January 4th, 2018

КРИСТИАН МОРГЕНШТЕРН (1871 - 1914)

***
Пальмстрему (- сквозной герой Моргенштерна. - germiones_muzh.) так хочется покоя!
Раствориться бы, как соль в стакане,
Предпочтительно перед рассветом, -
А потом, по минованьи ночи,
Выкристаллизоваться наутро,
Как Венера Анадиомена.

ПРОКАЗЫ ХИКОИТИ (японская сказка)

1. КАК ХИКОИТИ ПРОДАЛ КНЯЗЮ ЖИВОЙ ЗОНТ
в старину, в далекую старину, жил один веселый шутник по имени ХикОити.
Однажды Хикоити открыл в городе Яссиро лавку зонтов. На верхнем этаже он повесил пестрый большой зонт и всех уверял, что он живой. Чуть дождик закапает, зонт сразу раскроется, а минует непогода, сам закроется.
Кто ни пройдет мимо лавки Хикоити, каждый поднимет голову и посмотрит на живой зонт. Толкуют между собой прохожие:
— Да-а, диковинная штука! Вчера дождь еще только собирался, а этот зонт, смотрю, уже раскрылся.
— А сегодня, гляди-ка, сам закрылся. Погода ведь стоит хорошая.
Наконец дошел слух о живом зонте Хикоити до ушей самого князя. Удивился князь:
— Живой зонт? Забавно! — и приказал своим молодым слугам: — Ступайте, проверьте, правда ли это.
Пошли слуги в город Яссиро и стали будто ненароком расспрашивать про живой зонт. Все горожане твердили, как один:
— Точно, есть у Хикоити живой зонт, живее и быть нельзя. Сам откроется, сам и закроется. Своими глазами видели.
Вернулись посланные к князю и доложили, что молва не лжет. Все доподлинно верно.
Князь велел одному из слуг:
— Поди, купи живой зонт. Я хочу иметь эту диковинку у себя.
Пошел слуга в лавку Хикоити, передал ему слова князя. А тот сделал вид, что и слышать не хочет.
— Этот зонт — священный талисман. Хранится он в моей семье как бесценное сокровище. Люди сотнями приходили ко мне, умоляли продать,— я и слышать не хотел! Не могу я уступить его никому, даже самому князю.
А люди уж так созданы: им только того и хочется, чего не дают. Снова послал князь слугу к Хикоити с просьбой:
— Назначь сам любую цену, только продай мне зонт.
Этого Хикоити и добивался.
— Ах, не расстался бы я ни за какие деньги с таким сокровищем. Нет ведь на свете ему подобного. Но воля князя для меня закон. Так и быть! Берите! — и назначил огромную цену.
Принес слуга чудесный зонт. Все в замке — и первым сам князь — ахают, глядя на него:
— Подумайте только, живой зонт! В погоде разбирается, ненастье чует. Ах, скорее бы дождь пошел!
Наконец полил с неба долгожданный дождь.
Все люди в замке высыпали на двор поглядеть на чудо: и сам князь, и его советники, и знатные дамы, и воины. Всем хочется посмотреть, как зонт по своей воле раскроется.
Вынесли зонт во двор. Дождь льет все сильнее и сильнее, а он и не думает раскрываться.
Долго ожидал князь и наконец разгневался. Стал он бранить своих слуг.
— Что вы мне наплели! Разве он живой! Дурачье!
А они в испуге клянутся, что все в городе видели живой зонт у Хикоити. Был в его лавке такой, точно был.
— Позвать сюда Хикоити!
А тот, получив денежки, жил в эти дни в свое удовольствие, вино попивал, да над князем посмеивался.
Ловко он все подстроил: только завидит тучи на небе, как сейчас прокрадется в верхнее жилье и незаметно раскроет зонт. Станет на небе ясно, Хикоити потихоньку закроет его. Вот и все чудо!
Только Хикоити увидел княжеского слугу, тотчас понял: зовут его на суд и расправу! Но понадеялся на свою смекалку.
Увидел князь Хикоити и гневно закричал:
— А, обманщик! Ты уверял, что твой зонтик живой, и заломил за него несусветную цену. Все твои плутни! Смотри сам: дождь на дворе потоками льет, а зонт и не подумал раскрыться. И пальцем не пошевелил!
Хикоити сделал вид, что призадумался:
— Отчего бы это, сам удивляюсь. Такого еще с ним ни разу не случалось! Сколько раз я наказывал твоим слугам беречь этот зонт, ведь он — священный талисман, бесценное сокровище! А ну-ка, покажите мне его!
Взял он зонт из рук слуги и начал со всех сторон разглядывать. Вдруг как закричит:
— О, несчастье! Умер голодной смертью. Уморили! А был он такой крепкий и резвый. Видно, здесь, в замке, ни разу не дали ему поесть. Ведь каждую живую тварь надо кормить, об этом вы не подумали! Я — бедняк и то каждый день угощал его рыбкой и отменным вином. А здесь, в замке, никто о нем не позаботился! Ах, бедняга, сколько он мучений принял. Потерял я старого друга...
И Хикоити зарыдал навзрыд.
Ничего не сказали люди в замке, только переглянулись.

2. КАК ХИКОИТИ СТАЛ НЕВИДИМКОЙ
как-то раз услышал Хикоити, что у лесного тэнгу (- японский леший. У него большой нос. Иногда оборачивается вороном. – germiones_muzh.) есть два бесценных сокровища: шляпа-невидимка и плащ-невидимка. Задумал он добыть их во что бы то ни стало.
Взял Хикоити с собой старое сито и отправился в горы. Увидел его тэнгу с высокой сосны и спустился на землю.
А Хикоити будто его не замечает. Посмотрел он вдаль сквозь сито и закричал:
— Ай-ай, в селенье возле замка Мацуяма большой пожар! Ух, как занялось! Смотри ты, как полыхает!
Подошел к нему тэнгу и спрашивает:
— Разве с этой горы можно увидеть деревню у подножья замка?
— Да что ты! — воскликнул Хикоити.— Она как на ладони. Сквозь это сито можно увидеть любой кустик за тысячу ри отсюда.
— Неужели правда? — говорит тэнгу.— Ну, тогда давай меняться. Ты мне дашь свое чудесное сито, а я тебе шляпу-невидимку и плащ-невидимку.
Поломался Хикоити для вида и согласился. Надел он на себя шляпу-невидимку и плащ-невидимку — и сразу пропал из глаз. А тэнгу давай глядеть вдаль сквозь сито. Уж он вертел его и так, и этак, мигал, таращился, да нет! Не только что вдали, и вблизи-то ничего не увидел. Понял тэнгу, что его провели, да поздно! Разве поймаешь невидимку!
А Хикоити спустился с горы и пошел в соседнее село на базар. Там толклось множество народу. Хикоити хватил одного парня за нос. Тот завопил:
— Ай, кто меня за нос дернул?
Тогда Хикоити потянул за нос его соседа. Тут пошла между парнями перебранка, кричат они друг на друга, в драку лезут. А Хикоити шныряет в толпе: то одного за нос схватит, то другого. Скоро на базаре все передрались. Крик стоит, шум такой, что оглохнуть впору. А проказник Хикоити от смеха надрывается:
— Вот потеха! Славную я штуку отколол.
Посмеялся он, посмеялся и зашел в харчевню. Выбрал хороший кусок рыбы, съел и запил вином на даровщинку. А потом вернулся домой как ни в чем не бывало и спрятал шляпу-невидимку и плащ-невидимку в чулан.
Как на грех, жена взялась прибирать дом к празднику. Стала она сметать копоть в чулане и видит, валяется в углу старый плащ из соломы да потрепанная шляпа из тростника. Сунула она их в топку и сожгла.
Пошел Хикоити в чулан: нет ни плаща, ни шляпы! «Э, не иначе как жена их спалила»,— догадался он и побежал скорей собирать пепел в топке.
Вымазался Хикоити этим пеплом с головы до ног и снова стал невидимкой. Пошел он в харчевню, ухватил самую большую бутыль с вином и давай потягивать вино прямо из горлышка. Смыло вино пепел на губах, и вдруг показался рот, растянутый в улыбке, а человека не видно.
Тут в харчевне поднялся переполох. Все кричат:
— Смотрите, смотрите, здесь оборотень. Только рот у него и виден! Ловите его! — И бросились все на Хикоити. Пустился он бежать со всех ног. От быстрого бега пронял его пот, и вот — пупок показался.
Люди кричат:
— Теперь появился пупок-оборотень. Хватайте его, держите, бейте!
Слышит Хикоити, что толпа гонится за ним по пятам. Все быстрее бежит он, по́том обливается. Сначала показались у него ноги, потом руки, потом спина... Тут добежал он до реки и нырнул с головой.
А когда вынырнул, то люди так и ахнули:
— Да ведь это наш Хикоити! Его проделки!

3. КАК ХИКОИТИ УДИЛ КАППУ
однажды Хикоити сидел на земляной плотине и удил рыбу в реке Тамама. А в это время проходил мимо князь. Окликнул он Хикоити:
— Эй, рыбак, что ты удишь?
Оглянулся Хикоити... Эге, да, никак, сам князь перед ним!
— Я-то думаю, кто это, ан, выходит, ваша милость!
— Ну да, я, собственной персоной.
Чуть было тут Хикоити не сказал, что рыбу удит, да вовремя спохватился. Говорит он князю:
— Хочу вот каппу (- водяной. – germiones_muzh.) в реке поймать. С самого рассвета сижу с удочкой. Не клюет!
— Что? Каппу, говоришь? А ну, дай мне поудить,— раззадорился князь.
Думал Хикоити только позабавиться, а дело-то вышло нешуточное. До сих пор никому ведь не удавалось поймать каппу на крючок. Но как сказать это князю?
— Да ведь не клюет. Нет у меня хорошей приманки. Каппу надо ловить на китовое мясо,— начал отговариваться Хикоити, а сам думает: «Китовое мясо легко не достанешь. Откажется князь от своей затеи».
А князь вдруг говорит:
— Ну, за этим дело не станет. Китового мяса у меня в замке вдоволь. Ты скажи, сколько тебе нужно.
— Два каммэ (каммэ=3,75 кг. – germiones_muzh.),— с отчаяния сказал Хикоити первое, что в голову пришло.— Принеси мне под вечер два каммэ китового мяса. В темноте-то каппа лучше на удочку идет.
— Хорошо, нынче же принесу.
На этом оба и расстались.
Вечером принес князь два каммэ китового мяса. А Хикоити уже перестал унывать. Сели они с князем на плотине. Кругом темно-темно.
Сделал Хикоити вид, будто хочет наживить приманку на крючок, и говорит князю:
— Нужен кусок мяса весом в пятьдесят моммэ (моммэ=4 г. – germiones_muzh.). Получил он его от князя и спрятал в полую трубку бамбука, а сам забросил удочку с пустым крючком в реку. Вот сидят они с князем рядышком, и оба молчат. Время идет, а удочка и не дрогнет. Надоело князю ждать. Спросил он:
— Ну что, Хикоити, клюет?
А Хикоити в ответ:
— Какая досада! Нужно же было вам так громко заговорить. Спугнули каппу! Совсем было клюнул! Только я собирался подсечь! И приманку он унес, вот незадача.
Показал он князю пустой крючок. Снова князь дал кусок китового мяса для наживки. Спрятал его Хикоити в трубку бамбука и опять закинул удочку. Посидели они, посидели молча, и снова князь не вытерпел:
— Ну что, Хикоити, клюет?
— Ах ты беда, спугнули! Ну разве можно так громко? — упрекает Хикоити князя.— Тут не то что каппа, ни одна рыба близко не подплывет.
Опять дал князь мяса для наживки, и снова Хикоити забросил удочку без приманки. Сидят молча. Крепился князь, крепился, и вдруг прорвало его:
— Ну что, Хикоити, клюет?
— Ой беда, опять спугнули!
Выманил Хикоити у князя все китовое мясо кусок за куском и говорит:
— Не поймать мне ни одного каппы, если твоя милость будет так громко кричать: «Ну, Хикоити, клюет?» Так дело у нас не двинется.
Огорчился князь:
— Ну, раз так, делать нечего. Иди завтра один каппу удить.
Хикоити остался очень доволен. Значит, опять китовое мясо получит.
— Жаль, жаль,— говорит.— Придется, видно, завтра удить одному.
Следующий вечер был ясным и лунным. Пришел Хикоити на берег реки Тамама с удочкой. Хотел он рыбы наловить, а о каппе и не думает.
Вдруг удочку так и рвануло из его рук.
Показался из воды каппа и говорит:
— Хикоити, давай поборемся! Узнаем, кто сильнее.
Обомлел от удивления Хикоити. Вот уже не думал, не гадал! Однако согласился.
Стали они с каппой бороться. Ударил Хикоити каппу по уху. А у каппы на самой маковке есть ямка, в ней вода хранится. Выплеснулась вода от удара. Сразу потерял каппа всю свою силу.
Связал его веревкой Хикоити и вдруг видит: другой каппа из реки выплывает. И с тем было то же. Поймал Хикоити пятерых и наутро привел их в замок.
— Уж прости меня,— говорит он князю.— Плохо вчера клевало, да и то попалась одна мелкота... Если б не кричали вы тогда: «Ну, Хикоити, клюет?» — я бы не столько наловил. А то теперь каппа пошел пуганый.
Похвалил его князь:
— Ты, Хикоити, я вижу, удить мастер. Никто в целом свете с тобой не сравнится.
И верно, выудил Хикоити у князя немало золотых.

4. КАК ХИКОИТИ С ЛИСИЦЕЙ СОСТЯЗАЛСЯ
возле города Яссиро есть Драконова гора. В прежние времена жила на ней лисица о-Сан, знаменитая своим уменьем принимать любой образ.
Однажды Хикоити повстречался с этой лисицей на обочине дороги. А они с ней были давние знакомцы. Пошли возгласы: «А, это ты!», «О, вот так встреча!»
Говорит лисице Хикоити.
— Давай с тобой состязаться, кто из нас лучше умеет показывать чудеса. Ты, говорят, мастерица показывать, да и я от тебя не отстану.
— Я и не знала, что ты тоже смыслишь в этом деле,— удивилась о-Сан.— Ну, коли так, покажи свое уменье.
— Хорошо, я начну первым. Пойди завтра на Ивовую насыпь, взберись там на высокую сосну и гляди хорошенько. Увидишь княжеское шествие, а это буду я. Я один стану и князем, и всей его свитой. Где тебе со мной тягаться!
Простился Хикоити с лисицей и пошел восвояси.
На другой день забралась лисица на сосну.
Всматривается она в даль, вытянув шею, а сама думает: «Ничего Хикоити не понимает в искусстве превращений, а то не затеял бы невозможное. Вот-то посмеюсь я над ним!»
Вдруг вдали засверкали копья. Сначала появились босоногие вестники. Потом прошли мимо в суровом молчании простые воины в соломенных сандалиях. Наконец показался великолепный паланкин князя. Впереди паланкина и позади него шли самураи в парадных одеяниях с двумя мечами, большим и малым.
Сначала лисица глазам своим не поверила. Потом пришла в неописуемый восторг.
— О-о, Хикоити, молодец! Ну и ловкач! Вот здорово! — закричала она с верхушки сосны.
Шествие вдруг остановилось. Все в испуге подняли головы. И что же увидели? Сидит на ветке сосны лисица, лапы кверху подняла,— неизвестно чему радуется!
— Дерзкая смутьянка! — Самураи с гневными криками окружили сосну. Замерла лисица от страха, прижалась к дереву.
А внизу ее бранят:
— Наглая тварь! Подлое отродье! Скверная лисица! Помешала шествию князя. Вот мы тебя проучим!
Сбили самураи лисицу наземь концом копья и стали ее колотить: самураи-то были настоящие! Просто-напросто Хикоити знал заранее, когда князь той дорогой поедет.
Убежала лисица домой вся избитая. А Хикоити притаился поблизости и все видел. И смешно-то ему стало, и жалко бедняжку. Не думал он, что ей так крепко достанется.
Решил Хикоити навестить больную и понес ей сладкий пирожок.
Пришел он к лисьей норе и спрашивает у входа:
— Лисица о-Сан здесь живет?
Выглянул из норы лисенок.
— Матушка лежит в постели.
— А как ее здоровье?
— Худо ей, стонет она, видно, крепко поранили,— с тревогой отвечает лисенок.
— Вот как! Жаль, очень жаль. На, отнеси матушке этот пирожок,— сказал Хикоити и подал лисенку пирожок. Лисенок взял его и, очень довольный, отнес своей матери:
— Хикоити-сан зашел тебя проведать и принес тебе сладкий пирожок.
Увидела пирожок больная лисица и затряслась всем телом:
— Скорее выбрось эту дрянь, скорее! Хикоити первый на свете мастер отводить глаза. Это опять его чары! Не пирожок это, а, наверно, катышек навоза.
Так и не поверила.

ДАНЬ ГОРОДОВ (начало XX в.). II серия КОМЕДИЯ НА «ЗОЛОТОМ БЕРЕГУ»

было пять часов дня в середине сентября, и два американских миллионера (в этом году на них был урожай) сидели, болтая, на широкой террасе, отделявшей вход в курзал (- помещение для отдыха и развлечений на курорте. – germiones_muzh.) от пляжа. На расстоянии нескольких ярдов, облокотившись на балюстраду террасы в непринужденной позе особы, для которой короткие платья (- их носили малые девочки. – germiones_muzh.) являются предметом истории, и притом очень недавней, стояла прелестная девушка; она ела шоколад, размышляя о суетности жизни. Более пожилой миллионер не пропускал ни одной хорошенькой женщины, попадавшей в поле его зрения, не обращая в то же время внимания на девушку; его же собеседник, наоборот, по-видимому, старательно считал проглатываемые ею конфеты.
Огромное стеклянное здание курзала доминировало на «золотом» берегу. На другой стороне растянулись по прямой линии отели, рестораны, кафе, магазины, театры, мюзик-холлы и ломбарды города наслаждений – Остенде (- город-курорт в Бельгии. – germiones_muzh.). На одном конце этой длинной линии нарядных белых построек возвышался королевский дворец, на другом – виднелись маяк и железнодорожное полотно с его семафорами и стрелками, по которому непрерывно стремились к городу бесконечные вереницы вагонов, содержавших целые грузы богатства, красоты и необузданных желаний. Впереди свинцовый, скованный дремой, океан лениво брызгал белоснежной пеной на пляж только для того, чтобы слегка замочить розовые ножки и стильные купальные костюмы. И после целого дня утомительной работы солнце, по соглашению с администрацией, на август и сентябрь погружалось в морскую бездну как раз напротив курзала.
Младший из миллионеров был Сесиль Торольд. Другого человека, лет пятидесяти пяти, звали Рейншором. Он был отцом молодой девушки, - занятой уничтожением шоколадных конфет, - и председателем всем известного Текстильного треста.
Контраст между двумя мужчинами, схожими только в отношении обладания миллионами, был разительный: Сесиль, еще молодой, стройный, темноволосый, неторопливый в своих движениях, с тонкими чертами, почти испанскими глазами, говорил на безукоризненном английском языке, тогда как Рейншор гнусавил, был толст, обладал пурпурным, с синеватым отливом подбородком и маленькими как щелки глазами, – кроме того, старался казаться необычайно подвижным – излюбленный прием стареющих мужчин, которые не хотят в этом сознаться.
Симеон был приятелем и соперником покойного отца Сесиля. В прежние годы они не раз «выставляли» друг друга на колоссальные суммы. Поэтому, меньше чем через неделю, между внушительным председателем и неугомонным непоседой возникла своего рода близость, крепнувшая с каждым днем.
– Разница между ними, – говорил Сесиль, – заключается в том, что вы изнуряете себя выжиманием денег из людей, занятых их добыванием, в специально отведенном для этой цели помещении. Я же развлекаюсь выкачиванием их из людей, которые, заработав или унаследовав деньги, заняты тем, чтобы истратить их в местах, специально для того предназначенных. Я подхожу к людям незаметно для них. Я не завожу конторы со специальной вывеской, что равносильно предупреждению быть настороже. У нас один и тот же кодекс законов, но зато мой метод гораздо оригинальнее и забавнее, не так ли? Взгляните на это злачное место, здесь собрана половина богатств Европы, другая – в Трувилле (- другой модный курорт, во Франции. – germiones_muzh.). Все побережье засыпано деньгами, сам песок сделался золотым. Стоит только протянуть руку и… готово!
– Готово? – повторил иронически Рейншор. – Каким образом? Не покажете ли мне?
– Нет, это значило бы все рассказать.
– Думаю, что немногим вы поживитесь от Симеона Рейншора, во всяком случае поменьше вашего отца.
– Вы полагаете, что я сделаю попытку? – серьезно заметил Сесиль. – Мои увеселения носят всегда конфиденциальный характер.
– Однако, основываясь на вашем собственном заявлении, у вас часто бывает подавленное настроение. У нас же на Уолл-стрите тоске места нет.
– Сознаюсь, я пустился по этой дорожке, чтобы рассеяться.
– Вам надо жениться, – посоветовал Рейншор, – обязательно жениться, мой друг.
– У меня есть яхта.
– Не сомневаюсь. Она, конечно, красива и женственна, но этого, вероятно, недостаточно. Надо жениться. Ну, я… (- ему неловко сразу предлагать свою дочь. – germiones_muzh.)
Мистер Рейншор замолк. Его дочь внезапно перестала есть шоколадные конфеты и перегнулась через балюстраду, чтобы поболтать с молодым человеком, загорелое лицо которого и белая шляпа были видны миллионерам.
– Мне казалось, что мистер Валори уехал? – произнес Сесиль.
– Он вернулся вчера вечером, – лаконично ответил Рейншор. – А сегодня вечером опять уезжает.
– Значит… значит не сегодня-завтра помолвка, – бросил как бы вскользь Сесиль.
– Кто сказал? – поспешил спросить Рейншор.
– Птицы. Три дня тому назад.
Рейншор слегка придвинул к Сесилю свое кресло:
– Я слышу об этом впервые. Это ложь.
– Сожалею, что намекнул, – извинился Сесиль.
– Напрасно, – возразил Симеон, поглаживая подбородок. – Я рад, что это случилось, потому что теперь вы сможете передать птицам непосредственно от меня, что в данном случае союзу между красотой и долларами Америки и аристократической кровью Великобритании не бывать. Дело в следующем, – продолжал он, переходя на интимный тон, как человек, давно собиравшийся высказаться. – Сей молодой отпрыск – имейте в виду, что я лично против него ничего не имею – просит моего согласия на обручение с Жеральдиной. Я его информирую, что намереваюсь дать за своей дочерью полмиллиона долларов, а также о том, что человек, на ней женившийся, должен обладать не меньшим капиталом. Он доводит до моего сведения, что обладает годовым доходом в тысячу фунтов – как раз столько, сколько нужно Жеральдине на перчатки и сладости – является наследником своего дяди – лорда Лори, что тот уже официально объявил об этом, что лорд очень богат, очень стар и очень холост. Мне приходит в голову заметить: «А что если лорд женится и у него родится ребенок мужского пола? Куда вы тогда денетесь, мистер Валори?» – «Лорд Лори женится?! Немыслимо! Смеху подобно!» Затем Жеральдина и ее мать начинают осаждать меня с двух сторон. Тогда я разрешаюсь ультиматумом: я соглашусь на помолвку, если в день свадьбы старый лорд выдаст письменное обязательство на пятьсот тысяч долларов Жеральдине, которое должно быть погашено в случае его женитьбы. Понимаете? Племянничек моего лорда отправляется к дядюшке, чтобы его убедить, и возвращается с ответом от него, заключенным в конверт с фамильной печатью. Я вскрываю конверт и прочитываю содержание послания. Вот оно: «Мистеру С. Рейншору, американскому мануфактурщику. Сэр, вы чрезвычайно талантливый юморист. Примите выражение моего искреннего восхищения. Ваш покорный слуга Лори».
Молодой миллионер расхохотался.
– О, это действительно остроумно, – согласился Рейншор, – совсем по-английски. Честное слово, мне страшно нравится. Тем не менее, после этого я попросил мистера Валори покинуть Остенде. Письма ему не показал. Пощадил его чувства. Только сказал, что лорд не согласен и что я всегда пойду ему навстречу, если у него окажется в кармане полмиллиона долларов.
– А мисс Жеральдина?
– Она хнычет. Но ей отлично известно, каковы бывают результаты, когда я упрусь. О, она знает своего отца! Ничего, перемелется – мука будет. Великий Боже! Ведь ей всего 18 лет, а ему 21. Такой брак смахивает на фарс. Кроме того, я бы хотел выдать свою дочь за американца (- намек понятен. Он будет предлагать, и настойчиво – germiones_muzh.).
– А если она убежит? – пробормотал Сесиль, обращаясь больше к себе самому, разглядывая энергичные черты девушки, снова пребывавшей в одиночестве.
– Убежит?
Лицо Рейншора стало краснеть по мере того, как цинизм уступал место гневу.
Сесиль удивился подобной перемене, но тотчас же вспомнил, что миллионер сам сбежал от родителей.
– Это я так говорю. Просто почему-то пришло в голову, – дипломатично улыбнулся Сесиль.
– И, на мой взгляд, не без основания, – сердито процедил Рейншор.
Сесиль уразумел непреложность истины, что родители никогда не прощают ребенку повторения своих ошибок.

II
– Вы пришли посочувствовать мне, – спокойно сказала Жеральдина Рейншор, когда Сесиль, покинув на некоторое время ее отца, пересек террасу и подошел к ней.
– Это мое открытое, доброе лицо выдает меня, – шутливо заявил он. – Но, шутки в сторону, по поводу чего мне следует выражать вам свое сочувствие?
– Вы прекрасно знаете, – последовал отрывистый ответ.
Они стояли рядом у балюстрады, смотря на пурпуровый солнечный диск, сверкавший почти на черте горизонта. Вокруг них все лихорадочно волновалось и шумело, доносились неясные звуки музыки из курзала, резкие крики поздних купальщиков с пляжа, трамвайные звонки слева, рев сирены справа, но Сесиль весь был поглощен присутствием своей соседки. «Некоторые женщины, – раздумывал он, старше в восемнадцать лет, чем в тридцать восемь, и Жеральдина представляет собой одну из них». Она была и очень молода, и очень стара в одно и то же время. Пусть она была чересчур еще непосредственна, даже груба, зато в ней уже теплились первые проблески сознания независимости человеческого духа. У нее была сила воли и не было недостатка в желании проявить ее.
Взглянув на ее выразительное, многоговорящее лицо, Сесиль подумал, что она так же играет жизнью, как ребенок бритвой.
– Вы хотите сказать…
– Хочу сказать, что отец говорил с вами обо мне. Я вижу по его лицу. Итак?
– Ваша откровенность выбивает меня из колеи, – улыбнулся Торольд.
– В таком случае возьмите себя в руки. Будьте мужчиной.
– Вы позволите мне говорить с вами, как с другом?
– Почему нет, если вы обещаете мне не ссылаться на мои восемнадцать лет.
– Я не способен на подобную грубость, – ответил Сесиль. – Женщине всегда столько лет, сколько она сама чувствует. Вы чувствуете себя тридцатилетней, поэтому вам по крайней мере лет тридцать. Раз этот вопрос разрешен, я позволю еще заметить, как друг, что если вы и мистер Валори – быть может, это будет даже извинительно с вашей стороны – начнете обдумывать какой-нибудь чрезвычайный шаг…
– Чрезвычайный?
– Какой-нибудь опрометчивый, безрассудный…
– А если мы уже начали? – спросила Жеральдина, приняв вызывающую позу и размахивая зонтиком.
– Тогда я почтительнейше посоветую вам воздержаться от него. Удовольствуйтесь до поры до времени ожиданием, милейшая женщина средних лет. Весьма вероятно, ваш отец сдаст свои позиции. А затем у меня есть предчувствие, что я смогу быть полезным.
– Нам?
– Возможно.
– Действительно, вы неплохой человек, – холодно резюмировала Жеральдина. – Но на каком основании вы пришли к заключению, что я и Гарри намерены…
– Прочел в ваших глазах, в ваших прекрасных полных отваги глазах. Видите, я расшифровал вас так же, как вы расшифровали своего отца.
– В таком случае, мистер Торольд, мои прекрасные, полные отваги глаза ввели вас в заблуждение. Во всей Америке не найдется другой такой скромной девушки, не способной ни на какой безрассудный поступок. Ведь если бы я когда-нибудь выкинула нечто подобное, у меня всегда было бы такое самочувствие, словно земля должна подо мной разверзнуться и поглотить меня. Такова уж я. Вы думаете, я не знаю, что отец пойдет на уступки? Мне кажется, он уже на пути к тому. При содействии времени можно привести в разум любого родителя.
– Прошу прощения, – проговорил Сесиль, одновременно и удивленный и убежденный. – И поздравляю мистера Валори.
– Скажите, он вам нравится?
– Чрезвычайно. Он – идеальный тип англичанина.
Жеральдина грациозно кивнула головой:
– И такой послушный. Он делает все, что я ему скажу. Он сегодня вечером уезжает в Англию, но не потому, что это желание моего отца, нет, он уезжает по моей просьбе. Мы с мамой едем на несколько дней в Брюссель купить кружев. Таким образом, отцу представится благоприятный случай поразмышлять наедине с собою о своем величии. Как вы скажете, мистер Торольд, будет для нас с Гарри нравственное оправдание, если мы затеем тайную переписку?
Сесиль принял позу нелицеприятного судьи.
– Полагаю, что да, – решил он. – Но не говорите об этом никому.
– Даже Гарри?
Жеральдина поспешила в курзал, сославшись на необходимость разыскать мать. Но вместо этого она прошла через концертный зал, где расфранченные женщины занимались рукоделием под звуки оркестра, проникла в лабиринт коридоров и вышла на задний подъезд курзала, на бульвар ван-Изогем. Здесь она встретила мистера Валори, очевидно, ожидавшего ее. Они перешли через дорогу и, подойдя к трамвайной остановке, вошли в зал ожидания, уселись в уголке, и лишь благодаря тому, что стали нежно смотреть друг другу в глаза – молодой интеллигентный англичанин со словом «Оксфорд», написанном на его лбу, и прелестное дитя цивилизации – маленький зал ожидания превратился в павильон Купидона.
– Так оно и есть, как я думала, мой голубчик, – быстро заговорила Жеральдина. – Отца редко что может вывести из равновесия. Когда же он из него выведен, он непременно перед кем-нибудь изливается. В данном случае он выбрал доверенным лицом симпатичного мистера Торольда. И мистер Торольд был уполномочен переговорить со мною и убедить меня остаться паинькой и ждать. Знаю я, что это значит. Это значит, что отец предполагает, что мы вскоре позабудем друг друга, бедный Гарри. А кроме того, мне думается, это значит еще, что отец хочет выдать меня замуж за мистера Торольда.
– И что же ты сказала ему, дорогая? – спросил побледневший влюбленный.
– Положись на меня, Гарри! – ответила Жеральдина. – Я просто обвела мистера Торольда вокруг пальца. Он уверен, что мы будем терпеливо ждать, как послушные дети. Будто отца можно заставить сделать что-нибудь одним добрым словом. – Она презрительно засмеялась. – Таким образом, мы будем в полной безопасности до тех пор, пока о наших действиях никому не будет известно. Теперь обсудим все. Сегодня понедельник. Ты возвращаешься вечером в Англию.
– Да. И похлопочу насчет оглашения и всего прочего.
– Твоя двоюродная сестра нужна нам, Гарри, не меньше свидетельства об оглашении, – напомнила Жеральдина.
– Она приедет. Можешь быть спокойна, я привезу ее в Остенде в четверг.
– Отлично. Пока же я буду себя вести, как будто жизнь не для меня. Брюссель собьет их с толку. Я вернусь с матерью в Остенде в четверг днем. Вечером будут танцы в курзале. Мама скажет, что ей тяжело идти, и все-таки пойдет. Я потанцую до без четверти десять – даже буду танцевать с мистером Торольдом. Как жаль, что мне не удастся потанцевать в присутствии отца, но он обычно в это время сидит в игорных комнатах – наживает деньги. Без четверти десять я незаметно удеру, а ты меня будешь в это время ожидать у заднего подъезда, в карете. Мы помчимся на набережную и поспеем на пароход, отходящий в 11 часов 5 минут, где встретимся с твоей двоюродной сестрой (- сестра нужна как свидетель, и для приличия. - germiones_muzh.). В пятницу утром мы будем уже повенчаны, а тогда можно будет приступить к переговорам с отцом. Он станет кипятиться, но не очень, так как сам из беглых. Разве ты не знал?
– Нет.
– О, да. Это у нас фамильное. Но ты не должен выглядеть таким кислым, мой английский лорд. – Гарри взял ее руку. – Ты уверен, что твой дядя не лишит тебя наследства, вообще не подведет нас?
– Он не сможет этого проделать, даже если бы и хотел.
– Какая очаровательная страна Англия! – воскликнула Жеральдина. – Представь себе бедного старика, который не в состоянии лишить тебя наследства. Нет, слова бессильны для выражения всего восторга!
Валори страстно ее поцеловал.
Затем явился служащий и спросил их, не угодно ли им будет отправиться в Блэнкенбург, и если угодно, то трамвай уже ожидает. Они смущенно переглянулись и ретировались. Зал ожидания перестал быть павильоном Купидона.

III
По приглашению Симеона Сесиль в этот вечер обедал с четою Рейншоров в «Континентале». Пообедав, они расположились на балконе и, прихлебывая кофе, наблюдали шумное движение, сказочное освещение курзала и отдаленные огни невидимого, но рокочущего океана. Жеральдина была в своем излюбленном пессимистическом настроении, философствуя на тему о непрочности богатства и о превратностях судьбы, выпадающей на долю миллионеров: она натолкнулась в газете на заметку, касавшуюся нашумевшего дела Бауринга.
– Интересно, поймают его или нет? – заметила она.
– Да, интересно, – согласился Сесиль.
– Что ты думаешь, папа?
– Думаю, что тебе пора спать.
Жеральдина поднялась и наградила отца раз навсегда установленным поцелуем.
– Спокойной ночи, – произнесла она. – Разве тебя не радует видеть море таким спокойным?
– Почему?
– И ты еще спрашиваешь? Ведь сегодня отплывает мистер Валори, а он такой плохой моряк. Пойдем, мама. Мистер Торольд, когда мы с мамой вернемся из Брюсселя, вы нас, надеюсь, покатаете на вашей «Кларибели»?
Симеон вздохнул с облегчением после ухода семьи и закурил новую сигару. Минувший день прошел для него под знаком домашних дел. Поэтому он сразу встрепенулся, когда Сесиль, как будто невзначай, перевел разговор на дела треста.
– Не собираетесь ли вы вступить в компанию? – насторожил уши Рейншор.
– Наоборот, хочу «развязаться». Я все собирался сказать вам, что намерен продать большую партию акций.
– Вот те раз! – воскликнул Симеон. – А что вы называете большой партией?
– Реализация их принесет мне почти полмиллиона.
– Долларов?
– Фунтов стерлингов.
Рейншор стал насвистывать арию из оперетты «Нью-йоркская красавица».
– Это и есть ваш способ развлекаться в Остенде? – спросил он.
Сесиль улыбнулся:
– Операция совершенно исключительная. И не очень выгодная.
– Но ведь не выбросите же вы всю эту груду на рынок? – запротестовал Симеон.
– Выброшу, – ответил, не смущаясь, Сесиль. – Я должен буду это проделать и проделаю. Для этого есть основания. Вы сами-то не собираетесь их приобрести?
Председатель треста погрузился в напряженное размышление.
– Хорошо, я возьму их по 93, – невозмутимо ответил он.
– Ого! На два доллара ниже! – удивился Сесиль. – Да ведь минуту назад вы предсказывали дальнейшее повышение.
Рейншор затянулся сигарой, и на мгновение лицо его выплыло из мрака.
– Раз вы хотите разгрузиться, – заметил он, смотря не на собеседника, а на огонек своей сигары, – я к вашим услугам, но только по 93.
Сесиль стал доказывать, но Рейншор был непоколебим, как скала.
Спустя четверть часа они заключили условие на продажу двадцати пяти тысяч акций (по сто долларов каждая) северо-американского Текстильного треста на два доллара ниже курса дня.
Послышался гудок отходящего парохода.
– Мне надо идти, – объявил Сесиль.
– Как вы торопитесь! – с сожалением вздохнул Симеон.

IV
Через пять минут Сесиль вернулся к себе в отель. Вскоре раздался осторожный стук в дверь.
– Войдите, Леонид, – ответил он.
Это был его камердинер, небольшой, худощавый, неопределенного возраста человек с бегающими глазами, который, превращаясь то в лифтмена, то в биржевого зайца, то еще в кого-нибудь, неизменно помогал Сесилю в его проделках.
– Мистер Валори действительно отплыл на пароходе, сэр.
– Прекрасно. А насчет яхты вы отдали распоряжения?
– Все в порядке.
– А достали одну из шляп мистера Рейншора?
– Она находится в вашей уборной. Внутри ее не оказалось никакой метки, поэтому, чтобы облегчить задачу полиции когда ее найдут на берегу, я взял на себя смелость написать на подкладке фамилию мистера Рейншора.
– Правильно, – одобрил Сесиль. – Вы сядете на пароход, отходящий в Лондон в час ночи, и будете там завтра до двух часов. Все произошло так, как я и предполагал, и мне больше нечего сказать, но хорошо бы было, если бы вы перед отъездом повторили все ранее сказанное вам мною.
– С удовольствием, сэр, – произнес Леонид. – Вторник – день. Я отправляюсь на Клоак-лэйн и даю понять, что мы хотим продать акции Текстильного треста. Неумело стараюсь скрыть причину тревоги и мало-помалу проговариваюсь, что мы торопимся разделаться с кучей этих акций. Наконец признание срывается у меня с языка – я сообщаю об исчезновении Симеона Рейншора и высказываю предположение, что, вероятно, он покончил самоубийством, но при этом добавляю, что пока никто об этом не догадывается кроме нас. Выражаю сомнение в устойчивости положения треста и навожу слушателей на мысль о существовании таинственной связи между этим исчезновением и исчезновением Брюса Бауринга. Направляю наших людей на биржу посмотреть, что они смогут там сделать с тем, чтобы после этого сообщить о результатах. Затем спешу на Бирчин-лэйн и повторяю целиком представление. Вслед за тем направляюсь в Сити в контору «Вечернего курьера» и вступаю с редактором финансового отдела в беседу по поводу треста, причем высказываю самые пессимистические мысли. Однако об исчезновении Рейншора ничего ему не говорю. Среда – утро. Доверие к тресту катастрофически уменьшается, а я, как идиот, торгуюсь и торгуюсь. Наши сообщники убеждают меня брать то, что дают, но я ухожу, заявив о своем намерении предварительно протелеграфировать вам. Среда – день. Я встречаюсь с одним из репортеров «Утренней газеты» и пробалтываюсь ему, что Симеон Рейншор пропал без вести. «Утренняя газета» телеграфирует в Остенде и оттуда получает утвердительный ответ. Четверг – утро. Акции треста равноценны чуть ли не простой бумаге, я же лечу к нашим приятелям на Трогмортон-стрит и прошу их покупать, покупать и покупать – в Лондоне, НьюЙорке, Париже – везде, где можно.
– Поезжайте с миром, – заключил Сесиль. – В случае удачи можно надеяться на падение до семидесяти.

V
– Вижу, мистер Торольд, что вы хотите пригласить меня на тур вальса, – сказала Жеральдина Рейншор. – Я согласна.
– Вы читаете то, что скрыто от простых смертных, – ответил, расшаркиваясь, Сесиль.
Была ровно половина десятого вечера. День – четверг. Они встретились в танцевальном зале, позади концертного зала. По гладкому блестящему полу скользили бесчисленные пары танцующих – мужчины во фраках, женщины же в самых разнообразных нарядах, но все в шляпах. Жеральдина была в белом закрытом платье и большой черной бархатной шляпе, но, несмотря на свой скромный вид, производила большое впечатление.
– Итак, вы уже вернулись из Брюсселя? – спросил Сесиль, обнимая ее за талию.
– Да, как раз перед самым обедом. А вы с отцом что поделывали? Мы его еще не видели.
– Видите ли, – таинственно произнес Сесиль, – мы предприняли небольшую поездку и, как и вы, только что возвратились.
– На «Кларибели»?
Сесиль кивнул утвердительно головой.
– Могли бы подождать, – надула губки Жеральдина.
– Возможно, что эта поездка пришлась бы вам не по душе. Произошли неожиданности.
– Что такое? Расскажите.
– Вы оставили вашего отца одного, и он весьвторник не знал, куда направить свои стопы. Вечером мне пришла счастливая мысль отправиться на яхте в море, чтобы посмотреть на ночную атаку французской Ла-Маншской эскадрой Кале (- военно-морские ученья, надо думать. - germiones_muzh.). Ваш родитель собирался уже улечься в постель, но я убедил его разделить со мною компанию. Однако спустя часа полтора после отплытия машины на яхте испортились.
– Ну и история! К тому же еще ночью.
– Вот именно! Так никакой атаки мы и не видели. К счастью, стояла тихая погода. Все же пришлось потратить на починку более сорока часов! Как вам нравится?! Но я горжусь тем, что мы обошлись без захода в порт. Боюсь только, что ваш отец остался недоволен, хотя все время виднелись Остенде и Дюнкерк и всевозможные суда сновали взад и вперед.
– А еды было достаточно?
– Вполне.
– Ну, так значит, отец не рассердился. Когда вы вернулись?
– С час назад. Мистер Рейншор не ждал вас сегодня, мне кажется. Он переоделся и направился прямо в игорные залы. Решил, видимо, наверстать пропущенное.
В течение нескольких мгновений они танцевали в молчании.
– Извините, но я устала. Спокойной ночи.
Часы под оркестром показывали без семнадцати десять.
– Больше ни одной минутки? – спросил Сесиль.
– Никак не могу, – ответила Жеральдина и выразительно прибавила, пожимая Сесилю руку: – После нашего последнего разговора я смотрю на вас, как на друга. Поэтому вы извините мне мою прямоту.
Сесиль собирался что-то возразить, как невдалеке от них поднялась суматоха. Продолжая держать руку Жеральдины, он обернулся.
– Что-то приключилось с вашей матерью. Она должно быть захворала.
Миссис Рейншор, полная, затянутая в пышное черное платье женщина, сидя в кругу своей свиты держала в дрожащих руках газету и беспрестанно повторяла: «Ох! Ох! Ох!», в то время как окружающие с беспокойством поглядывали на нее. Наконец она уронила газету и, пробормотав «Симеон умер», – плавно опустилась на пол, лишившись чувств. В этот момент к ней приблизились Сесиль с Жеральдиной.
Первым побуждением Жеральдины было схватить газету, оказавшуюся парижским изданием «Нью-Йоркского Герольда». С быстротой молнии прочла она заголовки: «Таинственное исчезновение Симеона Рейншора». «Опасаются самоубийства». «Невиданное падение текстильных». «Дошли до 72 и еще продолжают падать».

VI
– Дорогая Реввека, уверяю тебя, я жив.
Этими словами мистер Рейншор старался успокоить свою дражайшую половину, которая, очнувшись от обморока в книжном киоске, где продавались английская беллетристика, открытки с видами и французские романы, принялась истерически всхлипывать.
– Что же касается этой белиберды, – продолжал Симеон, отбрасывая ногою газету, – то просто диву даешься: неужели человеку нельзя уехать на пару дней без того, чтобы весь мир не перевернулся вверх дном? Как бы вы поступили на моем месте, Торольд? Ведь, положа руку на сердце, во всем виноваты ваши машины.
– Я бы стал покупать текстильные, – посоветовал Сесиль.
– Так я и сделаю.
В дверь громко и уверенно постучали. Вошел полицейский.
– Господин Рейншор?
– Он самый.
– Мы получили депеши из Нью-Йорка и Лондона с запросом, живы вы или нет.
– Еще жив.
– Но ваша шляпа найдена на берегу.
– Моя шляпа?
– Шляпа с вашей фамилией.
– В таком случае, это не моя.
– Но как же так…
– Повторяю, это не моя.
– Не раздражайся, Симеон, – умоляла жена вперемешку с всхлипываниями.
Едва полицейский успел выйти, как раздался новый стук, еще более настойчивый. Вошла молодая женщина и вручила Симеону визитную карточку. На ней стояло: мисс Ева Финкастль – «Утренняя газета».
– Наша газета… – начала она.
– Вас, сударыня, интересует, жив ли я? – оборвал ее Симеон.
– Я… – мисс Финкастль увидела Торольда, замолчала и сухо поклонилась. Сесиль тоже поклонился и покраснел.
– Жив, пока жив! – загремел Симеон. – Рук на себя не накладывал! Но весьма возможно, укокошу кого-нибудь другого, если… Словом, спокойной ночи, сударыня!
Мисс Финкастль, бросив на Сесиля исподлобья подозрительный взгляд, удалилась.
– Запри дверь! – приказал дочери Симеон. Послышался новый стук, полный отчаяния. – Прочь! – заревел Симеон.
– Откройте дверь! – взмолился стучавший.
– Это Гарри! – шепнула торжественно Жеральдина Сесилю. – Пожалуйста, выйдите и успокойте его. Передайте ему, что я сказала, «сегодня уже поздно».
Сесиль вышел, недоумевая.
– Что случилось с Жеральдиной? – воскликнул юноша. – Ходят всякие слухи. Она больна?
Сесиль рассказал все и в свою очередь потребовал объяснения.
– У вас такой взволнованный вид, – обратился он к Гарри. – В чем дело? Пойдем выпьем. И расскажите мне все по порядку.
И когда за коньяком Сесиль узнал подробности их плана, ничего общего не имевшего с его собственным, то мог лишь с укором воскликнуть: «Ах кокетка! Кокетка!»
– Что вы хотите этим сказать? – спросил Гарри Валори.
– Хочу сказать, что вы и предмет вашего сердца чуть-чуть не изломали вконец свои жизни. Ваш план не выдерживает критики. За дело возьмусь я. Несколько дней назад вы вручили вашему будущему тестю письмо. Я попрошу вас передать ему другое и, полагаю, результат будет иной.
Письмо, написанное Сесилем, было нижеследующего содержания:
«Дорогой Рейншор, примите вложенный чек на 100 000 фунтов стерлингов. Это часть того золота, которое можно подбирать на «золотом» берегу, для чего стоит только протянуть руку. Обратите внимание, что он датирован следующим днем за ближайшим днем расчета на Лондонской бирже. В понедельник я заключил с вами договор на продажу вам 25 000 акций некоего треста по 93. В то время у меня этих акций не было, но сегодня мои агенты приобрели их мне в среднем по 72 за штуку. Таким образом, на этой комбинации я нажил более полмиллиона долларов. Ровно полмиллиона принесет вам в своем кармане мистер Валори, и можно думать, вы теперь не будете противиться его женитьбе на вашей дочери, иначе не сдержите данного вами слова. Я не хочу пользоваться наживой, но удержу небольшую сумму – столько, сколько мною было затрачено на починку машин на «Кларибели» (как удобно иметь в своем распоряжении яхту, которая может поломаться в любой момент). Акции без сомнения постепенно поднимутся, и я надеюсь, что репутация треста нисколько не пострадает, а вы, памятуя свои турниры с моим покойным отцом, не придадите моей проделке серьезного значения и сохраните обо мне добрую память.
Искренне преданный вам С. Торольд».

(- отвязался от Жеральдины изящно - к тому же наварился, и за отца поквитался с его партнером. Три в одном. - germiones_muzh.)
На следующий день по обе стороны Ла-Манша стало известно о помолвке мистера Гарри Найгеля Селинкурта Валори с мисс Жеральдиной Рейншор…

АРНОЛЬД БЕННЕТ