January 28th, 2018

ДЖОВАННИ ВЕРГА (1840–1922)

ПЕЧНОЙ ГОРШОК

а теперь пришла очередь рассказать о Печном Горшке. Это большой чудак, который выделяется среди многих дурней на ярмарке, и каждый прохожий высмеивает его на свой лад. Это прозвище он заслужил по праву, потому что сначала господь бог, затем жена заботились, чтобы у него в доме всегда был горшок с едой, а он назло куму, дону Либорио, ел и пил лучше самого короля.
Тому, кто никогда не страдал ревностью, — да избавит и освободит нас святой Исидоро от этого порока, — и всегда пребывал в блаженном покое, а потом вдруг вздумал сойти с ума, уготовано место на каторге.
Печной Горшок захотел во что бы то ни стало жениться на Венере, хотя он не был королем, и у него не было королевства, и он должен был рассчитывать только на собственные руки, чтобы заработать на хлеб. Напрасно его мать, бедняжка, говорила ему:
— Оставь в покое Венеру, она тебе не пара. Она прикрывает мантилькой только половину головы и выставляет ногу, когда идет по улице. Старики знают больше нас, и нужно слушаться их для нашего же блага.
Но у него постоянно стояли перед глазами эти туфельки и эти плутовские глаза под мантилькой, искавшие мужа; вот почему он и женился на ней, не послушав добрых советов, и мать ушла из дома, прожив в нем тридцать лет, потому что свекровь и невестка вместе очень походили на кошку с собакой. Невестка своими медовыми губками столько наговорила свекрови и так себя с ней вела, что несчастная старая ворчунья оставила поле боя и ушла умирать в какую-то лачугу. Между мужем и женой возникали даже споры и разногласия всякий раз, как нужно было вносить ежемесячную плату за эту лачугу. Когда же наконец страдания бедной старушки кончились и сын, услышав, что к ней понесли святые дары, прибежал в лачугу, он не получил благословения и не услышал последнего напутствия из уст умирающей, которая лежала с плотно сжатыми губами и изменившимся лицом в полутемном углу домишка. Только ее глаза сохранили еще живое выражение и, казалось, хотели многое сказать ему.
Кто не почитает родителей, тот накликает на себя беду и плохо кончит.
Бедная старушка умерла от огорчения, что жена ее сына избрала дурной путь; и бог в милосердии своем позволил ей уйти из этого мира, унося с собою в другой все, что у нее накопилось против невестки, которая знала, как у старушки болело сердце за сына. Едва сделавшись полновластной хозяйкой в доме, без узды на шее, Венера так повела себя и такого натворила, что люди с тех пор называли ее мужа только по прозвищу. Когда ему случалось его услышать и он отваживался пожаловаться жене, она ему говорила: «А ты уже и поверил?» Этого было достаточно, и он был доволен, как в пасхальный праздник.
Так уж он был устроен, бедняжка, что до сих пор никому не сделал зла. Если бы он увидел все своими собственными глазами, то и тогда бы не поверил, клянусь присноблаженной святой Лючией. К чему было портить себе кровь? В доме царил мир, достаток и в придачу здоровье, потому что кум, дон Либорио, был врачом. Чего же еще недоставало, боже правый? С доном Либорио они все делали сообща: на арендуемой земле держали загон, в котором находилось около тридцати овец, арендовали вместе луга, и слово дона Либорио являлось гарантией, когда они скрепляли сделку у нотариуса. Печной Горшок приносил Либорио первые бобы и первый горох, колол для кухни дрова, давил виноград на точиле. И у него самого всего было вдоволь: и зерна в кладовой, и вина в бочке, и масла в горшке; его жена — кровь с молоком — щеголяла в новых туфлях и в шелковых платочках. Дон Либорио лечил бесплатно семью Печного Горшка и даже крестил его ребенка. В общем, они жили одним домом; Печной Горшок называл дона Либорио «синьор кум» и трудился на совесть. Уж тут-то его не в чем было упрекнуть. Он заботился о процветании своем и синьора кума, а тот тоже соблюдал свою выгоду, — все были довольны.
И вот случилось так, что этот ангельский мир вдруг всего за один день, за одну минуту, превратился в ад. Как-то крестьяне, работавшие в поле, с наступлением вечера пошли побеседовать в холодок и случайно стали перемывать косточки Печному Горшку и его жене, не заметив, что он заснул поблизости за изгородью, так что никто его не видел. Недаром говорится: «Когда ешь, закрой дверь, а когда говоришь, осмотрись хорошенько».
На этот раз, видно, сам черт расшевелил мирно спавшего Печного Горшка и шепнул ему в ухо оскорбительные слова, говорившиеся по его адресу и глубоко запавшие ему в душу.
— Этот козел Печной Горшок, — говорили крестьяне, — подбирает объедки дона Либорио! Ест и пьет в грязи! И жиреет, как боров!
Ну что особенного случилось? Что взбрело на ум Печному Горшку? Он вскочил, ничего не сказав, и бегом бросился к деревне, будто его укусил тарантул; он ничего не видел вокруг, а трава и камни казались ему окрашенными кровью. На пороге своего дома он встретил дона Либорио, который спокойно шел своей дорогой, обмахиваясь соломенной шляпой.
— Послушайте, синьор кум, — сказал ему Печной Горшок, — если я еще раз увижу вас в моем доме, как бог свят, я вам покажу, где раки зимуют!
Дон Либорио посмотрел ему прямо в глаза, как будто тот говорил по-турецки, и ему показалось, что в голове у Печного Горшка помутилось от жары, так как трудно было представить, что Печному Горшку вдруг пришло на ум ревновать, после того как столько времени он на все закрывал глаза и был славным малым и самым лучшим мужем, какого можно сыскать на всем белом свете.
— Что с вами сегодня, кум? — спросил дон Либорио.
— То, что если я еще раз увижу вас в моем доме, как бог свят, я вам покажу, где раки зимуют!
Дон Либорио пожал плечами и ушел посмеиваясь. Печной Горшок вошел в дом с выкаченными глазами и повторил жене:
— Если я еще раз увижу здесь синьора кума, как бог свят, я ему покажу, где раки зимуют!
Венера, подбоченясь, принялась ругать и оскорблять мужа. А он, прижавшись к стене, только кивал головой и молча стоял на своем, как рассерженный бык. Ребятишки расплакались, видя эти новости. Наконец, чтобы избавиться от него, жена схватила кол и выгнала его из дома, приговаривая, что в своем доме она вольна поступать так, как ей заблагорассудится. Печной Горшок не мог больше работать в поле, постоянно думал об одном и том же и лицом походил на василиска, так что никто его не узнавал. В субботу он воткнул лопату в борозду до наступления сумерек и ушел, не получив денег за недельную работу. Жена, видя, что он вернулся без денег, да еще на два часа раньше обычного, начала снова ругать его и хотела послать на рынок за солеными анчоусами, потому что она чувствовала как бы занозу в горле. Но он не захотел никуда идти, взял дочку к себе на колени, а она, бедняжка, не смела пошевельнуться и тихонько всхлипывала, боясь, что папа ее накажет, — такое было у него лицо. В этот вечер в Венеру сам черт вселился, и черная курица на насесте не переставала клохтать, словно предвещая беду.
Дон Либорио обычно заходил к ним после осмотра больных, прежде чем идти в кафе, чтобы сыграть партию в тридцать шесть. Вечером Венера объявила, что надо попросить врача пощупать ей пульс, потому что весь день она чувствовала озноб, который вызывал у нее боль в горле. Печной Горшок сидел тихо, не шевелясь. Но как только он услышал на безлюдной улочке спокойные шаги доктора, который устал после визитов к больным и шел медленно, тяжело дыша из-за жары и обмахиваясь соломенной шляпой, Печной Горшок взял кол, которым жена выгнала его из дому, когда он надоел ей, и встал за дверью. К несчастью, Венера ничего не заметила, так как в это время она вышла на кухню подбросить охапку дров под кипящий котел. Едва дон Либорио переступил порог, как его кум поднял кол и нанес ему такой сильный удар по затылку, что убил на месте, как быка, так что уже не понадобилась помощь ни врача, ни аптекаря.
Вот как случилось, что Печной Горшок угодил на каторгу.

древнеримский апотропейный амулет-медальон в виде шлема из янтаря (II - III вв. н.э.)

каюсь: несмотря на все потуги скромности, я гигантоман. Мне бы всё короны империй, златые королевские сальеры, перстни с рубинами, сапфиры с Пантократором... Вот вам недорогая безделка. Но трогательная. Амулетик из древнего Рима.
Маленькая подвеска - выточенный из оранжевого янтаря шлем гладиатора с гребнем и решетчатым забралом. Сделано простенько, стилизованно, - но с любовью. Отверстия забрала изображены бороздками крест-накрест, нащечники только обозначены. В гребешке - круглое отверстие для цепочки или нити. Вещица ориентирована и даже вытянута вертикально, что характерно для подвески. Отполирована.
Она просвечивает: янтарная ведь. Сквозь этот оберег-апотропей видны все мысли, все чувства:)
Девушка или матрона, которая его носила, хотела полной защиты от бед (потому и выбрала гладиаторский шлем - у военного нет такого забрала). Мы знаем, на земле такой защиты не бывает. Но она хотела... А может, это был мужчина? - Ну, тогда и он простак, симплекс первой руки. Трудно им, наверное, жилось в древнем Риме. Но даже едкий Марциал, и тот признал: хороший человек всегда простак. - Новичок в мире.
Желаю вам счастья.

ПАТРИК УОДИНГТОН (1912-1973)

ЗАТЕРЯННАЯ УЛИЦА

Марк Джирондин так давно служил в регистрационном секторе технического отдела муниципалитета, что мог в любой момент мысленно нарисовать план города со всеми его площадями, перекрестками, тупиками и извилистыми переулками, не пропустив ни одного.
Никто во всем Монреале не обладал такими познаниями. Марк мог бы заткнуть за пояс добрый десяток полисменов и водителей такси. Ходил он по городу редко, поэтому едва ли по-настоящему знал те улицы, названия которых мог декламировать без запинки, как заклинания. Он просто знал, что они существуют, помнил, где находятся и как расположены, а этого было достаточно, чтобы слыть знатоком своего дела.
Никто не сомневался в том, что он лучше других разбирается в картотеке, где подробнейшим образом описаны все улицы города.
Именно к нему приходилось обращаться со всякими срочными вопросами всем этим аристократам — инженерам, инспекторам водохозяйства и прочим специалистам. Они, может быть, и презирали его, мелкого служащего, но обойтись без него не могли.
Хотя его работе, безусловно, не хватало увлекательности, Марк все же предпочитал проводить время в конторе, а не в квартире на Авн-стрит (идущей с севера на юг от Шербрук-ист до Сент-Катарин), где шумели и ссорились соседи и непрерывно ругалась хозяйка. Однажды он попытался объяснить смысл своего существования соседу Луису, но успеха не добился. Луис, когда до него дошло, в чем дело, стал над ним подтрунивать.
— Значит, улица Крэг упирается в Блюри, а Блюри переходит в Парк, ну и что? Есть из-за чего шум поднимать!
— Сейчас я вам объясню, — отвечал Марк. — Скажите мне сперва, где вы живете.
— Ты что, очумел? На Авн-стрит, где же еще?
— Откуда это вам известно?
— Откуда мне известно? Так ведь вот он я, здесь. За квартиру я плачу или нет? Почту сюда получаю?
Марк отрицательно покачал головой, глядя на собеседника со снисхождением.
— Это еще ничего не доказывает, — проговорил он. — Вы живете здесь, на Авн-стрит, потому, что именно так записано в моей картотеке, хранящейся в городском управлении. И почта доставляет вам письма на этот адрес потому, что так указано в карточке. Если бы на карточке не было этой записи, ни вы, ни Авн-стрит не существовали бы. Это, друг мой, высшее достижение делопроизводства.
Луис вышел из комнаты возмущенный.
— Попробуй-ка скажи это хозяйке, — недовольно проворчал он.
Марк продолжал делать свою неприметную работу. Промелькнуло его сорокалетие, вереницей тянулись однообразные дни. Одну улицу переименовали, другую построили, третью расширили — все это самым тщательным образом заносилось на карточки.
А потом произошло событие, которое совершенно выбило его из колеи и расшатало до основания привычный мир конторских шкафов.
Как-то в августе, выдвигая один из ящиков, Марк почувствовал, что ящик не поддается. Просунув руку поглубже, он обнаружил, что у задней стенки ящика застряла карточка и мешает открыть его. Он с трудом вытащил старую рваную карточку, на которой можно было разобрать надпись: «Улица Зеленой Бутылки», сделанную по-английски и по-французски.
Марк уставился на нее с удивлением. Ему никогда не приходилось встречать названия, даже похожего на это. Наверное, улица теперь называется по-другому — как-нибудь более современно. Он еще раз внимательно перечитал надпись и, не теряя надежды, пересмотрел главную картотеку. Там ничего не оказалось. Тщательно и не спеша он вновь обследовал ящики один за другим. Ничего. Решительно ничего.
Он еще раз пристально всмотрелся в карточку. Нет, он не ошибается. Последняя проверка этой улицы проводилась по картотеке пятнадцать лет, пять месяцев и четырнадцать дней тому назад.
Когда до Марка дошел весь ужас случившегося, он выронил карточку и тут же поднял ее, испуганно оглядевшись по сторонам.
Итак, улицу потеряли, о ней забыли. Больше пятнадцати лет существовала она в самом центре города Монреаля, в полумиле от муниципалитета, и никто даже не подозревал об этом. Она бесследно пропала, как в воду канула.
Где-то в глубине души Марк иногда допускал возможность подобного. Ведь в городе было так много укромных мест, столько извилистых переулков и переплетающихся, подобно египетскому лабиринту, улиц. Существование всеведущей картотеки исключало такую ошибку, однако она произошла. Взрыв прогремел, и сейчас вся контора взлетит на воздух.
В оцепенении Марк стал смутно припоминать, что вскоре после его поступления на службу их отдел переезжал с этажа на этаж. Устаревшую картотеку уничтожили и завели новую. Вот тогда, видимо, и застряла между ящиками карточка улицы Зеленой Бутылки.
Марк сунул карточку в карман и отправился домой, надеясь все спокойно обдумать. Спал он тревожно, во сне ему привиделись какие-то чудовища, среди них — его начальник, который как будто бы сошел с ума и пытался засунуть его в раскаленный докрасна ящик картотеки.
Утром он принял твердое решение. Сказавшись больным, он после обеда ушел с работы и, задыхаясь от волнения, отправился на поиски улицы.
Прекрасно зная, где она, он все-таки дважды прошел мимо и вынужден был вернуться. Вконец растерявшись, он закрыл глаза, мысленно справился с точной картой города, мгновенно всплывшей у него в мозгу, и зашагал в нужном направлении. Проход к ней был таким узким, что если бы он раскинул руки, то коснулся бы стен домов. В нескольких шагах от тротуара стояло высокое и еще крепкое, хотя и видавшее виды, деревянное здание. Дверь с простой щеколдой. Марк открыл ее и переступил через порог — перед ним была улица Зеленой Бутылки.
Она существовала в действительности, эта улица, и вид у нее был удивительно безмятежный. С каждой стороны булыжной мостовой стояло по три домика, перед ними были разбиты садики, окруженные низкой железной оградой, которую можно встретить лишь в самых старинных районах города. Домики были на редкость опрятные и ухоженные, а мостовую, по-видимому, недавно подмели и полили. Кирпичные стены старых складских помещений без окон окружали все шесть домиков и смыкались в дальнем конце улицы.
Марк сразу понял, откуда взялось странное название — улица и впрямь имела форму бутылки.
Залитые солнечным светом садики и камни мостовой, безоблачное синее небо вызвали у него в душе ощущение покоя и умиротворенности. Улица была прелестна и напоминала старинную гравюру.
Женщина лет шестидесяти поливала розы под окнами первого домика справа. Увидев Марка, она замерла, не замечая, что из лейки продолжает течь вода. Он снял шляпу и представился:
— Я из технического отдела муниципалитета, мадам.
Женщина опомнилась и поставила лейку на землю.
— Все-таки нашли нас, — проговорила она.
Появившаяся было у Марка надежда, что с ним произошло забавное недоразумение, рассеялась, как только он услышал эти слова.
— Как же это случилось? — спросил он равнодушным тоном.
Странную историю рассказала ему женщина: в течение нескольких лет обитатели улицы Зеленой Бутылки жили в полном согласии друг с другом и с хозяином домиков. Хозяин так привязался к ним, что в знак своего расположения завещал им, умирая, все имущество и небольшую сумму денег.
— Мы платили налоги, заполняли уйму бланков и регулярно отвечали на вопросы разных чиновников по поводу нашего имущества, — продолжала она. — Потом все это прекратилось и мы перестали платить налоги. Никто нас больше не беспокоил. Мы поняли, хоть и не сразу, что о нас просто забыли.
Марк понимающе кивнул. Ясно — раз улица Зеленой Бутылки исчезла из поля зрения муниципалитета, туда не придет ни инспектор, ни агент по проведению переписи, ни сборщик налогов. Все они беззаботно пройдут мимо, направляясь в то место, куда их посылает непогрешимая картотека.
— Потом, — продолжала она, — Майкл Фланаген, который живет в доме номер четыре, умнейший человек, вам непременно нужно с ним познакомиться, собрал нас всех и сказал, что, раз уж случилось чудо, им нельзя не воспользоваться. Он-то и велел повесить дверь при входе к нам на улицу, чтобы прохожие и разные чиновники не завернули сюда. Сначала мы запирали дверь, а потом перестали, потому что к нам давным-давно уже никто не заходит.
— Нам, конечно, пришлось позаботиться о мелочах, например отказаться от доставки покупок на дом и самим ходить на почту. Теперь мы выбираемся в город, разве только чтобы купить продукты и одежду.
— Неужели за все это время у вас ничего не случилось? — спросил Марк.
— Ну как же, двое наших умерли, и их комнаты пустовали некоторое время. А потом Жан Десслен из дома шесть как-то привел из города, он там иногда бывает, мистера Плонского, иммигранта. Мистер Плонский был так измучен долгой и трудной дорогой. Он с радостью поселился у нас. К мисс Хантер из дома номер три приехала очень приятная дама, кажется, дальняя родственница. Она и мистер Плонский отлично поняли, что к чему.
— Ну, а вы, мадам? — спросил Марк.
— Меня зовут Сара Трасдейл. Я живу здесь уже больше двадцати лет и надеюсь здесь же закончить свои дни.
Она ласково улыбнулась ему, видимо забыв, что у него в кармане спрятана бомба, которая может взорвать весь их маленький мир.
Значит, до того, как они нашли это убежище, улицу Зеленой Бутылки, у них были свои неприятности, утраты и неудачи. Марк, осознавший всю ничтожность собственного существования, ощутил чувство волнения и восторга. Он нерешительно коснулся пальцами карточки в кармане.
— Мистер Плонский и мистер Фланаген, — вернулась к своему рассказу мисс Трасдейл, — очень понравились друг другу. Они оба много путешествовали и любят поговорить о том, что им довелось повидать. Мисс Хантер играет на рояле и часто устраивает для нас концерты. Ну, еще мистер Хазард и мистер Десслен увлекаются шахматами и варят пиво в погребе. А я занята цветами и книгами. Все это доставляет нам большое удовольствие.
Мисс Трасдейл и Марк долго сидели в молчании на ступеньках дома. Солнце зашло за стену склада, спустились сумерки.
— Вы напоминаете мне моего племянника, — нарушила молчание мисс Трасдейл. — Какой это был милый юноша. Он умер во время эпидемии гриппа после войны, я долго не могла прийти в себя после его смерти. Теперь из всей нашей семьи осталась одна я.
Марк не мог припомнить, чтобы когда-нибудь с ним говорили так доброжелательно, и, хотя слова мисс Трасдейл, казалось, не имели к нему прямого отношения, у него на душе стало тепло. Он смутно ощущал, что стоит на грани великих внутренних перемен. Марк вынул карточку из кармана.
— Я нашел это вчера в картотеке, — сказал он. — Кроме меня, никто ничего не знает. Если эта история выйдет наружу, мы с вами неприятностей не оберемся, скандал будет ужасный. Репортеры, сборщики налогов…
Он вспомнил квартирную хозяйку, шумных соседей и свою безнадежно запущенную комнату.
— А как вы думаете, — робко произнес он, — что, если… Вообще-то я хорошо уживаюсь с людьми…
— Ну, разумеется, — стремительно подхватила мисс Трасдейл, доверительно наклонившись, — вы могли бы занять верхний этаж. Мне ведь их девать некуда, эти свободные комнаты. Я уверена, что вам понравится. Пойдемте, я вам все покажу.
Марк Джирондин, делопроизводитель, принял решение.
Как бы отрекаясь от прошлого, он разорвал карточку и бросил обрывки в лейку. Со своей стороны он сделал все, чтобы улица Зеленой Бутылки затерялась навсегда.