруг спокойно, Фортунат запирал дверь и, отложив недописанный лист Псалтири, вытаскивал из тайничка другую рукопись.
Это была Хроника, которую каноник вел по секрету от Балдуина, так как приор полагал, что толковать события может лишь он сам как начальник и безошибочный судия.
Раскрывая книгу, Фортунат вздыхал, кланялся распятию. Но едва лишь брался за перо, как уж не замечал ничего вокруг. Перечитывал написанное и чем ближе подходил к нынешним дням, тем становился грустней и задумчивей. Макал перо, стряхивал с него каплю и записывал очередную горестную повесть.
А затем приходил вновь в доброе расположение духа и запевал старинный канон Алкуина:
Белым светом сияй, лилия, в дальних полях.
Славным венком укрась голову девушки чистой.

За оконцем, затянутым пленкой от бычьего пузыря, неспешно шествовала ночь. В лесу ухал филин, на реке кто-то не то тонул, не то бранился. А в келье уютно трещал сверчок, попахивало свечным воском.
— Ну-ка, Озрик, — учитель время от времени отходил от аналоя и присаживался отдохнуть, — давай-ка поупражняемся. Что есть жизнь?
— Радость для счастливых, печаль для несчастных, ожидание смерти.
Уж это-то она знала назубок — диалог Алкуина с Пипином, по которому когда-то учился и ее отец!
— А что есть смерть?
— Неизбежный исход, слезы для живых, похититель человека…
— Что есть человек?
— Раб смерти, мимолетный путник, гость в своем доме.
— Как поставлен человек?
— Как лампада на ветру…
Но вот зоркий Фортунат подметил отражение внутренних бурь на благонравном лице ученика и прервал размеренный ток диалога:
— Говори.
Ученик замкнулся, насупился, как всегда бывает, когда он не в себе. Затем вдруг выпалил:
— Ну, а если… если я лампада на ветру, если раб лишь смерти, зачем тогда жить?
Фортунат сгорбился, заложив пальцы в пальцы. Что ему ответить? Господь терпел и всем велел? Или что если каждому дать волю прекратить свою жизнь, то тут же прекратится и весь мир? А ученик, поднаторевший в школьных силлогизмах, тут же и спросит: зачем же он вообще, ваш мир, в котором даже бог должен терпеть?
— А ты, сын мой, сам как думаешь — для чего жить?
— Чтобы мстить, — глухо сказала Азарика.
Каноник откинулся на спинку кресла, прикрыл руками глаза. Настало время созреть детской душе, а какие-то злые осы успели проникнуть во взращенный им пчельник!
Осторожно заговорил о том, что жизнь Озрика еще только началась, кому же мстить? Вот, например, Эд, именуемый бастардом…
И ученик, чего за ним никогда не водилось, осмелился прервать речь наставника:
— Вы… вы отпустили ему грехи?
«Так и знал, что это от Эда, от его безумных речей!» — подумал Фортунат.
— Понимаешь… как бы это тебе точней объяснить… Он лют, потому что среди лютых живет. Нет, нет! — вскричал каноник, видя, что взбунтовавшийся ученик снова хочет возразить. — Выслушай меня! Ведь чтоб понять, надо узнать человека…
Он отпил глоток из склянки с бальзамом.
— Я был капелланом его отца. Тот был еще почище — Роберт, по прозванию Сильный. Из простых ратников, а дослужился до герцогского жезла. Но жесток был тот герцог, ах, жесток!
Фортунат перекрестился.
— И своеволен без удержу! Раз, в канун пасхи, явился ко мне на исповедь. А сам весь в крови, прямо с какой-то очередной резни. Я увещеваю — поди, мол, сперва умойся! А он — весь в запале после боя — занес надо мной меч. Отпускай, говорит, грехи, не то изрублю!
Старик сокрушенно вздохнул:
— Что поделать! Но народ его уважал. При нем стало спокойнее, и норманны угомонились. Зато царствующие Каролинги платили ему злобой. Примером неустанного действия герцог мешал их ленивому житию.
Каноник перелистал Хронику, вчитываясь в некоторые места. Затем, видя, что ученик хоть и поглядывает, как волчонок, но слушает прилежно, продолжал:
— Каролинги подкупили сеньоров из числа тех, кому Роберт прищемлял хвосты, а сами послали гонца к норманнам. На Бриссартском мосту норманны устроили засаду, и, когда Роберт столкнулся с ними, бойцы покинули своего командира… Теперь его сын Эд, он же во святом крещении Эвдус, Одо или Одон, по-разному на разных наречиях, он еще имеет какое-то — не божеское, так хоть людское право мстить! Но знай — каждая месть рождает ответную, множатся случайные жертвы, распря нарастает, как кровавый ком… А не лучше ли в один прекрасный день всем все забыть и возлюбить друг друга?
И увидел, что ученик снова замкнулся. Скрипит себе пером, а что творится в его незрелой душонке?
Что-то в нем есть ранимое, давнее… Откуда вообще канонику знать, что было с его учеником до того дня, как он, изнеможенный, постучал в его келейку? И что ему тогда все эти школярские пустяки: «Что есть зима?» — «Изгнание лета». — «Что есть лето?» — «Краса природы…»
— Идите почивать, отец, — предложила Азарика.
Фортунат отказался и, приободрившись, снова взялся за перо. Однако вскоре клюнул носом, и перо, выпав, испачкало лист.
Тогда Азарика отвела его на приготовленную постель. Сама отправилась на ночлег в сени, где сушились на зиму дрова и вкусно пахло смолой. Во тьме скрипел сверчок, сон не шел, и хотелось куда-то лететь, врубая в воздух зудящее тело.
«Чтобы понять человека, — звучали слова учителя, — надо узнать его». Кто-то убил отца бастарда, потом бастард убил ее отца… Зло рождает зло, но значит ли это, что любовь рождает любовь?
Он тоже был нищим, он тоже был презренным, он и сейчас гоним и бесприютен… Быть может, надо просто взять его за руки, встретить его взгляд, который почему-то считают бешеным, и, сняв его сагум, сесть у очага с иглой…
И вскочила на своей поленнице, ударив себя в лоб. Мерзавка, да как же ты могла! Justitio! Veritas! Vendicatio! Забыла и отца, и доброго Гермольда, размякла перед улыбкой убийцы!
Долго пила из кадушки. Обнаружила, что старик забыл припрятать Хронику, ахнула. Высекла огонь, вздула лучину, нашла тайник. Прежде чем захлопнуть рукопись, прочла на недописанной странице:
«Мир непривычен людям так же, как в другие времена им непривычна война. Никто не дивится при слухах об убийстве, никто не горюет при вести о грабежах. Земледелец не хочет пахать, говорит: „Зачем? Чтобы пришел кто-нибудь и урожай присвоил?“ Мать не хочет рожать дочерей: „Зачем? Чтобы они достались супостату?“ Нет короля, а есть королишка. Нет страны, а есть вертеп безначалия».
И на полях приписка старческой мелкой скорописью: «Боже, просвети мою скудную голову!»

АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ