December 30th, 2017

ВОИН ИЗ КИРИГУА (Гватемала, VIII век н.э.). XXI серия

Глава двадцатая СТРАННЫЙ ПЛЕННИК
разные люди существуют под небом; имеются люди пустынь, лица которых никто никогда не видит, которые не имеют домов, они только блуждают, как помешанные, по малым горам и большим горам, поросшим лесами.
«Пополь-Вух»

жгучее полуденное солнце без устали метало свои огненные стрелы на гладь большой реки и подступивший к ней вплотную густой лес.
Совсем рядом, в двух шагах от берега, в душной лесной чаще царил полумрак; здесь солнечные лучи не могли пробить плотной многоэтажной кроны могучих старых великанов. У их подножия безнадежно хирели лишенные животворного света их собственные отпрыски; даже буйные травы и лианы и те были здесь какого-то странного желтовато-белесого цвета. И поэтому казалось, что молодые деревца, волей случая оказавшиеся на речном берегу, пришли в радостное неистовство от открывшегося перед ними свободного пространства и солнца. Они исступленно вытягивали свои ветви над водой, стремясь захватить себе побольше места, света, свободно игравшего над рекой ветерка.
Неожиданно заросли раздвинулись, и из них медленно выступил человек. Вслед за первым показался и второй — по росту и телосложению настоящий великан. Они долго стояли молча на берегу, оглядывая раскрывшуюся перед ними картину.
Это были Хун-Ахау и Ах-Мис.
Прошел почти год с тех пор, как они покинули хижину Вукуб-Тихаша. Первое время юноши старательно избегали всех встречавшихся им по пути селений, помня советы старого земледельца. Но как-то раз, когда, по расчетам Хун-Ахау, они были уже далеко за пределами власти тикальского владыки, юноши, мучимые голодом, решили войти в небольшой поселок. Оказалось, что дурные вести распространяются очень быстро; их сразу узнали и попытались задержать. Если бы не быстрота их ног, то плен и последующая казнь в Тикале закончили бы эту попытку достать себе пищу. С тех пор Хун-Ахау и Ах-Мис уже больше никогда не приближались к селениям и обходили их далеко стороной. Правда, потом города и селения стали встречаться все реже и реже — путники вступили в пустынную горную область.
Казалось, в Хун-Ахау пробудился дух великого путешественника — его прапрадеда. Еще у Вукуб-Тихаша, в Цихбаче, было решено, что юноши пойдут на юг, чтобы скорее выбраться из Тикальского царства; и где бы они ни находились, бывший предводитель рабов всегда быстро находил нужное направление. В густом лесу, где не было видно солнца, в первозданном хаосе горных ущелий, при обходе многочисленных рек, преграждавших им путь, он всегда шел вперед уверенно и твердо, как будто прогуливался по знакомой с детства широкой дороге. Так же легко и, казалось, беззаботно молодой предводитель определял подходящее место для ночлега или длительного, на несколько дней, отдыха, когда иссякали силы; разжигал огонь, находил удобную пещеру или нависшую скалу, чтобы переждать непогоду.
Хун-Ахау много думал о прошедшем, и не только о неудаче восстания. Чем дальше они уходили от Тикаля, тем все живее перед его глазами вставали картины недавнего прошлого: залитая лунным светом пирамида, огромные, тревожные глаза, доверчивое пожатие руки…
Только теперь Хун-Ахау почувствовал по-настоящему, какое большое место в его жизни заняла Эк-Лоль. И сердце юноши жгла тоска, что он никогда больше не увидит ее, не услышит ее голоса, не поднимет хрупкую девушку, чтобы посадить на носилки… Никогда… никогда!
И чем печальнее становилось у него на сердце, тем все больше удлинял он дневные переходы, словно стремясь убежать от прошлого. Хун-Ахау не знал еще великого закона жизни, по которому горе неизменно сменяется радостью, а радость — горем.
Первое время в своих странствованиях юноши очень страдали от отсутствия привычной пищи; запасы, которые им дал Вукуб-Тихаш, быстро истощились, как ни стремились они беречь их. После неудачной попытки добыть припасы в селении пришлось перейти на то, чем снабжала их природа. Различные коренья, грибы, плоды тапаль и кавуэш, пойманные в ручье рыба и раки, попавшие в силки кролики и птицы — вот что стало обычной пищей странников. Как-то раз, найдя хорошую гончарную глину, Хун-Ахау вылепил из нее два сосуда и обжег их на костре. С тех пор юноши могли даже варить мясо, когда им удавалась охота. Теперь они уже почти никогда не голодали, и только по временам их мучала острая тоска по свежеиспеченным кукурузным лепешкам и дымящейся бобовой похлебке. Ах-Мис однажды даже попросил Хун-Ахау никогда не говорить при нем слова «бобы».
Примерно в середине их странствований, когда юноши как-то раз остановились на ночлег в узком горном ущелье, у них произошла странная встреча.
Ах-Мис сидел у костра, наблюдая за варившимся в горшке кроликом, — клубы пара, поднимавшиеся вверх, уже приятно щекотали ноздри юноши. Хун-Ахау бродил неподалеку, собирая топливо. Вдруг ему показалось, что около близлежащей скалы чуть заметно шевельнулась чья-то тень. Бесшумно ступая босыми ногами — обувь путешественников уже давно превратилась в лохмотья и была выброшена, — юноша осторожно подкрался поближе. Его глазам предстало удивительное для этих пустынных мест зрелище.
В глубокой тени, отбрасываемой скалой, стоял в напряженной позе охотника, подстерегающего дичь, невысокий сухощавый человек. Глаза его неотрывно смотрели на Ах-Миса, по-прежнему сидевшего у костра, а руки неторопливо и, казалось, медленно поднимали какое-то оружие. С громким криком, дико прозвучавшим в незыблемой тишине горного вечера, Хун-Ахау рванулся вперед и крепко обхватил сзади незнакомца. Тот молча стал вырываться, но с помощью подбежавшего на крик Ах-Миса Хун-Ахау быстро скрутил его. Юноши с торжеством дотащили связанного гибкими прутьями и переставшего сопротивляться пленника до костра и стали рассказывать друг другу о случившемся.
— Он бросил в меня вот этим дротиком, — заявил Ах-Мис, размахивая стрелой, которую он подобрал около себя. — Он хотел меня убить!
— Нет, это не дротик! — Хун-Ахау осторожно взял стрелу из могучей лапы Ах-Миса. — Это похоже на дротик, но такое легкое и тоненькое, что перегнуть его нельзя. И у него в руках была не копьеметалка, он держал это оружие перед собой, а не заводил руку назад, как делают, когда бросают дротик. Подожди и стереги его, я сейчас вернусь!
Юноша бросился бегом к скале, где он схватил незнакомца, и через несколько минут вернулся, держа в руке лук колчан со стрелами. Это оружие было незнакомо юношам, потому что ни на их родине, ни в Тикале лук не употреблялся ни при охоте, ни на войне.
— Вот видишь, чем он бросал эти маленькие дротики, — сказал Хун-Ахау, — но как это он делал, я никак не могу понять!
Юноша осторожно тронул пальцем тетиву; она, задрожав, издала тонкий жалобный звук. Хун-Ахау торопливо отложил лук в сторону.
Пленник, услышав звон тетивы, заворочался, с трудом перевернувшись на бок, пристально посмотрел на двух чужеземцев, так неожиданно его захвативших.
— Что же мы будем с ним делать? — спросил Ах-Мис.
— Не знаю, — сказал Хун-Ахау, раздумывая. — Если мы его отпустим, то он приведет через полчаса своих и нас захватят в плен или просто прикончат своим странным оружием, когда мы заснем. Надо расспросить его, почему он хотел убить тебя.
Хун-Ахау обратился к пленнику с вопросами: кто он, зачем хотел напасть на них, как его зовут, один ли он в этой местности, далеко ли отсюда до его поселения? Захваченный внимательно слушал, но по его глазам было видно, что он ничего не понимал. После того как Хун-Ахау кончил, пленник сказал несколько коротких фраз на незнакомом языке, в которых не один раз повторялось слово «йаотль» (- "враг" на языке науа. - germiones_muzh.). Он всякий раз подчеркивал его.
— Нам его не понять, — сказал разочарованно Ах-Мис, — он говорит не на нашем языке!
Пленник, видя, что его не понимают, повернулся снова на спину и закрыл глаза, как бы показывая: мне безразлично, как вы поступите со мной.
— Да, нам с ним не договориться, — сказал Хун-Ахау. — Давай поедим сами и покормим его. А после этого нам придется по очереди нести стражу всю ночь до утра! Может быть, его будут разыскивать. Костер лучше потушить — он может привлечь внимание!
Друзья торопливо поели при свете звезд, а затем Хун-Ахау, взяв кусок мяса, подошел к пленнику. Почувствовав на своих губах еду, тот выразил непритворное удивление, но с жадностью проглотил предложенную пищу. После этого он поворочался, как будто поудобнее устраиваясь на ночлег, и опять закрыл глаза. Ночь прошла спокойно. Когда первые лучи солнца окрасили вершины соседних гор, друзья решили отправиться в путь. Но тут снова встал вопрос: что же им делать с пленником?
— Давай отпустим его, — предложил Хун-Ахау. — Наверное, он бродил один в поисках дичи. Иначе его товарищи уже наткнулись бы на нас, разыскивая пропавшего.
— Но он снова выстрелит в нас из засады, — сказал Ах-Мис.
— А мы не отдадим ему оружия!
— Чем же он тогда будет питаться?
— Кормимся же мы, а у нас нет такого оружия, сумеет и он, — ответил Хун-Ахау.
Когда Ах-Мис развязал пленника и, поставив его на ноги, жестами показал, что он свободен, тот долго стоял неподвижно, переводя испытующий взгляд с одного на другого. Он явно не верил, что ему возвратили свободу. Наконец, внезапно сделав резкий прыжок в сторону, освобожденный пустился бежать, все время оглядываясь через плечо. Хун-Ахау и Ах-Мис стояли неподвижно, пристально глядя ему вслед. Через несколько мгновений незнакомец скрылся за выступом большой скалы.
Прошло несколько минут; воцарившуюся тишину нарушало лишь щебетанье носившихся друг за другом ласточек. Хун-Ахау и Ах-Мис, не сговариваясь, одновременно вздохнули, как будто они расстались с близким им человеком, и, собрав свой нехитрый скарб, двинулись в путь. Как давно они не встречали людей — а этот, по всей видимости, был такой же бедняк, как и они…
В этот день юношам не повезло с охотой. Шнырявшие обычно около их ног кролики на этот раз словно вымерли; вдобавок им не попалось по пути ни одного ручейка. Поэтому, когда под вечер они подошли к небольшой, но бурной горной речке, было решено дальше уже не двигаться и остаться здесь на ночлег. Пока Хун-Ахау разводил огонь, Ах-Мис полез в воду за добычей, но все усилия его найти хотя бы раков остались безрезультатными.
— Придется сегодня спать голодными, — сказал Ах-Мис наконец, подойдя к костру.
Хун-Ахау не успел ничего ему ответить. Они вдруг услышали нарочито тяжелые шаги — кто-то шел, явно стараясь, чтобы его приход не был неожиданностью. Еще миг — и из-за скалы показался бывший пленник. В руках он держал убитых кроликов. Твердо смотря в глаза, он приблизился к Хун-Ахау и положил к его ногам тушку зверька. Затем, повернувшись к изумленному Ах-Мису, незнакомец так же торжественно положил перед ним двух кроликов и, очевидно, считая, что его долг выполнен, спокойно уселся у костра.
Молчание прервал наконец Хун-Ахау.
— Сегодня голодными мы не будем, — сказал он. — Но почему он так странно разделил добычу?
— Он видит, что я большой и мне надо много еды, — предположил Ах-Мис.
— Скорее он считает тебя за предводителя, — размышлял Хун-Ахау. — Но, может быть, он принес этих кроликов как выкуп за свое оружие?
Юноша достал спрятанный лук и колчан со стрелами и протянул их незнакомцу. Но тот едва взглянул на оружие, отрицательно покачал головой и быстро произнес несколько непонятных слов, после чего опять уставился глазами в костер.
— Нет, он пришел к нам как друг и не хочет брать за свой дар никакого вознаграждения, — сказал Ах-Мис, внимательно наблюдавший за неожиданным гостем. — Будем готовить еду, он, наверное, так же голоден, как и мы!
Когда кролики были готовы, Ах-Мис положил на зеленых листьях перед незнакомцем его порцию. Сперва он пытался отказаться и все придвигал свою часть Ах-Мису, но после нескольких энергичных отказов последнего принялся за еду.
Совместная еда сближает людей. Если человек делит с другим пищу, они уже не могут быть врагами. Именно такое чувство возникло у юношей по отношению к их необычному гостю после того, как трапеза была закончена. И поэтому, когда Ах-Мис спросил Хун-Ахау, будут ли они этой ночью сторожить, тот ответил отрицательно:
— Раз пришел к нам как друг, то такое недоверие его обидит. Будем спать, как будто рядом с нами Шбаламке или Укан.
Ночь прошла спокойно. Странный гость поднялся последним — очевидно, чтобы не возбуждать подозрений. Когда юноши тронулись в путь, он пошел рядом с ними, внимательно вслушиваясь в их разговор. Это подало Хун-Ахау новую мысль.
— Сейчас мы узнаем его имя, — сказал он Ах-Мису.
Остановив их, юноша ткнул пальцем в грудь великана и произнес медленно и отчетливо: «Ах-Мис!» Затем, указав на себя, он назвал свое имя. Проделав это несколько раз, Хун-Ахау перевел палец на грудь незнакомца.
— И-у-и-те-маль! — сказал медленно пришелец. — Иуитемаль, — повторил он снова, для убедительности тыкая себя пальцем в грудь. И улыбка в первый раз появилась на его всегда неподвижном лице.
Когда они возобновили движение, Иуитемаль несколько раз окликал то Ах-Миса, то Хун-Ахау и показывал им рукой на поспешно убегавшего кролика или дремавшую на солнце ящерицу. Он был явно доволен, что мог как-то участвовать в разговоре. Правда, то, что он говорил вместе с жестом, оставалось друзьям непонятным.
Они приближались к пологому склону горы, покрытой почти до вершины дубовыми лесами, когда вдруг Иуитемаль резко остановился и предостерегающе положил палец на рот, призывая спутников к молчанию. После этого он неожиданно выхватил из мешка Хун-Ахау свой лук и несколько стрел. Наложив стрелу на тетиву, он начал бесшумно прокрадываться вперед. Только теперь Хун-Ахау и Ах-Мис заметили на опушке леса несколько оленей, спокойно щипавших траву. Иуитемаль приближался к ним против ветра, и чуткие обычно животные не замечали на этот раз грозившей им опасности.
Хун-Ахау переглянулся с Ах-Мисом, у которого при виде лакомой еды загорелись глаза, и молча покачал головой. «Слишком далеко, — подумал он, — даже если бы у него был дротик, все равно оленей не достать! А ближе к себе они не подпустят».
Но Иуитемаль, сделав не больше двух десятков шагов, остановился и прицелился. Жалобно заныла стрела, и крупный самец, высоко подскочив, тяжело рухнул на землю, дернулся несколько раз, как бы порываясь встать, и затих. Его испуганные товарищи мгновенно исчезли.
Хун-Ахау и Ах-Мису все происшедшее казалось чудом. После секундного оцепенения они бросились к добыче, боясь, чтобы олень не убежал; они считали его только раненым. Но животное было мертво — стрела попала прямо в сердце. И когда юноши убедились в этом, восторгу и изумлению их не было предела. Убить оленя на таком расстоянии тонкой хворостинкой! Каким же чудесным оружием владел их новый друг!
Степенными шагами приблизился Иуитемаль, гордо поставил ногу на тушу, поднял левой рукой лук и что-то запел, очевидно восхваляя свою меткость. После этого, вытащив нож, он принялся ловко разделывать добычу. Ах-Мис бросился ему помогать, а Хун-Ахау начал собирать топливо. Через час они уже сидели около костра, наслаждаясь жареной олениной. Весь остаток дня был посвящен еде и отдыху.
Прошло несколько дней. Путешественники все больше и больше забирались к югу. Их новый товарищ, казалось, уже полностью освоился с ними, но беседовать с ним по-настоящему не удалось еще ни разу. И пришелец и юноши усердно старались преодолеть стоявшую между ними невидимую, но прочную стену: Иуитемаль заучивал слова на майя, Хун-Ахау — на языке гостя (Ах-Мис довольно быстро отказался от таких попыток). Но все-таки их разговоры состояли из отрывочных фраз: «вот вода», «здесь ночлег», «хорошая еда», «плохая еда», «идем», «стой!». Как Хун-Ахау ни горел желанием узнать что-нибудь поподробнее об их неожиданном товарище, ему это не удавалось.
Но зато Хун-Ахау преуспел в другом. Каждый день Иуитемаль учил его стрелять из лука, и юноша сделал заметные успехи. Сперва стрелы не слушались его, летели в сторону или падали рядом, но постепенно все наладилось. Юноша занимался упорно — он оценил полностью всю мощь и возможности этого нового оружия. Для упражнений ему служила специальная тупая стрела, сделанная его наставником. Ах-Мис тоже нашел себе дело — под руководством того же Иуитемаля он изготовлял одну за другой настоящие боевые стрелы, благо обсидиан для наконечников попадался в горах достаточно часто. Стрелы получались очень добротные, и Ах-Мис немало гордился этим. А когда Хун-Ахау убил в первый раз такой стрелой зазевавшегося неподалеку от путешественников кролика, восторгу юношей не было границ.
Вскоре Хун-Ахау и Ах-Мис узнали наконец подлинное занятие их необычайного гостя.
Утром прошел сильный, но кратковременный дождь, затеи выглянуло солнце. Юноши не спеша двигались по узкой долине, когда-то бывшей, очевидно, руслом горного потока. Крупные и мелкие камни, нанесенные сюда бурными водами, затрудняли передвижение.
Неожиданно Иуитемаль остановился и повелительным жестом остановил своих спутников. Он долго смотрел, поворачивая голову то вправо, то влево, на легкие струйки испарений, поднимавшихся от разогретых солнечными лучами камней. Хун-Ахау и Ах-Мис недоуменно переглядывались, не решаясь нарушить вопросами царившую вокруг тишину. Кого увидел их друг в этом безлюдном и, казалось бы, спокойном месте?
Вдруг Иуитемаль шумно вздохнул, глаза его заблестели и, радостно восклицая: «Чальчиуитль! Чальчиуитль!»* — он бросился в сторону, увлекая за собой юношей.
В нескольких десятках шагов от их пути лежали два серых, небольших — каждый размером с человеческую голову — совершенно непримечательных по виду камня. Иуитемаль опустился около них на колени и долго молился. Затем он вынул из складок набедренной повязки тонкую, чудесно отшлифованную нефритовую иглу длиной около двух ладоней. Оба конца ее были остро заточены. Он проколол иглой мочки ушей и вымазал кровью бока облюбованных им камней. После всех обрядов чужеземец встал и, увидев недоуменные лица друзей, поднял один камень. Видя, что объяснить словами ничего не удастся, он с размаху ударил его о другой. Однако камень был так крепок, что остался целым.
— Помоги ему, Ах-Мис, — попросил Хун-Ахау.
Великан, вырвав камень из рук удивленного Иуитемаля, с силой ударил его о лежащий на земле. И тот и другой раскололись на несколько крупных кусков, и Хун-Ахау с изумлением увидел, что сколы засверкали на солнце. Он поднял один осколок. В его руках был обломок прославленного нефрита, составлявший один целое богатство. Так вот кем оказался их странный пленник — он был бродячим искателем нефритовых булыжников! Укан как-то рассказывал юноше, как находят священный камень. А теперь Хун-Ахау своими глазами увидел это.
Радостный Иуитемаль с помощью Ах-Миса тщательно собрал все куски и сложил их в сплетенную из гибких прутьев корзинку. Еще раз внимательно оглядев долину, он спокойно пошел вперед, а юноши последовали за ним. Увлеченный находкой Ах-Мис несколько раз дергал чужеземца за руку, указывая то на один, то на другой камень, но искатель нефрита, улыбаясь, отрицательно качал головой, даже не останавливаясь.
Через два дня после находки произошло новое событие. Проснувшись утром, они не нашли около себя Иуитемаля. Странный гость их исчез так же внезапно и таинственно, как и появился. И если бы не положенные им на землю около груди спящего Хун-Ахау нефритовая игла для жертвоприношений, пять довольно крупных кусков сырого нефрита и маленький божок из зеленого камня, то юноши подумали бы, что с чужеземцем случилось какое-то несчастье. Но оба они хорошо помнили статуэтку странного горбатого карлика, которую Иуитемаль всегда носил на шнурке на своей груди. И, найдя ее, они правильно решили, что перед ними были прощальные подарки ушедшего.
Куда он ушел? Почему оставил их, уже подружившись с ними? Этим вопросам суждено было остаться без ответа. Целый день юноши рыскали по окрестностям, разыскивая покинувшего их и выкрикивая его имя. Но им отвечало только звонкое горное эхо. Иуитемаль исчез бесследно.
Проведя еще одну ночь на этой стоянке, друзья с печалью в душе двинулись в дальнейшее странствование...

РОСТИСЛАВ КИНЖАЛОВ (историк, этнограф и переводчик)

ВОИН ИЗ КИРИГУА (Гватемала, VIII век н.э.). XXII серия - заключительная

Глава двадцать первая ДЕВУШКА ИЗ ЧАЛАМТЕ
боги подошли туда, к речному берегу и остановились на мгновенье, удивленные тем, что видят двух купающихся молодых девушек.
«Пополь-Вух»

и вот на пути юношей оказалась какая-то могучая река. Но она не была похожа на далекую Усумасинту. Хун-Ахау и Ах-Мис медленно пробирались сквозь густые заросли на речном берегу.
Нещадно палило солнце. Благоухающий, влажный, плотный, почти осязаемый воздух тропической низменности давил грудь, не давая свободно вздохнуть. Невольно вспомнился, как давний сон, чистый прохладный воздух, которым дышали они на рассвете всего три дня тому назад в оставленных далеко позади горах.
Неожиданно перед ними раскрылось зрелище, при виде которого оба юноши застыли на месте.
Река образовывала здесь небольшую мелкую заводь, дно которой было покрыто крупным золотистым песком, сверкавшим под прорывавшимися через листву солнечными лучами. В воде этой заводи весело плескалась молодая девушка, личико ее светилось оживлением и радостью. Рядом на кустах высыхали недавно выстиранные белые одежды.
Стоявший сзади Хун-Ахау Ах-Мис шумно вздохнул и, нечаянно переступив ногами, задел сухую ветку. Этот вздох и раздавшийся затем треск заставили купавшуюся поднять голову. Она увидела высокую неподвижную фигуру Хун-Ахау. Волнение, смятение и ужас отразились на ее лице. Купающаяся рванулась из воды, упала на песок и смиренно подползла на коленях к ногам юноши.
— Бог! Великий бог! Прости свою рабыню, что она осмелилась осквернить собой твою купальню!
Говор девушки звучал странно: он был более резок и отрывист, чем привычный тикальский, вместо обычного «л» всюду звучало твердое «р», но все же она говорила на майя, а не на чужом, неизвестном языке. И это звучало сладостно для истосковавшихся по родной речи странников.
Ошеломленный непонятными словами, Хун-Ахау долго молчал, стараясь не смотреть на ее обнаженную спину. А девушка, всхлипывая, пыталась поцеловать его ноги. Наконец он смущенно произнес тихим голосом:
— Ты ошиблась, девушка! Мы вовсе не боги, а обычные люди…
Но докончить свою речь юноше не удалось. При первых его словах девушка распрямилась, как отпущенная молодая ветка, потемневшими от обиды и огорчения глазами в упор посмотрела на Хун-Ахау. Румянец стыда и негодования, заливший ее лицо, медленно пополз по золотистой коже вниз на грудь и плечи.
Вдруг лежавшее неподалеку от воды длинное серое бревно, залепленное тиной и грязью, зашевелилось, приподнялось слегка над песком и быстро заскользило по направлению к стоявшей на коленях купальщице.
Это был аллигатор чудовищной величины. Мощный удар могучего хвоста пресмыкающегося свалил с ног Ах-Миса, кинувшегося было наперерез гигантской ящерице. Раскрылась огромная пасть, усеянная плотными рядами зубов, на людей пахнуло тяжелым зловонием. Со слабым криком ужаса девушка вскочила, пытаясь бежать, но ноги не повиновались ей. Хун-Ахау почти ощутимо почувствовал приближающуюся смерть; разговаривая с незнакомкой, юноша отбросил свой топор, и теперь он был недосягаем. Пальцы судорожно ощупывали набедренную повязку, словно ища там какое-то оружие, и неожиданно наткнулись на нефритовую иглу Иуитемаля. Не сознавая уже, что он делает, Хун-Ахау отчаянным усилием всадил ее до самого конца в налитый кровью яростный глаз чудовища.
Со странными, резкими и жалобными звуками аллигатор подпрыгнул, согнулся почти в кольцо, сбив с ног юношу, скользнул, как дротик, к воде и скрылся в ней. Через секунду взволнованная гладь лагуны уже успокоилась, и только медленно тянувшаяся по воде дымная красная струйка показывала, что раненое чудовище лежало в глубине, на дне реки.
Первой опомнилась девушка. Она резко повернулась, одним прыжком оказалась около своей одежды, схватила ее и исчезла в зелёной чаще. Послышался шорох раздвигаемых на берегу веток, легкий топот босых ног — и все смолкло.
Хун-Ахау и Ах-Мис долго стояли неподвижно, глядя то на воду лагуны, то на зеленую стену, за которой скрылась беглянка.
— Эта отвратительная тварь ее очень испугала! — огорченно произнес Ах-Мис.
Хун-Ахау медленно обернулся к нему.
— Прежде всего ее испугал ты, наступив на сухую ветку! С этого все и началось. А потом она приняла нас почему-то за богов…
— Она тебя приняла за бога, — поправил Ах-Мис.
— Не стоит нам стоять здесь — может быть, разозленный аллигатор снова вылезет из воды, — сказал Хун-Ахау. — Уйдем из этого страшного места. Очевидно, здесь поблизости есть селение. Мы уже давно покинули пределы Тикальского царства, и теперь нам больше нечего бояться. Девушка, конечно, убежала домой. Пойдем, разыщем это селение и будем просить разрешения поселиться в нем.
— Пойдем, Хун-Ахау, — согласился верный Ах-Мис.
Юноши стали медленно пробираться по зарослям, стараясь найти след убежавшей. Так, в молчании, они шли около часа, когда вдруг чей-то мужской голос произнес впереди них:
— Стой! Что вы за люди?
Хун-Ахау вытянул руки ладонями вверх, показывая, что в них нет оружия, и сказал, стараясь говорить спокойно:
— Мы мирные странники, идем издалека и не хотим никому ничего плохого! Покажи нам свое лицо!
Из кустарника не спеша выступили старик и два юноши. В руках одного был топор, другой нес на плече грубо сделанное копье. Краем глаза Хун-Ахау увидел, что за ним и Ах-Мисом выросло еще три фигуры. Итак, за ними следили и по всем правилам взяли в клещи. Очевидно, девушка успела поднять тревогу — значит, селение недалеко!
Несколько секунд прошло в молчании; встретившиеся внимательно изучали друг друга. Наконец старик нарушил тишину вопросом:
— Откуда вы идете?
— Мы идем из Тикаля, почтенный старец, — ответил Хун-Ахау. — Но скажи нам твое имя и где мы находимся. Мы давно потеряли дорогу!
На лице старика отразилось недоумение.
— Из Тикаля? — медленно повторил он. — Но Тикаль очень далеко отсюда. Ведь эта река, — он показал на поблескивавшую среди листвы воду, — наша кормилица Мотагуа, и вы находитесь в пределах царства Киригуа*. Да, вы очень далеко зашли от вашего великого города! Ну, что же, пойдемте к батабу нашего селения и там поведаете ему все, что случилось с вами. Маник и Чикчан, идите вперед и показывайте дорогу!
Стоявшие рядом с ним юноши повернулись и молча пошли вперед. Старик шел рядом с Хун-Ахау. Сзади них плелся Ах-Мис, окруженный тремя юношами, с любопытством поглядывавшими на него; однако говорить с чужестранцем без разрешения старика они явно не решались. Зато сам старик неожиданно оказался говорливым.
— Меня зовут На-Цин, — рассказывал он внимательно слушавшему Хун-Ахау, — а это — мои сыновья! — Он махнул рукой сперва вперед, затем назад. — Маник, Чикчан, Ламат, Эсанаб и Чуэн, у меня их пятеро. А вот дочки у меня нет, а мне так хотелось иметь дочку! Счастлив мой сосед Ах-Хоб, видно, Иш-Чебель-Йаш благосклонно относится к нему, раз дала ему такую дочку, как Иш-Кусам…*
На мгновение имя Иш-Чебель-Йаш отдалось в сердце Хун-Ахау глухой болью; залитая лунным светом вершина пирамиды и лицо Эк-Лоль с чуть грустной улыбкой на губах… А внизу ожидающие их Цуль и маленькая Иш-Кук… Как давно это было, и как далек отсюда Тикаль! Забыть! Забыть! Что это говорит идущий рядом с ним старик?
— Ведь она-то и обнаружила вас, — продолжал На-Цин, — когда собирала ягоды в лесу. Вы были около купальни бога грома…
— А что это за купальня? — поинтересовался юноша. — В Тикале я никогда не слышал о таких купальнях.
На-Цин горделиво поднял голову.
— Поистине несправедливость царит в мире! И Тикаль еще называют оком и главой вселенной, а там, оказывается, нет даже купальни для божеств! Вы, тикальцы, очень самоуверенны и считаете себя лучшими людьми мира. А купальни у вас нет! Отсюда и идут ваши несчастья, о юноша, я еще не знаю твоего имени. Нет, око и глава вселенной — это не Тикаль, а, конечно, наш могучий Копан…
— Подожди, почтенный На-Цин! — забыв о вежливости, перебил старика Хун-Ахау. — Почему ты говоришь «Копан»? Ты ведь сказал нам, что мы оказались в царстве Киригуа?
— Да, мы живем около Киригуа, — согласился На-Цин, — я сказал тебе правду. Но разве ты не знаешь, что правитель Киригуа давно заключил дружественный союз и поклялся в верности могучему правителю Копана, великого города, находящегося неподалеку от Киригуа? Вы плохо знаете мир, самоуверенные тикальцы! Может быть, ты вообще ничего не слышал о Копане?
Перед взором Хун-Ахау пронеслось лицо умирающего Укана. Так, Ах-Мис и он волей случая оказались где-то близко от родины их друга. Надо будет отыскать здесь его семью!
— Ты ошибаешься, почтенный На-Цин, — сказал он мягко, — я много слышал о великом Копане, и у меня был даже друг родом из этого города. Не приходилось ли тебе встречать молодого купца по имени Укан? Так звали моего, увы, умершего друга.
На-Цин отрицательно покачал головой.
— Нет, — сказал он, — Копан очень велик, и знать всех людей в нем невозможно. Кроме того, — прибавил он немного смущенно, — я был в Копане всего три раза за всю мою жизнь. Не так-то часто простой земледелец может бывать там!
— Если мы будем часто ходить в столицу, у нас не останется времени для работы, — неожиданно заговорил старший сын На-Цина. — А Копан с каждым годом требует себе все больше и больше! Тканей и пищи для жрецов и знати, рабочих рук для постройки храмов, для воздвижения стел, на которых каждые двадцать лет записываются важнейшие события, о которых мы сами мало что знаем. Разве что битвы, где нас убивают или мы убиваем других… А сколько наших детей увезли в Копан жрецы, чтобы принести их в жертву богам. И все это должны давать мы — подвластные Копану селения…
— Замолчи! Твои неумные и дерзкие речи к добру не приведут, — заворчал старик, испуганно глядя по сторонам.
— Не бойся, отец, нас никто не слышит, а думают так, как я, многие…
— Замолчи, говорю тебе! Вы, юноши, его не слушайте! И не повторяйте его глупых слов. — Старик побледнел, руки у него дрожали, он снова со страхом огляделся: нет ли кого поблизости.
Слова сына На-Цина как нельзя больше пришлись по душе Хун-Ахау. Но, пожалев старика и решив, что он еще успеет о многом поговорить с его сыновьями, Хун-Ахау постарался переменить тему разговора.
— Скажи мне, мудрый На-Цин, часто ли бог грома посещает свою купальню и в каком виде он появляется?
— Когда он бывает там, и часто ли, — этого знать нам не дано. А появляется он там в виде цветущего юноши с нефритовым топором в руке — символом своей власти, — так говорит наш жрец. А почему ты спрашиваешь об этом? — вдруг насторожился На-Цин. — Ты, может быть, видел его? Нет, этого, конечно, не могло быть, наше божество не захочет явиться чужестранцу!
— Нет, почтенный На-Цин, — успокоил старика с легкой улыбкой Хун-Ахау, — я никого не видел, да и купальни бога мы не знаем. Мы же никогда не были в этой местности!
— Это хорошо! — глубокомысленно заметил старик. — А то Иш-Кусам прибежала в селение страшно испуганная и сказала мне, что около купальни Тохиля бродят какие-то чужие люди. Я сразу собрал сыновей и отправился разыскивать дерзких нарушителей нашей святыни.
Хун-Ахау отметил про себя, что девушка не призналась старику в том, что произошло около купальни в действительности. И это обрадовало его, словно между ним и Иш-Кусам протянулась какая-то связывающая их ниточка. А как подходит этой девушке ее имя. Юноша припомнил ее быстрые, стремительные движения. Действительно, она походила на ласточку!
К концу беседы они вступили в селение. Оно напоминало Хун-Ахау его родную деревню, и сердце мучительно сжалось. Как неизгладима память о родине в душе каждого человека, и как его тянет в родные места, как бы ни хорошо ему было на чужбине! Простые хижины, крытые пальмовыми листьями, тропинки, протоптанные босыми ногами среди упрямой травы, казались юноше не только роднее, но и красивее тикальских дворцов и покрытых гладким цементом дорог. Между хижинами сновали маленькие молчаливые собачки — значит, голода здесь давно не было. И Хун-Ахау принял окончательное решение: просить у батаба разрешения остаться здесь, в этом тихом селении, и жить жизнью земледельца, жизнью своих предков. В том, что такое решение придется по душе и Ах-Мису, Хун-Ахау был уверен.
Батаб селения Чаламте, невысокий, тучный, задыхающийся после каждой сказанной фразы человек, встретил так неожиданно появившихся у него чужеземцев спокойно и приветливо.
Хун-Ахау совсем не хотелось испытывать эту приветливость или навлечь на себя и своего спутника неудовольствие батаба. Поэтому его повествование о прошлом мало походило на точный отчет. Юноша сообщил Кавоху (так звали батаба), что он и его брат Ах-Мис находились в числе воинов, сопровождавших большой торговый караван, отправившийся из Тикаля на побережье за солью. В горах, ночью, на них напали, караван был разграблен, а он тяжело ранен. Брату удалось его спасти и выходить. Они долго скитались в горах, потеряв направление. Но потом к ним неожиданно пришла удача: они нашли в русле горной речушки несколько кусков нефрита… Вот самый большой и красивый…
Хун-Ахау вынул из мешка большой кусок нефрита, подал с поклоном Кавоху. Глаза батаба блеснули. Он быстро схватил камень, взвесил его на руке и сказал значительно:
— Теперь я вижу, что вы хорошие люди! Что же вам надо от меня?
Как бы в рассеянности Кавох положил около себя камень, а через секунду задвинул его за спину.
Хун-Ахау понял, что дело сделано. Поверил ли батаб в рассказанную им историю или нет, однако было видно, что расставаться с драгоценным подарком он не собирается. И юноша уже более уверенным голосом попросил правителя селения разрешить им остаться в Чаламте и быть земледельцами.
Батаб задумался.
— Хорошо, — затем сказал он, — пусть будет так. В нашем селении есть одинокий старик Чинаб, потерявший сына. Если он согласится вас усыновить, то все устроится к лучшему. — Кавох повернулся к сыновьям На-Цина, еще стоявшим около неожиданных гостей: — Пусть кто-нибудь из вас сбегает в поля, разыщет Чинаба и приведет его сюда. Быстро!
Чуэн, младший из братьев, рванулся как испуганный олень. Батаб проводил его довольным взглядом.
— Меня слушаются без возражений, — сказал он, переводя снова взгляд на лица пришельцев, — запомните это! Конечно, чтобы вас усыновил Чинаб, требуется еще согласие членов его рода и совета старейшин нашего поселения, но я думаю, что возражений не будет! — Кавох чуть заметно улыбнулся. — У тебя есть еще нефрит? — спросил он неожиданно Хун-Ахау.
— Да, еще два куска, — ответил юноша.
— Давай их мне, — приказал батаб, — на один мы устроим праздник всему селению, когда вы станете членами рода Чинаба, а другой я буду хранить для тебя в своем доме. Еще настанут времена, когда он тебе понадобится.
Хун-Ахау молча вручил Кавоху оставшиеся куски драгоценного камня. Батаб обратился к Ах-Мису:
— А ты согласен? Почему ты все время молчишь?
Ах-Мис переступил с ноги на ногу, шумно проглотил слюну, вздохнул и наконец сердито ответил:
— За меня говорит мой брат! Раз ом сказал, то я согласен!
— А думает за тебя тоже твой брат? — с ехидцей поинтересовался батаб.
— Да! Хун-Ахау думает и за меня, — простодушно ответил Ах-Мис.
— Какое счастье выпало Чинабу, — обратился Кавох к На-Цину, — сразу два сына, и один из них умный, а другой очень сильный!
Ни На-Цин, ни Хун-Ахау не успели ничего сказать на это замечание, как вдруг Ах-Мис добродушно прогудел, обращаясь к батабу:
— Ты еще не знаешь, почтенный батаб, как умен Хун-Ахау. Подожди, скоро он будет думать и за тебя! Он может, он все может…
И утомленный непривычно долгой для него речью, оборвав ее, великан махнул рукой.
Хун-Ахау похолодел. Лицо На-Цина вытянулось, и он с заметной тревогой ожидал: что же последует за дерзкими словами пришельца? Но батабу явно нравилась простодушная гордость Ах-Миса своим братом.
— Что же, — согласился он миролюбиво, — раз уж твой брат такой умный, то пусть иногда думает и за меня. Но я буду совсем спокоен, если кроме него это же будешь делать еще и ты!
— Мне это будет трудно, — признался честный Ах-Мис.
— Очень жаль, — насмешливо проговорил Кавох, — очень жаль, что ты не сможешь мне помочь! Если бы и ты за меня думал, мне бы жилось совсем спокойно…
Ах-Мис не понял насмешки, а Хун-Ахау обрадовался, что неуместные слова его простодушного друга не обидели батаба и все окончилось шуткой.
Скорым шагом подошел запыхавшийся старик, за которым следовал Чуэн, и низко поклонился батабу.
— Эти два чужестранца хотят жить в нашем селении, Чинаб, — обратился Кавох к пришедшему. — У тебя нет сыновей, и я подумал, что будет хорошо, если ты усыновишь их. Ты согласен?
Старик робко оглядел Хун-Ахау и Ах-Миса. Было видно, что юноши ему понравились.
— Как прикажешь, владыка, — ответил он тихим голосом.
— Вот и хорошо, — обрадованно сказал Кавох. — Ну-ка, молодец, — обратился он к Чуэну, — сбегай за Хапай-Каном, попроси его прийти сюда!
Несколько минут прошло в молчании. Хун-Ахау украдкой рассматривал своего будущего отца, и его сразу потянуло к этому тихому, усталому от жизни человеку. Чем-то он напоминал юноше и его погибшего отца, и доброго Вукуб-Тихаша, бесстрашно приютившего в своей хижине преследуемых рабов. Он сделает все, чтобы облегчить жизнь Чинаба, и, быть может, не только его одного, мысленно решил Хун-Ахау.
— А вы что стоите здесь? — вдруг обратился батаб к На-Цину и его сыновьям. — Идите, занимайтесь своими делами!
На-Цин неохотно тронулся с места, все время оглядываясь — ему очень хотелось узнать, чем кончится эта необычная история. За ним двинулись ею сыновья, тоже с неохотой. Но ослушаться батаба было невозможно.
Вновь подбежал Чуэн. За ним торжественно вышагивал небольшого роста сухощавый старик — жрец поселения, Хапай-Кан. Приблизившись к батабу, он начал неразборчиво бормотать молитвы, а потом окропил всех присутствующих «девственной водой». Эту воду Хапай-Кан и его помощники собирали вдали от населенных мест, в пещерах, где она капала со сводов. Окончив обряд, жрец посмотрел на батаба. Тот кратко изложил историю пришельцев и приказал Хапай-Кану определить счастливый день для обряда усыновления.
Старик пожевал сухими губами, раздумывая, а затем произнес высоким дребезжащим голосом:
— Прежде всего эти пришедшие юноши должны пройти обряды очищения. Начать им придется с трехдневного поста. Потом они принесут малую кровавую жертву… — Жрец, постепенно вдохновлялся, перечисляя предстоящие испытания, глаза его заблестели. — Потом…
— Что будет потом, они узнают в свое время, — перебил батаб Хапай-Кана, — а пока возьми их и запри в святилище для поста. Идите за ним, — обратился он к юношам, указывая на жреца, — а ты, Чинаб, останься здесь, мне еще нужно поговорить с тобой!
Юноши склонились перед батабом, махнувшим им на прощанье рукой, и отправились за жрецом.
Хапай-Кан шел, размахивая руками, и раздраженно ворчал вслух:
— Конечно, я не великий жрец Киригуа, и мне можно приказывать. Но почему он не приказывает великому жрецу? Потому что он всего-навсего батаб Чаламте, а не правитель… О жаба, проглотившая посланца!
Слушая его ворчание, Хун-Ахау внутренне улыбался. Несмотря на свой сердитый голос, старик производил скорее смешное, чем грозное впечатление. И вообще все вокруг казалось Хун-Ахау приветливым и веселым. И хижины жителей Чаламте. И солнечные пятна на листьях деревьев. И доброжелательные улыбки встречавшихся на их пути людей.
Неожиданно Хун-Ахау поймал быстрый, полусмущенный, полулукавый взгляд, брошенный на него девушкой, стоявшей у двери одной из хижин, мимо которой они шли. Хун-Ахау узнал ее — это была Иш-Кусам. «Ласточка», — подумал он. И селение Чаламте сразу стало для юноши словно роднее и привлекательнее…
(- на этой позитивной ноте я и завершу повесть о «воине из Киригуа». Он конечно, еще «попытается», а цивилизация майя – в немалой мере из-за восстаний малых сих – именно в это время начнет приходить в упадок… Но вовсе не исчезнет. Так пожелаем ему счастья в личной жизни. – germiones_muzh.)

РОСТИСЛАВ КИНЖАЛОВ (историк, этнограф и переводчик)