December 27th, 2017

ВОИН ИЗ КИРИГУА (Гватемала, VIII век н.э.). XVIII серия

...Хун-Ахау, поднятый десятком могучих рук, оказался над головами собравшихся. Два факела освещали его напряженное лицо.
— Братья! — начал он громко. — Вы освободились из лагеря, вы радуетесь этому! Хорошо! Но помните: это еще не свобода! Чтобы добиться ее, нам надо уйти из Тикаля, а это не так просто. Как только знатные услышат о том, что мы восстали, на нас бросят все войска, которые есть в городе. Мы должны их разбить, чтобы избавиться от рабства. А для этого надо собрать оружие, оставшееся после стражи, распределить его. Кому не хватит — пусть вооружаются дубинами и камнями! Помните: вы должны строго соблюдать все, что прикажут вам наши товарищи, пришедшие со мной. Сейчас мы построимся и двинемся в путь. Укан, Шбаламке! — позвал он. — Разделите всех на отряды по три-четыре десятка человек! К каждому отряду приставьте одного из наших — начальником! Начальники отрядов, ко мне!
Снова началась суета, но уже через несколько минут оружие было собрано и отряды образованы. Стремление к свободе творило чудеса. Хун-Ахау кратко повторил будущим предводителям порядок построения боевой колонны, и они разошлись по местам. Теперь уже каждый командир объяснял предстоящие действия своей группе.
Хун-Ахау посмотрел на звезды. Время шло очень быстро. Успеют ли они к утру пройти самый опасный отрезок пути и добраться до окраин Тикаля? Вряд ли! А битва днем с опытным противником для его войска — дело почти безнадежное!
К юноше подошел запыхавшийся Цуль.
— Владыка, — начал он, поклонившись, — я разузнал для тебя все…
Хун-Ахау обнял старика.
— Что ты, Цуль, — сказал он смущенно, — какой же я владыка? Уж ты-то знаешь, что я такой же раб, как и ты и все они. Может быть, завтра они будут свободны, — он показал на находившиеся кругом отряды, — а может быть, все мы падем в битве еще этой ночью. Так что ты узнал?
Старик сообщил ему, что након и его войска еще не возвратились в Тикаль. Где они находятся — неизвестно. Во дворце правителя жрецы молятся около тела умершего. Большинство воинов, оставшихся в городе, сейчас находится около дворца Ах-Меш-Кука — новый владыка бережет себя. Там еще не спят; Ах-Меш-Кук послал своих соглядатаев выслеживать, куда девались након и Кантуль. В городе ходят усиленные наряды стражи…
Хун-Ахау, услышав новости, на минуту задумался. Избранный маршрут оказывался верным, он пролегал вдали от дворца Ах-Меш-Кука. Очень хорошо, что након еще не возвратился. Но усиленные наряды стражи обеспокоили его. Одна или две стычки с ними — и весь Тикаль будет поднят на ноги. Надо быстрее выступать! Но крадучись по спящему городу могут идти десять человек, а не три сотни… Что же делать?
Его размышления были прерваны каким-то шумом. С той стороны, откуда пришел Цуль, вдруг донеслись громкая брань, звуки ударов, стоны. Юноша подозрительно взглянул на старика. Неужели он предал их и привел сюда воинов Ах-Меш-Кука? Нет, старый раб тоже повернулся в сторону странных звуков и прислушивался; на его лице были написаны откровенное недоумение и страх. Шум оборвался так же внезапно, как и начался, и через минуту около Хун-Ахау появился торжествующий Укан. За ним смутно виднелась небольшая группа рабов, плотным кольцом окружившая какого-то человека.
— О наш предводитель, — напыщенно сказал Укан, — боги всегда милостивы к тебе! Смотри, какой подарок они шлют тебе этой ночью!
И, повернувшись к рабам, он повелительным жестом приказал подвести пленника поближе.
— Огня сюда! — крикнул копанец.
Поднесенные факелы озарили своим красноватым дрожащим светом тучную фигуру и искаженное ужасом лицо Экоамака. Рот его был забит тугим кляпом, руки связаны за спиной.
— Ты узнаешь в этом трясущемся куске жира того напыщенного индюка, который привел нас сюда? — спросил Укан, не в силах сдержать свой буйный восторг. — Милостивый бог ишима, сколько раз я мечтал о встрече с Экоамаком! И как удачно она состоялась! Сейчас я покажу ему, что провел время в Тикале не даром. — Он вытащил дротик. — Шбаламке не будет стыдиться своего ученика!
Экоамак замотал головой, замычал, затрясся.
Хун-Ахау перехватил отведенную для броска руку Укана с дротиком. Забавная мысль мелькнула в его голове.
— Подожди, Укан, не торопись! Экоамак привел нас в Тикаль, он нас и выведет отсюда. Позови сюда Шбаламке и Ах-Миса, а своих воинов отпусти!
Копанец молча повиновался; он уже не решался возражать Хун-Ахау. Пока Укан отсутствовал, юноша вытащил кляп изо рта Экоамака, заранее предупредив его, что если он закричит, то тотчас же умрет. Купец послушно закивал головой.
Подошли Шбаламке, Укан и Ах-Мис; копанец уже успел рассказать им, кого поймали люди из его отряда. Шбаламке злорадно смеялся, Ах-Мис был спокоен.
— Слушайте, друзья, — сказал им, отведя в сторону, Хун-Ахау. — Сейчас мы пойдем по Тикалю. Встреча со стражей неминуема. Шум от стычки вызовет тревогу, а это еще больше усложнит наше положение. Укан прав, сама судьба послала нам в руки Экоамака. Он привел нас сюда, он нас отсюда и выведет. Ты, Шбаламке, возьмешь его за руку и пойдешь во главе нашего отряда. Если мы встретимся со стражей, то купец скажет, что это — его новый караван и что он направляется в…
— В Цибильчальтун, за солью, — быстро подхватил заулыбавшийся Укан. — Ты прав, Хун-Ахау, тебе пришла в голову очень хорошая мысль!
Хун-Ахау, вернувшись к Экоамаку, сказал ему, что он будет сопровождать отряд. На вопросы стражи торговец будет отвечать, что это его караван, по приказанию нового повелителя, владыки Ах-Меш-Кука, отправляющийся в Цибильчальтун за солью. Если он поднимет тревогу — его убьют, если отряд благополучно выберется из Тикаля, его отпустят на все четыре стороны.
При имени Ах-Меш-Кука Экоамак вздрогнул — очевидно, он не ожидал, что такие новости уже стали известны рабам. Он, жалостно всхлипывая, поклялся поочередно всеми божествами неба и земли, что будет вести себя примерно и выполнит все, что ему приказывают. Торговец попытался незаметно всунуть в руку Хун-Ахау мешочек с бобами какао, но тот гневно отшвырнул его. Впрочем, практичный Укан, заметив эту маленькую сценку, нагнулся и подобрал деньги, спрятав их за свою набедренную повязку.
Но время не позволяло больше медлить, надо было выступать. Отряд быстро построился; во главе его шли Шбаламке, державший за руку Экоамака, за ними Хун-Ахау и Ах-Мис. Укан командовал подразделением, замыкавшим отряд. Сразу был взят очень быстрый темп — для рабов, закаленных на строительстве пирамиды, это не составляло труда, но привыкший к носилкам тучный Экоамак стал задыхаться и хвататься за сердце.
Прошло всего несколько минут марша, и впереди вдруг послышались крики: «Стой! Что за люди?». Дорогу преграждал небольшой отряд стражи — всего около десяти человек; снять их было бы не так трудно, но тревога в городе, конечно, поднялась бы. И здесь Хун-Ахау и его товарищи убедились, насколько полезным оказался для них плен Экоамака.
— Приветствую тебя, почтенный Куч, — сказал торговец начальнику стражи, подойдя к нему со Шбаламке. — Я иду по приказанию нашего нового повелителя в Цибильчальтун со своим караваном. Это — мой новый помощник. — Он указал на Шбаламке.
— А где же Хун-Кех, твой прежний? — поинтересовался Куч. — И почему ты не на носилках? Это вредно для твоего здоровья!
— Хун-Кех заболел, — нервно ответил Экоамак, — мне пришлось так быстро выступить, что я не захватил носилок. Не беда, в дороге я раздобуду их!
— Зачем в дороге? — удивился начальник стражи. — Я могу их дать тебе сейчас же. Эй, вы, — обратился он к Хун-Ахау и Ах-Мису, стоявшим в отдалении, — идите к тому дому и возьмите там носилки.
Хун-Ахау и Ах-Мис поспешно двинулись в указанном направлении и скоро возвратились, таща носилки.
— Я вижу, у тебя в отряде много вооруженных, — сказал Куч, оглядывая отряд. — Почему ты взял так много людей?
— На этот твой вопрос, почтенный Куч, — сказал Экоамак, с явным удовольствием усаживаясь в носилки, — я отвечу лишь одно: наше дело выполнять приказания трижды великого Ах-Меш-Кука, светоча Тикаля, а не обсуждать их! Спасибо за носилки. Но мы торопимся, прощай!
— Счастливого пути, почтенный Экоамак, да будут милостивы к тебе боги, — ответил начальник стражи и жестом приказал своим воинам освободить дорогу каравану.
С заметным чувством радости Хун-Ахау и его товарищи быстро двинулись вперед. Через сотню шагов вместо Хун-Ахау и Ах-Миса были поставлены другие носильщики, и движение возобновилось. Все молчали. В тишине раздавался лишь мерный топот сотен босых ног.
Но начальник стражи был опытным и наблюдательным воином. Хотя он много лет знал Экоамака и доверял ему, все же некоторые обстоятельства ночной встречи показались ему странными. Почему Ах-Меш-Кук в такой трудный первый день нашел время, чтобы послать торговца в новую экспедицию, да еще с таким количеством носильщиков и воинов? Почему он отправился в такой далекий путь без носилок? Кроме того, вспомнил Куч, он же сегодня видел в городе Хун-Кеха и тот не казался больным. Чем больше размышлял над всем этим начальник стражи, тем больше всё казалось ему подозрительным.
А вдруг Экоамак, воспользовавшись неожиданной смертью повелителя Тикаля, похитил что-нибудь ценное и торопится скрыться? От этой догадки начальника стражи бросило в пот. С каким же видом он предстанет перед новым правителем, если это дело обнаружится и выяснят, что он, Куч, лично пропустил злоумышленника? С возрастающей тревогой начальник стражи вспомнил нервную речь Экоамака и его странную торопливость. Да, что-то в этом происшествии было необычным. Но, с другой стороны, мало ли могло быть у Ах-Меш-Кука тайных замыслов, выполнение которых он мог поручить такому пронырливому и хитрому человеку, как Экоамак? Поднять тревогу и потом оказаться всеобщим посмешищем? Нет, такая неосмотрительность недостойна его, опытного воина.
Куч мучительно путался в противоречивых догадках. Наконец его осенила, как ему показалось, спасительная мысль. Он пошлет во дворец Ах-Меш-Кука воина с сообщением, что Экоамак благополучно выступил в путь. Если все сказанное торговцем соответствует истине, то такое сообщение никому не повредит. Если его подозрения правильны, то он получит приказания из дворца. И, отряхнув тяжелое бремя сомнений, Куч успокоился. Он послал воина во дворец, договорившись с ним о месте встречи, и приказал продолжать обход.
Встреча с новым отрядом ночной стражи прошла уже совершенно по-иному. Экоамак полностью вошел в свою роль. Величественным тоном он приказал начальнику отряда — молодому веселому воину — скорее пропустить его караван, так как повелитель Тикаля сказал ему, Экоамаку, чтобы он не задерживался ни днем, ни ночью. Стража поспешно расступилась, и войско Хун-Ахау снова устремилось вперед. Было пройдено уже более половины пути по городу.
Прибежавший во дворец Ах-Меш-Кука воин потратил немало времени, добиваясь, чтобы его пропустили к правителю (Куч приказал ему во что бы то ни стало сообщить его слова повелителю лично). Хотя уже была глубокая ночь, во дворце никто не спал. Посланца долго отсылали от одного придворного к другому, но никто из них не решался из-за какого-то воина побеспокоить владыку Тикаля. Все это продолжалось бы бесконечно, если бы воину не посчастливилось напасть на Абиша. Он первый из многочисленных людей, слушавших в эту беспокойную ночь посланца Куча, отнесся к его просьбе внимательно.
— Скажи мне, в чем дело, друг мой, — убеждал он воина, — и я сразу же сообщу все повелителю.
— Мне приказано сообщить только лично и никак иначе, — упрямо повторял воин.
— Но ты можешь хотя бы сказать мне, кем ты послан? — поинтересовался Абиш. Он думал, что перед ним посол накона или царевича Кантуля.
— Я от начальника ночной стражи, почтенного Куча, — сказал воин.
— Ах так, — глубокомысленно сказал Абиш и задумался. Но здесь он сообразил, что у начальника ночной стражи могли быть какие-то сведения, действительно важные для Ах-Меш-Кука. Он схватил воина за руку.
— Идем! Скорее! Сейчас ты будешь лицезреть великого правителя!
Ах-Меш-Кук в отдаленной от главных покоев комнате обдумывал план своих действий на будущий день. Это не мешало ему вести вежливую беседу с Ах-Печем, который теперь ни на шаг не отставал от правителя. Увидев Абиша с каким-то незнакомым воином, новый властитель Тикаля поднял недоуменно брови. Абиш и посланец рухнули на колени.
— Прости, величайший, что пришлось потревожить тебя, — сказал молитвенно Абиш, — но воин послан к тебе начальником ночной стражи и должен передать его слова только лично.
— Говори! — приказал Ах-Меш-Кук.
— О трижды почтенный повелитель, твой слуга Куч говорит, тебе: караван Экоамака выступил в путь в Цибильчальтун благополучно, — отрапортовал воин.
Ах-Печ выпучил глаза на Ах-Меш-Кука, правитель Тикаля посмотрел на Абиша. Никто из них ничего не понял.
— Ты сам видел караван Экоамака? — прервал наступившее молчание Ах-Меш-Кук.
— Да, о великий!
— И много в нем было человек?
— Около двухсот носильщиков и больше сотни воинов, — отвечал, подумав, посланец.
Опять наступило молчание.
— Выйди, воин, — сказал Ах-Меш-Кук, — тебе сообщат, что ты должен будешь передать своему начальнику! Иди и ты, Абиш!
Оставшись вдвоем с ахау-ах-камха, повелитель Тикаля посмотрел Ах-Печу в глаза и признался:
— Я не понимаю, что это такое! Я не посылал Экоамака ни с каким караваном, Покойный правитель намеревался, правда, послать его месяца через два на юг, но я знаю, что он не успел поговорить с торговцем. Куда же отправился Экоамак, да еще с таким количеством людей? Может быть, это ты послал его, почтенный ахау-ах-камха?
— Нет, — с привычным раздражением сказал Ах-Печ, — я тоже не посылал его! А не бежит ли просто торговец отсюда, ухватив лакомый кусок из запасов правителя? Все ли цело в кладовых, о владыка?
— Если бы было так, — возразил ему Ах-Меш-Кук, — то зачем ему брать с собой такую большую свиту? Нет, он постарался бы ускользнуть незаметно. — Правитель задумался. — Здесь что-то иное! Нет ли с ним Кантуля?
Ах-Печ подскочил как ужаленный змеей.
— Кантуля? — прохрипел он.
— Да! Ты же знаешь: он остался жив и где-то прячется. Ему надо добраться до Йашха, там его поддержат!
В комнату проскользнул Абиш.
— Прости, великий! Тревожная весть: этой ночью рабы на строительстве пирамиды взбунтовались, перебили стражу и ушли неизвестно куда…
— Их много? — быстро спросил Ах-Меш-Кук.
— Не меньше трех сотен…
— Все ясно! — воскликнул правитель. — Они захватили Экоамака и заставили его силой выдать их за его караван! Или он почему-то изменил Тикалю и переметнулся на их сторону. Абиш! Позови-ка того воина!
Посланец немедленно явился.
— В какую сторону пошел караван Экоамака? — обратился к нему правитель.
— Они направились по восточной дороге, повелитель!
— И сколько прошло с тех пор времени?
— Около двух часов.
— Хорошо. Иди и передай Кучу: он пропустил шайку беглых рабов. Пусть стража нагонит их и вернет. Иди быстро!
— Слушаюсь, повелитель! — И воин, не тратя времени на прощальный поклон, ринулся из комнаты.
— Почтенный ахау-ах-камха, — обратился Ах-Меш-Кук к Ах-Печу, — стража, конечно, с ними не справится, ведь их более трехсот человек! Прошу тебя, возьми большой отряд воинов — они здесь около дворца — и отправляйся к храму Тунуниха. Рабы безусловно пройдут мимо него. Если ты поспешишь — а я знаю твои воинские доблести, — ты опередишь их и пригонишь обратно. Мой слуга Абиш будет сопровождать тебя и исполнять все твои приказания. А с изменником или трусом Экоамаком мы разберемся здесь. Желаю тебе успеха!
— Я готов, владыка! — Ах-Печ коротко поклонился и вышел.
В душе нового наследника бурлило скрытое недовольство. Прошел лишь один день, а этот Ах-Меш-Кук уже только приказывает ему, а не советуется — что же будет дальше? А впрочем, бунт рабов — опасное дело, и кому же, кроме ахау-ах-камха, если нет накона, возглавлять войско? Может быть, правитель и прав! И коротконогий толстяк приосанился.
Поднять воинов по тревоге удалось без труда. Многие из них инстинктивно чувствовали, что в эту ночь дело им найдется. Большой отряд под предводительством Ах-Печа, которого несли в богатых носилках, спешно выступил в путь. Для натренированных воинов быстрый марш не составлял труда, и через полтора часа войско Ах-Печа достигло намеченного места — храма Тунуниха, стоявшего на восточной дороге у выхода из города. Ахау-ах-камха допросил жрецов, бодрствовавших на вершине пирамиды: не проходил ли по дороге большой военный отряд или караван? Выяснилось, что никого не было. Воины выстроились боевым строем, перегородив дорогу, и стали ждать.
Пока происходили все эти события, отряд рабов медленно, чтобы не поднимать шума, двигался по безлюдным улицам города. Они уже благополучно минули три группы ночной стражи, и напряжение, в котором первоначально находились все участники, стало постепенно ослабевать. Шбаламке и Укан уже твердо верили, что отряд выйдет из Тикаля без сражения. И только Хун-Ахау и поддерживавший его Цуль еще сомневались.
Неожиданно молодому предводителю сообщили, что с ним хочет поговорить Экоамак. Хун-Ахау подошел к его носилкам.
— Что ты хочешь? — спросил он.
— Владыка, — льстиво сказал Экоамак, — через полчаса мы будем на окраине Тикаля, где ты меня отпустишь. Я ведь знаю, как твердо твое слово! Но вот что тебе решается посоветовать твой верный слуга. Твои рабы… — Он запнулся. — Твои воины идут уже целую ночь, и, вероятно, ты продолжишь свой поход и днем. Для этого нужны силы. Если хочешь, я могу продать тебе много прекрасной еды, мы как раз находимся неподалеку от моего склада. Молодые сильные воины должны хорошо и много есть, чтобы у них были силы…
— А чем же я заплачу тебе? — удивился Хун-Ахау. — У меня денег нет!
— Какие пустяки! — воскликнул торговец. — Ты отдашь мне только этот нефритовый топор, который у тебя в руке, и мы будем в полном расчете!
— Ты получишь только один удар этим топором по голове — и мы будем с тобой в полном расчете, — вмешался подслушавший разговор Укан. — Кроме того, я думаю, что почтенный Экоамак продает не свое добро, а какой-нибудь склад правителя. Не прав ли я, брюхатая жаба? Ну-ка, отвечай быстрее!
— Я пошутил, — пролепетал испуганный торговец, — бери, владыка, всю еду даром… Вон там здание склада… Идите и насыщайтесь!
Хун-Ахау взглянул на небо; оно уже заметно светлело. Но людей действительно надо накормить, а что их ждет впереди и будет ли там пища — неизвестно. Укан нетерпеливо кивал головой: идем! И юноша отдал приказание остановиться, но послать вперед несколько лазутчиков и в числе их Цуля.
Под натиском десятка дюжих плеч запоры склада, треща, поддались, и скоро выделенные от отрядов люди начали таскать своим товарищам кукурузу, вяленую рыбу и мед. Некоторые из них с удовольствием жевали найденные там стручки ванили. Кроме ужина каждому был дан неприкосновенный запас кукурузы и бобов. Склад был очищен в несколько минут; еще двадцать минут ушло на еду. Теперь можно было двигаться дальше.
К Хун-Ахау подбежал запыхавшийся Цуль.
— Сынок! — сказал он. — У храма Тунуниха стоит войско. Они перегородили дорогу! Это, наверное, ждут нас…
— Много их? — спросил Хун-Ахау.
— Много… Не меньше, чем наших. Командует ими владыка Ах-Печ.
Хун-Ахау собрал предводителей подразделений и сообщил им о засаде.
— Надо подойти к ним уже в боевом порядке и совершенно бесшумно, — приказал он. — Экоамак теперь уже не нужен — отправьте его в конец колонны. Будем прорываться во что бы то ни стало!
Строились долго, сказывалась непривычка большинства к военным делам, да и у бывших воинов вызывало недоумение необычное построение отряда. Наконец замысел молодого предводителя был приведен в исполнение и колонна необычного вида тронулась в путь. По бокам ее находились наиболее опытные в схватках и лучше вооруженные рабы. Голову колонны составляли Шбаламке, Хун-Ахау и их товарищи по хижине.
Легкий поворот открыл их глазам неподвижно стоящее войско противника. Было уже совершенно светло. Воины Ах-Печа, увидев приближающегося врага, завыли, заулюлюкали; посыпались угрозы, насмешки и брань.
— Посмотрите на этих крыс, идущих к смерти! Эй вы, грязные койоты, стоит марать в вашей поганой крови наше оружие? Идите лучше на стройку, там вам набьют животы грязью! Посмотри, как дрожат у них коленки! Трусы! Живая падаль! От страха у них уже отнялись языки! Ходячие трупы! — Так издевались тикальские воины над подходившим и полном молчании отрядом.
— Эти рабы даже не смогли построиться как следует, — с усмешкой сказал Куч величественно восседавшему в носилках Ах-Печу. — Они идут такой же беспорядочной толпой, как шли по утрам на строительство. Сейчас мы их рассеем и переловим, владыка! Но я что-то не вижу Экоамака. Может быть, все-таки это был другой отряд… Те шли, как обычно…
Ах-Печ не успел ответить. Голова колонны рабов врезалась в строй его воинов, и новый ахау-ах-камха с ужасом увидел, что плотная, казалось, непоколебимая цепь лучших воинов мгновенно оказалась прорванной. Перед взором Ах-Печа быстро пронеслись во главе рабов два юноши с яростными лицами, неистово орудовавшие топорами. В образовавшийся прорыв, все расширяя его и сминая левый и правый фланги тикальцев, вползало тело вражеской колонны. На какой-то неуловимый миг округлившиеся от недоумения и страха глаза ахау-ах-камха встретились с выпученными от удивления глазами Экоамака. Смятение охватило тикальских воинов. Никогда еще враг не оказывался так быстро за их спиной. Куч, попытавшийся было с горстью своей стражи ударить врагу во фланг, выплевывая кровь, упал с дротиком Укана в горле. Один за другим гибли опытные командиры великого города. Поднявшаяся суматоха довершила поражение.
Разрезанные на две части и смятые врагом, тикальцы дрогнули. Еще мгновение — и под неистовый торжествующий вой рабов воины Ах-Печа обратились в бегство. Колонна Хун-Ахау повернулась и как порыв ветра прошлась по рассеянным рядам беглецов. Началось избиение. Рабы хватали оружие, богатые плащи, шлемы, украшенные перьями, сдирали с раненых и убитых толстые хлопковые панцири. С трудом Хун-Ахау и его товарищам удалось собрать снова колонну и тронуться в путь. Молодой предводитель сиял: наконец-то они выбрались из этого проклятого города!
Страх, охвативший тикальских воинов, передался и носильщикам Ах-Печа, хотя они были рабами. В ужасе, не разбирая дороги, они бросились прочь с поля сражения и не заметили, что их хозяин сразу же вылетел из носилок. Когда ошеломленный Ах-Печ поднялся на ноги, около него никого не было, кроме неизменного Абиша.
— Что же делать, Абиш? — обратился он к соглядатаю.
— Посмотри скорее туда, о великий ахау-ах-камха, — закричал тот, указывая за его спину, и когда Ах-Печ удивленно обернулся, Абиш внезапным ударом топора разрубил ему череп.
— Какую печальную весть я принесу великому повелителю, — прошептал он, — рабы разбили войска, а ахау-ах-камха Тикаля погиб! О, какое горе ожидает моего славного владыку — Ах-Печ мертв!
И преданный Абиш улыбнулся…

РОСТИСЛАВ КИНЖАЛОВ (историк, этнограф и переводчик)

сардины на шампуре - океанский завтрак "атлантического парусника"

как раз сейчас начинается сезон шашлыков у рыб-парусников - сардина выходит из мексиканских рек в открытое море.
- Рыба-парусник - черносиняя сверху, серебряная снизу стремительная "бригантина" трехсполовиной метров со во встроенной функцией подводной лодки - абсолютный чемпион по гонкам в морях и океанах: 109 км/час - 91 метр в секунду. Развернет первый спинной плавник - и поехали! (Хотя на пике скорости паруса как раз спускает. Они нужны только на поворотах)... Окружит в одиночку стаю сардин, разгонится хвостом, вжжжик - нанижет пару-тройку на длинный нос-меч-шампур, и вверх!
Там вынырнет, покажет шашлык мексиканскому солнцу, шмякнет шампуром по волнам, чтоб слетела сардина с меча.
И кушает.
Buen provecho, амиго!

ВИТТОРИЯ КОЛОННА (1492 - 1547. дщерь князя, жена маршала, друг Микеланджело, "сестра" св. Бенедикта)

X. Qual digiuno augellin, che vede et ode

Птенец, когда его терзает голод,
Вдруг видит мать и птицу над гнездом:
Любовью возникающей ведом,
За ней готов лететь он в зной и холод.

Он сердится, что слаб еще и молод,
Что крылья расправляются с трудом,
Но наконец покинут тесный дом,
И воздух криком радости расколот.

Так сердце торжеством твоих лучей
Питаю я, о истинно живая,
Неугасимая лампада дня!

Пером скрипучим водит за меня
Любовь, и часто, солнце воспевая,
Не понимаю собственных речей.

восход солнца в институте благородных девиц. - Говорите только по-французски! (город N-ск, 1870-е)

...спор перешел в хохот.
-- Вот что, mesdames! -- на кафедру рядом с Франк забралась Назарова. -- Травить или не травить Метлу?
И общим голосом решено было не травить.
Резкий звонок прервал шум, вошла классная дама (- сидит и надзирает за порядком на уроке. - germiones_muzh.) -- временно из чужого класса и почти вслед за нею учитель русской словесности Попов.
Это был уже далеко не молодой человек, малень­кого роста, с большими, выпуклыми, как пуговицы, глазами, в очках, с носом попугая, но толстым и красным от постоянного нюхания табака. Пестрый фуляр (- носовой платок. - germiones_muzh.), засморканный и пропитанный табачными пят­нами, всегда, как флаг, болтался у него в левой руке или висел из кармана. Говорил он ясно и ви­тиевато, стихи читал прекрасно и, в сущности, был добрый человек и хороший, полезный учитель. Со­чинения были его коньком, и он их задавал на всякие темы.
Войдя в класс, он положил на кафедру связку то­неньких синих тетрадок с последним классным сочине­нием на тему "Восход солнца".
-- Ну-с, -- начал он, семеня по обыкновению ко­ротенькими ножками, разгуливая между кафедрой и первым рядом парт. -- Сегодняшние сочинения меня не обрадовали. Как, никто из вас не видал восхода солнца? Никто не наблюдал величественной картины оживления природы?
Вот на скале новорожденный луч
Зарделся вдруг, прорезавшись меж туч,
И розовый, по речке и шатрам,
Разлился блеск и светит там и там...
Вы не знаете этого стихотворения Лермонтова, оно мне сейчас пришло на память! Вот как поэты описывают восход солнца, а вот как пишут у нас; возьмем, например, сочинение m-lle (- мадемуазель. - germiones_muzh.) Вихоревой. -- И он раскрыл синенькую тетрадь.
ВОСХОД СОЛНЦА
Я никогда не видела восхода солнца; в институте мы всегда в это время спим, а потому, когда меня отпустили летом домой на неделю, я обратилась вечером к своей maman: "Maman, позвольте мне завтра утром глядеть восход солнца --- мне надо писать на эту тему сочинение". Maman посмотрела на меня с удивлением. "Ты напиши лучше "закат солнца", дружок, закат -- это у нас бывает каждый вечер на пуанте (- мыс, оконечность. - germiones_muzh.) Елагина ост­рова, и я могу свезти тебя посмотреть. Но вос­ход... я, право, не знаю, где его смотрят. Надо спросить папа!" Я обратилась к папа, но он сказал мне, что при восходе солнца в Петербурге даже собак ловят арканами, чтобы они так рано не бегали, а порядочные люди все спят. Вот почему я не видела восхода; я поехала смотреть закат, для которого maman себе и мне купила новые шляпки. Мы приехали на Елагин, в прекрасную аллею, и сели на мысике, открытом к морю. Там много скамеек, у maman оказались знакомые, все они обратили на меня внимание, и потому мне было очень стыдно. Я все время глядела вперед, вдалеке были какие-то точки и черточки; maman сказала, что это Кронштадт. Когда мы приехали, то солнце уже почти сидело, то есть было очень низко, как раз между далекими, неясными очер­таниями и Петербургом; оно садилось прямо в воду, все глубже и глубже и наконец нырнуло со­всем, а вода стала такая красивая, золотая и красная. Я заметила много лодок, которые плыли в сторону солнца, вероятно, они хотели видеть, куда именно оно село. Когда мы ехали назад, maman сказала мне: "Восход солнца -- это совершенно одно и то же, только теперь оно шло сверху вниз, а утром оно идет снизу вверх, я думаю, ты можешь описать это...
Вихорева


-- Что это такое, я вас спрашиваю, и где тут восход солнца?! Или вот сочинение г-жи Салоповой...
Салопова, кривобокая, подслеповатая девочка, густо покраснела и замигала. Она имела дар плакать по любому поводу, потому заранее уже начала вытаскивать носовой платок.
-- ...Аврора розовым перстом развязала свой пояс, а Феб выехал на огненной колеснице. Тогда взошло солнце, и на земле все стало светло; молодая поселянка, с венком из душистых васильков, вышла на поле и с громкими песнями начала убирать хлеб. -- Что это такое? Во сне вы, что ли, видели что-то подобное?
Но Салопова уже всхлипывала и сморкалась:
-- Господин Попов, я тоже никогда не видела восхода солнца, только не смела этого сказать.
-- Maman идет, Maman (- так именуют начальницу института. - germiones_muzh.)! -- пронеслось вдруг по классу; дежурная, сидевшая у входной двери, бросилась ее отворять. В класс вошла Maman. На этой апоплек­сически толстой особе было синее шелковое платье с большой пелериной, белый кружевной чепчик, подвя­занный под третьим подбородком желтыми лентами; за Maman шел ее неразлучный спутник -- толстый, не­имоверно важный мопс. Девочки встали, присели плавно и низко, проговорив в голос: "Bonjour, Maman", дежурная подала ей рапортичку, отчеканив ясно:
-- J'ai l'honneur de vous presenter le raport du jour. La seconde classe contient 30 eleves, pour le present toutes en bonne sante.(- Имею честь представить вам рапорт на день. Второй класс насчитывает 30 учениц, ко времени вашего присутствия все здоровы. - germiones_muzh.)
Maman кивнула головой, но не сказала, как всегда: "Bonjour, mes enfants!" Затем величественно ответила на поклон учителя и села на стоявший у стены стул; на стуле рядом, с которого вскочила классная дама, поместился мопс.
Maman была в чепце с желтыми лентами -- плохая примета, отметили институтки. Сердца многих заби­лись -- вспомнилась вчерашняя угроза Коровы (- погоняло инспектрисы. - germiones_muzh.).
Попов немедленно вызвал одну за другой трех хорошо декламировавших девочек. Одна прочла оду Державина "Бог", всегда приводившую Maman в уми­ление, другая сказала, звонко отчеканивая рифмы (- оду Жуковскаго. Тогда было принято "говорить стихи", а не "читать". - germiones_muzh.):
Отуманилася Ида,
Омрачился Илион,
Спит во мраке стан Атрида,
На равнине мертвый сон.
Третья очень мило проговорила любимую басню Maman "Кот и повар" (- Крылова: "А Васька слушает, да ест". - germiones_muzh.). Но все было напрасно: Maman сидела как истукан, и на ее добром широком лице теперь был виден гнев. Попов больше не знал, чем занимать редкую посетительницу, и, боясь начать скучный диктант, стал вдруг проводить параллель между Пушкиным и Лермонтовым. Он говорил хорошо, живо и даже с пафосом продекламировал "Пророка" -- того и другого... Наконец раздался ожидаемый звонок, и учитель, быстро раскланявшись, исчез. Maman встала, за нею и все девочки.
-- Mesdemoiselles! (она почти всегда говорила по-французски) Мария Федоровна Билле мне пере­дала вчера ваше недостойное поведение, я очень недовольна, и завтра, в воскресенье, весь класс без родных.
Maman вышла. Плаксы заплакали, но буйные головы молчали -- надо было дать Maman время убраться из коридора; зато потом, когда посланные лазутчики до­несли, что Maman "закатилась", гвалт поднялся нево­образимый. Наказание было настолько серьезно, что голоса разделились и половина начала робко заявлять о "прощении".
Теперь торжествовала Надя Франк: вот к Корове уж она не пойдет просить прощения, пусть хоть весь класс пойдет, а она не пойдет, хоть бы ее совсем, навсегда, до конца жизни оставили "без родных"!
Все остальное время девочки были неузнаваемы, рассеянны, отвечали невпопад, многие совершенно не­ожиданно получили кол, никто не говорил по-француз­ски, и бедная "чужеземка" (дама, дежурившая временно из чужого класса), заменявшая m-lle Нот, охрипла и. уже с каким-то сипением время от времени повторяла как во сне:
-- Mais parlez donc français, mesdemoiselles, paries français!
В шесть часов начиналась всенощная, и после обеда, в четыре часа, девочек повели наверх поправить воло­сы и вымыть руки. Церковь была домовая, в верхнем третьем этаже, в глубине средней площадки лестницы, разделявшей два широкие коридора с дортуарами млад­ших и старших классов.
Когда стали строиться, класс укоротился на две пары, три девочки отказались идти в церковь под предлогом мигрени, Бульдожка без всяких объяснений залегла под кровать: она предпочитала пролежать там всю всенощную, разостлав под собой теплый байковый платок.
Из церкви девочки вернулись усталые и в ожидании чая расселись по табуретам -- на кроватях сидеть запрещалось. Разговор шел все о том же, чуть не все перессорились, смеху и шуток не было слышно вовсе. В восемь часов, по звонку, отправились в ниж­ний этаж ужинать и вернулись опять наверх спать. Классная дама не могла дождаться, пока они улягутся: девочки раздевались лениво, заплетали друг другу во­лосы, молились подолгу, каждая "своему Боженьке", пришпиленному в головах к чехлу кровати, и наконец легли.
-- Parlez donc français! -- подошла еще раз классная дама к Наде Франк, спорившей о чем-то с соседкой.
-- Ну уж я не могу спать с чужим языком, -- отрезала ей девочка, -- после молитвы я всегда упот­ребляю русский.
-- Vous serez punie! (- Вы будете наказаны! - germiones_muzh.), -- начала та, но два-три голоса крикнули:
-- Чужеземка, вон! -- И классная дама, не желая поднимать нового скандала, сделала вид, что не слышит, и вышла.
На другое утро, в воскресенье, девочки встали несколько позже; все были в корсетах и перетянуты в "рюмочку". Надевая передник, девочка обыкновен­но обращалась к двум-трем другим: "Mesdames, пере­тяните меня", -- и те, завязав ленты первым узлом, тянули их, сколько могли, затем, смочив посереди­не, чтобы затяжка не разошлась, быстро завязывали бантом.
Кровати были уже постланы, покрыты пикейными белыми одеялами, в трех углах громадной комнаты топились в первый раз печи. Килька (- их классная дама. - germiones_muzh.) вошла в дортуар; все были готовы, кроме Пышки, тянувшей еще свой корсет.
-- М-lle Королева, не стыдно ли вам стоять раздетой при мужчине?
Девочка взвизгнула и присела между кроватями.
-- Где мужчина? Какой мужчина? -- кричали дру­гие, осматриваясь кругом.
-- Да разве вы не видите, что топят печи!
-- Так ведь это солдат, m-lle, -- отвечала Пышка, вылезая и спокойно продолжая шнуроваться. Солдата (- отставного. - germiones_muzh.), прислуживавшего в коридоре и при печах, ни одна девочка не признавала за мужчину и никогда его не стеснялась.
После общей молитвы и чая девочек привели в класс и всем были розданы шнурки с кисточками, которые они повязывали вокруг головы, оставляя кис­точки болтаться над левым ухом. Красный шнурок обозначал хорошее поведение, за дурное шнурка лишались, а самая "парфешка" (- видимо, "парвеню" - то есть выскочка. - germiones_muzh.) получала синий шнурок. Второй класс был весь лишен шнурка.
После обедни пошли завтракать, после завтрака, в два часа, начинался прием родных...

НАДЕЖДА ЛУХМАНОВА (1840 - 1907). ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД. РАССКАЗЫ ИНСТИТУТКИ