January 27th, 2018

(анонс)

последние Каролинги на выходных отдыхают. Сегодня у нас будут XVIII - XIX вв. Ну, и начало XX добавим - не станем мелочиться.

из цикла РОМАНТИКА БОЛЬШОЙ ДОРОГИ

ОГРАБЛЕНИЕ КАРЕТЫ БЕЗ НОЖА И ПИСТОЛЕТА
в эпоху карет багаж путешественников крепился на крыше и/или сзади - где была платформа с "запятками". Чемоданы, мешки и всетакое прочее увязывалось ремнями и накрывалось брезентом от дождя. Нижняя, ходовая часть кареты была очтяжелой и нетолько Кракатук, но и любого кто попал под колеса перемалывала в паштет; а верх - легким. Его сильно раскачивало, багаж мог отвязаться даже сам по себе... - Для того, чтобы освободить проезжающих от лишних вещичек, дилижанс или другой экипаж в этом же роде необязательно было останавливать: искомое подчас проще позаимствовать находу. Самый простой и грубый способ: закинуть крюк и рывком. Но лучше ведь - незаметно! Можно было использовать режущую снасть на шесте, вроде садового секатора; либо высадить на крышу с ветки дерева ловкого мальца. Отвязал чемоданчик - и поминай, как его звали: Бенедетто или Джек?.. Поэтому и кучерА, и проезжающие внимательно следили за наличием своих вещей - с кОзел и из окон.
Кстати! Знаете, какой дорожный знак (кроме указателей направления на населенные пункты) был важнейшим в те времена? - "Рядом производство пороха! Не курить!"

МОРИС Д'ХАСЕ (бельгиец)

ЛОШАДЬ

служанка осторожно постучала, заглянула в дверь и спросила, можно ли ей уйти в свою комнату. Томас поднял глаза, машинально кивнул и снова углубился в книгу. Но через несколько строчек внимание рассеялось, и он стал напряженно вслушиваться в звуки, нарушающие тишину дома. Он услышал, как служанка открывает дверь ванной, немного погодя послышался шум вытекающей через сливное отверстие воды. Затем девушка поднялась к себе в спальню. Вот она подошла к туалетному столику, стоящему в углу. Теперь, наверное, расчесывает волосы, подумал Томас, или разглядывает в зеркале свое лицо. А может быть, раздевается перед зеркалом и смотрит, насколько выросла ее грудь. Это волновало его, он представил себе на минуту, как она выглядит, когда снимает белье. Он захлопнул книгу, закурил сигарету, подошел к окну. Приоткрыл тяжелые шторы, выглянул через щель в ночную темноту. Дождь еще не кончился, коротко подстриженная трава на газоне перед домом отсвечивала в огне стоящего у изгороди фонаря, матово поблескивал мокрый асфальт улицы. Поднимая серое облако брызг, проехал автомобиль, на повороте колеса проскользили, к скрипу резины примешался свистящий звук словно всасываемой насосом воды. Два ярких луча автомобильных фар прорезали стену дождя, как два отливающих сталью орудийных ствола. Затем на улице все стихло и снова воцарилась безграничная мерцающая ночь. Томас услышал, как девушка вернулась на середину комнаты и сняла туфли. Он задвинул шторы и уселся в кресло перед камином. Наверху скрипнула кровать.
Теперь она сидит на постели, подумал Томас, и снимает чулки, высоко подняв теплые голые колени. Он раскрыл книгу, но читать не мог, вместо букв ему мерещились теплые смуглые бедра, сходившиеся в темную тень. Наверное, сидит она сейчас и бог весть о чем думает, сердце тревожно бьется, а по животу пробегает нервная дрожь. Тут снова скрипнула кровать, и в доме стало тихо, как в могиле.
Надо отправить ее обратно к матери, подумал Томас, иначе в один прекрасный день что-нибудь произойдет, я за себя не могу больше ручаться. Он бросил окурок сигареты в огонь, налил рюмку и в два глотка выпил. Теперь в комнате все стало как обычно, и Томас опять погрузился в чтение. Октябрьская ночь спокойно шелестела вокруг дома струями падающего дождя, шуршала опавшей листвой, изредка скрипела шинами проезжающих мимо автомобилей. В камине потрескивало пламя, сырое полено пузырилось. Томас увлекся книгой и забыл обо всем на свете.
Вдруг перед самым домом, в палисаднике, жутко и нелепо разорвало тишину громкое лошадиное ржание. Оно прокатилось по всему дому ледяным издевательским смехом и закончилось фырканьем и шлепаньем каучуковых лошадиных губ. Томас вздрогнул от испуга. В первый миг он не знал, что делать с книгой, потом осторожно положил ее и медленно встал с кресла. Сердце больно защемило, кровь застучала в ушах барабанной дробью. Снаружи опять все стихло, только дождь ворошил на траве опавшие листья. В доме тоже все спокойно. Она это наверняка слышала, мелькнуло в сознании, она еще не спит. Томас шагнул было к окну, остановился. Если он откроет шторы, то на фоне освещенного окна будет хорошо виден тому, кто прячется во тьме. Он погасил свет и медленно, ощупью, стал пробираться к окну. Темень была плотной, как одеяло. Вытянутой рукой он нащупал бархат шторы, чуть отодвинул ее, выглянул в узкую щель между шторой и рамой. Никого. Сад лежал погруженный в ночное одиночество, из фонаря у изгороди на траву газона и асфальт мостовой струилось вспыхивающее искрами дождевых капель сияние. Дождь перестал, и только плакучая ива в углу палисадника еще роняла отдельные капли. Это была лошадь, подумал Томас, это была, конечно, лошадь, хотя уже с давних пор никто во всей округе не держал лошадей. Он задвинул штору и включил свет. Девчонка, видимо, сильно перепугалась, лежит и прислушивается к малейшему шороху. Я подойду к ее двери, подумал Томас, и спрошу, слыхала ли она это дурацкое ржание. Он поднялся наверх и, поколебавшись, постучал в дверь ее комнаты, но она не ответила. «Мария, — вполголоса позвал он, и снова никакого ответа. — Мария, это я, Томас, — произнес он. — Ты слышала лошадь?» Он постучал еще раз, но из комнаты все так же не доносилось ни звука. Он повернул ручку и приоткрыл дверь. В комнате было темно, не горел даже ночник. Он нащупал выключатель у двери, включил свет и нехотя вошел. Постель была не тронута, одежда девушки лежала на стуле, рядом на коврике стояли туфли, белье и чулки были переброшены через спинку кровати.
Внезапно Томас увидел, что окно распахнуто настежь в ночную мглу, и оцепенел от страха. В комнату через окно свешивались голова, шея и грудь лошади, передними копытами она упиралась в подоконник. Она неподвижно глядела на Томаса большими, тускло блестевшими лошадиными глазами, а по гибким линиям ее темной шеи струйками стекала вода. Резкая слабость ударила Томасу в ноги, он вцепился одной рукой в дверную раму, другой шарил выключатель на стене за спиной. И тут заметил у кровати Марию. Девушка, закрыв лицо руками, съежившись, сидела на полу в чем мать родила. Он снова взглянул на окно — лошадь стояла все так же неподвижно и не сводила с него глаз. Ей нельзя здесь оставаться, подумал Томас, нам нужно выбраться отсюда. В нерешительности постояв еще несколько секунд, он с трясущимися коленями бросился к кровати, подхватил Марию под мышки и поднял ее с пола. Под ладонями он ощутил ее груди, но она по-прежнему закрывала лицо руками и, казалось, ничего не чувствовала. «Идем, — шепнул он ей на ухо, — быстрей». Лошадь в окне застыла как изваяние. Он вывел девушку из комнаты, выдернул ключ из замочной скважины, выключил свет и запер дверь снаружи. Лоб его был мокрым от пота, он чувствовал, как тяжело и часто колотится пульс на висках. Девушка отняла руки от лица и бросила на него испуганный взгляд «Идем», — повторил Томас. Он привел ее в свою спальню в глубине дома. Плечи девушки излучали тепло и блеск. Чертова лошадь, думал Томас, проклятая грязная скотина. Что могла эта нечисть натворить в передней части дома, его не интересовало, дверь была заперта и свет погашен. Он плотно закрыл окно тяжелыми шторами. Обернувшись, он увидел, что девушка все еще стоит посреди комнаты, голая, смущенная и напуганная. Томас дал ей свой халат, и они вместе сели на кровать. Он напряженно вслушивался в ночной сумрак, но вокруг снова стояла глубокая тишина. «Как она к тебе попала?» — спросил он шепотом.
«Я не знаю, — хрипло ответила девушка. — Я потушила свет, и тут кто-то снаружи толкнул окно и раскрыл и…» — «Кто-то, — переспросил Томас, — ты сказала „кто-то“?» — «Эта… эта лошадь». — «Тихо», — сказал Томас. Он опять прислушался, но не уловил ни звука. Она невероятно большая, подумал Томас, она ведь стояла на задних ногах и доставала до подоконника на втором этаже. «Тебе нечего бояться, — сказал он, — это все чепуха». — «Откуда же это… это животное взялось?» — спросила девушка. Она все еще никак не могла прийти в себя и успокоиться. «Наверное, убежала из какого-нибудь цирка», — ответил Томас. Но он вовсе не был в этом уверен. Ночь показалась ему теперь полной чего-то смутного и зловещего, которое беззвучно кралось вокруг дома. Девушка, сидя на кровати, смотрела на него большими внимательными глазами, плотнее запахнув вокруг шеи халат. Она чертовски теплая и душистая, подумал Томас, если бы только не было этой адской твари. Ему вдруг пришло в голову, что она теперь не сможет вернуться в свою комнату и, очевидно, должна будет провести эту ночь в его постели. Если она не захочет, чтобы я был с нею, я уйду. А может быть, сейчас ее и нельзя оставлять одну. «Что ты собираешься делать?» — спросил он. «Не знаю», — боязливо ответила девушка. Томас помедлил. «Ты можешь…» — начал он, но так и не закончил фразы.
В этот миг что-то грубо и неистово, с резким железным звуком застучало в окно. Томас поперхнулся, а девушка взвизгнула. Она тесно прижалась к нему и схватила его за руку. «Успокойся, — прошептал Томас, — ничего страшного». Он почувствовал, как все тело его покрывается потом. Но тут оконное стекло разлетелось вдребезги, будто в него ударили камнем, шторы зашевелились, и сквозь них в комнату просунулась черная морда лошади. Белки ее глаз налились кровью, из широких ноздрей били струи белого пара. Девушка в ужасе завизжала. Томас подхватил ее, как подушку, с кровати и бегом вынес из комнаты. Когда он был уже на лестнице, раздался громкий, яростный храп лошади. Он спустился в гостиную, усадил девушку на кушетку. Халат на ней распахнулся, но она была, по всей видимости, слишком перепугана, чтобы обращать на это внимание, у нее тряслись руки, взгляд больших, расширенных от страха глаз был прикован к окну. «Ничего страшного, — повторил Томас, — не бойся». Он смотрел то на окно, то на девушку и шептал ругательства. Если бы не было поблизости этой гнусной скотины, он бы… Девушка запахнула халат и съежилась в углу кушетки. Лошадь молчала. На втором этаже не было заметно никаких признаков жизни. Он усиленно вслушивался в ночь, которая была теперь странно тихой. Дождь перестал, и по улице не проезжало ни одного автомобиля. Лишь отдаленный неумолчный шум портовых фабрик проникал в комнату. Похоже, что ждать помощи неоткуда. Нужно было что-то делать, но он понятия не имел, что именно. «Она скоро уйдет», — промолвил Томас, чтобы успокоить девушку. «А если нет?» — спросила она. «Если нет, тогда…» — ответил он замявшись. Он мог бы попытаться прогнать животное, но этот зверь казался чудовищно сильным и большим и необычайно хитрым. Можно было бы, если лошадь появится еще раз, выждать и посмотреть, что будет дальше, но этот план представлялся ему весьма рискованным, потому что за лошадью была инициатива нападающей стороны. Несколько минут они сидели не двигаясь и прислушиваясь к тишине, но ничего не произошло. «Возможно, она уже ушла», — сказал Томас. Он почувствовал некоторое облегчение, хотя был почти уверен, что лошадь где-то поблизости, готовит новое нападение и, вероятно, может в любой момент тем или иным ужасным образом ворваться в дом. «Завтра мы посмотрим на все это другими глазами», — произнес он. «А сейчас…» — ответила девушка. Того и гляди она еще во всем меня обвинит, подумал Томас, все они таковы. «Если хочешь, можешь спать на кушетке, — сказал он. — Завтра мы все обследуем». — «Я не могу заснуть, — сказала девушка, — мне страшно». — «Я останусь тут», — сказал Томас. Он хотел сесть в свое кресло у камина, но она вцепилась ему в рукав, так что он плюхнулся обратно на кушетку. Если мне придется просидеть всю ночь с ней рядом, я не выдержу, думал Томас, и это будет непорядочно. Не будь лошади, дело бы выглядело иначе, а теперь это будет подло с моей стороны. «Я останусь в комнате, — сказал Томас, — тебе совсем не следует бояться». Но его честные намерения почти сразу же улетучились, и он остался на кушетке рядом с девушкой, тесно прижавшись к ней. Дьявол с ней, пусть думает что хочет, лишь бы это животное оставило их в покое. Может, она и не так напугана, как изображает. «Послушай, — сказал Томас, — если лошадь вовсе не покажется, а ты будешь так сидеть рядом со мной, голая, то…»
Он хотел услышать в ответ что-то скабрезное или вызывающее, но девушка состроила смущенную гримасу. «Мне же нельзя больше наверх, чтобы одеться», — сказала она. Похоже, она и не догадывалась о его душевных муках. Он легонько погладил ей руку, но ее все больше одолевало стеснение и беспокойство. «А лошадь больше не придет?» — спросила она.
«Не знаю», — ответил Томас, хотя был убежден, что лошадь опять что-то замышляет. Ему следовало бы придумать какое-нибудь средство, чтобы обезвредить чудовище, но он чувствовал только беспомощность и желание избавиться от этого докучного дела. «Какая странная ночь», — промолвила девушка. «Да», — согласился Томас. Он прислушался мгновение, нет ли посторонних звуков, потом обнял ее одной рукой за плечи и начал ей что-то шептать на ухо, горячо и тихо-тихо. «Томас, — хрипло сказала девушка, — ты слышишь, Томас, там…»
Он приподнял голову. Что-то скреблось в уличную дверь. Отвратительный скрежещущий звук становился все громче, перейдя в гулкое громыханье. Дверь дергалась на петлях, а затем словно кто-то начал дубасить в нее огромным молотом, чтобы разнести в щепы. Деревянные планки с треском лопнули, щепки от них влетели в переднюю. Девушка смертельно побледнела и тихо застонала. Она спрятала лицо у него на груди и затрепетала, как птичка. «Вставай, — шепнул Томас, — быстрее». Она не шевельнулась и лишь продолжала стонать. «Вставай, Мария», — повторил он, но она не двигалась, будто парализованная. Он обнял ее за шею и поднял как ребенка. Пока он, задыхаясь, поднимал ее по лестнице, он успел заметить, что входная дверь поддается бешеному напору. Удары в нее разносились устрашающим эхом по всему дому, в пробитую брешь глядел ночной мрак. Наверху он мгновение замешкался, потом внес девушку в чулан и запер изнутри дверь. В чулане света не было совсем, чернота была густой, как ноябрьская ночь. В этот миг входная дверь с ужасающим треском выскочила из петель, и лошадь, стуча копытами, вломилась в прихожую. Подковы лязгали по полу, вдребезги разбивая тонкий кафель. Шаря в потемках свободной рукой, спотыкаясь о разный хлам, Томас перенес девушку в дальний угол чулана, где стояла старая софа, и опустил ее на софу. Во время бегства халат куда-то подевался, и он чувствовал своей ладонью теплую кожу ее голой спины. Она лежала тихо, дрожа всем телом и прерывисто дыша. Ничего не видя, Томас наклонился к ней, ниже, ниже, пока его губы не коснулись ее шеи. Лошадь, гремя копытами, рысью вбежала в открытую дверь гостиной. Вначале металлическое лязганье заглушал палас, потом из гостиной донесся шум опрокидываемых стульев и треск свинцово тяжелого обеденного стола, раздавленного ударом копыт, как пустая спичечная коробка. Лошадь злобно фыркала, натыкаясь на мебель, и дико хихикала. Какое-то время Томас тревожно прислушивался к этому светопреставлению, но затем все происходящее внизу стало казаться ему чем-то неважным и несущественным, и он снова наклонился к девушке. В кромешной тьме его руки гладили ей лицо, и когда он кончиками пальцев ощутил нежное прикосновение ее ресниц, он принялся ласкать ее как ребенка. Девушка лежала не шевелясь, и только ее неровное дыхание обвевало ему щеки, словно летний ветер. «Мария, — шептал он чуть слышно, — знаешь, ты не бойся, это ничего. Это могло давно случиться…» С отвратительным храпом лошадь галопировала по дому, звенели осколки посуды, затем раздался глухой удар — это упала с потолка тяжелая люстра. «Мы же об этом давно знали, ведь так, Мария…» — продолжал шептать Томас. Она жадно обняла его, и он почувствовал через рубашку твердые, трепещущие холмики ее грудей. Внизу буйствовала лошадь, без удержу круша все вокруг, а ее цепенящее ржание звучало дьявольским хохотом. Но весь этот шум доносился откуда-то издалека и не имел никакого значения. Ее влажные губы были бесконечно добры, она повторяла: «Томас, Томас», и он, целуя ее, ощущал эти слова у себя во рту, словно детские пальчики. Тут по дому пронеслось жуткое, полное мерзкой похоти ржание, лошадь стала подниматься по лестнице, ее копыта, как кувалды, замолотили по ступеням.

княжна Паулина Меттерних vs графиня Анастази Кильмансегг. На шпагах - топлесс (1892)

(просмотрел тему в интырнете - и обнаружил, что похожее название уж есть. Но поскольку и я придумал именно такое, менять не стану).
Паулина Меттерних была дама супЕрэмансипэ: курила сигары, каталась на коньках, слушала Вагнера. Венгерка родом. Красоткой небыла, но, говорят, впечатление производила. Будучи сюпрюгой австровенгерского посла в Париже, привыкла к этому. - И вот в Вене открывается Музыкально-Театральная выставка. Паулина - почетный президент. Почетный - значит, ничего не делает, только критикует. Ну, она и высказалась на тему цветов: непонравились ей. Но председательша дамского совета графиня Анастази Кильмансегг не дала цветочки в обиду и не уступила старой светской львицце в эмансипированности. Поругавшись несколько минут, решили драться...
Для этого пришлось ехать аж в княжество Лихтенштейн.
Анастази, кстати, была русская: в девичестве Лебедева. 32 лет, судя по некоторым изображениям, ничего себе. А Паулине к тому моменту стукнуло 56. Но нестареют душой ветераны!
Секундантами быть согласились графиня Кински и княгиня Шварценберг. На встречу приехала в качестве военврача баронесса Любинска из Варшавы. Она и подала смелую идею биться топлесс: чтоб клочки одежды не попали в раны.
Уговорились драться до первой крови. Лакеев отослали подальше за кусты, изготовились, встали в позицию - En garde!
Даже хорошотренированный боец не сможет интенсивно-метко манипулировать холодным оружием в спарринге дольше пяти минут. А дамы, при всем моем уважении, вряд ли были на уровне подготовки капитана д'Артаньяна и Генри Анджело. Тем неменее, начали вполне грамотно: два первых раунда всухую. Но в третьем княжна Паулина в глубоком выпаде достала графиню... в нос!
Или в ухо (источники расходятся. Суть в том, что несмертельно).
Как человек непонаслышке знакомый с холодным оружием, поясняю: такие случаи при условии компетентности и боеспособности сторон характерны, если бой ожесточенный. Притивники целятся в серьезные части тела и ждут того же от visavis, заводятся - и уже не опасаются легких касаний. Но когда касания происходят, бывает обидно.
Нос для дамы это не хухрыхмухры. И когда Анастази вскрикнула, Паулина бросила шпагу и искренне устремилась к ней на помощь.
Однако графиня непоняла ее порыва и встретила противницу сталью. Нанесла удар в руку.
Тут секундантки и врачиха заорали громче всех и развели бойчих, чтоб оказать первую помощь. Прибежали озабоченные (нетем, о чем вы подумали! а судьбой своих хозяек) слуги...
И увидели наших героинь топлесс!
Кара последовала незамедлительно: баронесса Любинска осыпала верных слуг ударами парасольки, пендалями и пощечинами и погнала их к экипажам с криком: "Жывотные!"
Ну, а все остальные к тому времени успокоились. Победительницей по праву признали княжну Меттерних; помирились.
И вернулись в Вену - проводить выставку.
Дуэль двух эмансипированных по пояс дам сразу стала темой многочисленных модных картин, картинок и гравюр - а также образцом для подражания многих других эмансипированных дам.

"времена года"

ВЕСНА
Приход весны от велика до мала
Приветствуют пичуги громогласно.
Зефирам вторят ручейков хоралы,
Звучащие и нежно и согласно.
Но вот кристалл сокрыло покрывало
Агатовое: и гремят опасно
Послы весны — громА. И снова ясно,
И снова все вокруг защебетало.
Где плат цветов упал на луговину,
Спит козопас под милый лепет леса,
Пес голову кладет ему на спину.
Свирель журчаньем пролилась в долину,
Где пляской нимфы и пастух-повеса
Кадят весны торжественной зачину.

ЛЕТО
Се — власть настала тягостного зноя.
Пылают сосны, с ног валится стадо,
И люд, и скот разморен духотою;
Слышны щегол и голубь в гуще сада,
Несет Зефир усладу — но такое
Не всем ветрам по нраву. Нету сладу
С Бореем: ополчившись на прохладу,
Он пастушка совсем лишил покоя:
Тот чует: предваряет наступленье
Полков грозы вещание зегзицы!
Увы, сколь верны эти опасенья!
Назойливое оводов роенье
Сменяется мерцанием зарницы,
И град пшеницу повергает в бренье.

ОСЕНЬ
Поет крестьянин тучность урожая —
Снят виноград, покончено с работой…
Но, радость влагой Вакха умножая,
Средь праздника он покорен дремотой.
Всяк гонит скуку, песни распевая,
Всяк осенью прощается с заботой,
Разгул и пляски сладкою зевотой
В честь жатвы и вина перемежая.
А на заре с пищалями и сворой
Охотники пускаются по следу,
Уже пьяны своей победой скорой.
Зверь, чуя неминуемые беды,
От шума в чащу мечется — но шпоры
Дают коню, и рог трубит победу.

ЗИМА
Когда сквозь жгучий снег я еле-еле
Бреду, ежеминутно попадая
В порывы сокрушительной метели,
Стуча зубами, — и потом, когда я
У камелька метель пережидая
гляжу, как вихрь из ледяной кудели
вьет за окном клубы, стеной капели
Идет на стены, дом мой осаждая —
Когда потом я мерными шагами
Пытаю лед — и прокачусь скорей,
Надеясь: он не треснет под ногами, —
Когда Сирокко вызовет Борей
На бой, и станут смертными врагами —
Зима крепка! Но мне она милей.

АНТОНИО ВИВАЛЬДИ (1678 – 1741. аббат, композитор – и поэт)