December 20th, 2017

ВОИН ИЗ КИРИГУА (Гватемала, VIII век н.э.). XII серия

Глава двенадцатая ГОРЬКИЕ ЦВЕТЫ ЭДЕЛЕНА
Прекрасная луна
Поднялась над лесом
И движется, блистая,
По темному небу.
Там она остается,
Озаряя лучами
Равнину и лес.
Нежный веет ветерок,
И все кругом благоухает.
«Песни из Цитбальче»

после праздника двадцатилетия прошло несколько дней. Постепенно Хун-Ахау начал разбираться в сложной жизни гигантского человеческого улья, называвшегося ним-хаа — дворцом. Он стал уже различать его постоянных посетителей, мог сказать, кто из них бывает на утреннем приеме у правителя, кто состоит в свите царевича-наследника. Он узнал имя убийцы-горбуна, Ах-Каока, оказавшегося помощником верховного жреца. Один раз Хун-Ахау увидел в дальнем конце двора Экоамака, спешившего впереди нагруженных чем-то рабов. К царевне его больше не вызывали; Эк-Лоль как будто снова забыла о его существовании.
Но однажды после ужина Цуль сказал юноше, что сегодня вечером ему предстоит опять сопровождать царевну. Напрасно Хун-Ахау ожидал, что ему снова дадут копье; не увидел он и управляющего. Когда он и Цуль вышли во двор, то первое, что бросилось в глаза юноше, были легкие, будничные носилки юной владычицы на руках двух рабов. Цуль на этот раз был без факела, потому что наступило полнолуние, и луна уже поднималась. Скоро спустилась и царевна в сопровождении Иш-Кук и олененка. Он никак не хотел расставаться со своей хозяйкой, и пришлось вызвать Чуль, чтобы она увела его, упирающегося и недовольного. В первый раз Хун-Ахау, а не управляющий помог Эк-Лоль усесться в носилки. Когда он приподнял свою легкую ношу, сердце у него усиленно забилось, а девушка ласково на него посмотрела.
Иш-Кук, очевидно знавшая, куда они отправляются, пошла впереди, указывая дорогу. За ней быстрым, но ровным шагом двигались рабы с носилками, а Хун-Ахау и Цуль замыкали шествие.
Было около полуночи. Весь неизмеримый Тикаль, раскинувшийся на огромном пространстве, спал. В мертвой тишине даже легкое шлепанье босых ног носильщиков по цементу дороги казалось громким и необычным. Ветра не было. Холодноватый прозрачный свет луны заливал город. Громадные угольно-черные тени от зданий пересекали белую дорогу, причудливо ломались на стенах противоположных построек. По временам бесшумно проносились летучие мыши.
Идти пришлось недолго. Они вышли на центральную площадь, пересекли ее и остановились у подножья гигантской четырехгранной пирамиды, увенчанной храмом. Широкая у основания, она стремительно суживалась кверху, напоминая своими очертаниями высокую башню. Хун-Ахау подбежал, помог царевне сойти с носилок. Эк-Лоль, посмотрев на Иш-Кук, сказала негромко, как будто боясь нарушить покой священного места:
— Со мной на пирамиду поднимется Хун. Вы останетесь здесь!
По одной из граней пирамиды шла крутая, но широкая лестница без всяких перил. Царевна начала подниматься; за ней, отступая на два шага, послушно следовал юноша. Ступени были высокими, но глубина их очень небольшой, и Хун-Ахау почувствовал, что его пятки повисают в воздухе. Маленькие ножки Эк-Лоль умещались на ступеньках целиком, и она шла быстро и уверенно, а Хун-Ахау, чтобы стоять прочно, пришлось ставить ступни боком.
Лестница бесконечно шла вверх; казалось, ступени никогда не кончатся; на середине пути Хун-Ахау повернул голову и посмотрел назад: далеко внизу виднелись четыре маленькие фигурки с задранными вверх головами; из них юноша смог узнать только Иш-Кук по ее длинной одежде. Какое-то странное чувство потянуло Хун-Ахау вниз; хотелось раскинуть широко руки и, как птица, броситься в раскрывшееся перед ним пространство. Усилием воли юноша заставил себя не смотреть больше вниз, а только на ступени перед собой. Эк-Лоль шла не оборачиваясь и без остановок.
Повеял легкий ветерок, постоянный гость на такой высоте. Сделав усилие, Хун-Ахау догнал царевну и шел теперь вплотную за ней. Он смотрел на ее узкие девичьи плечи, на длинные черные косы, спускавшиеся на спину, на цветы эделена, приколотые у висков, и чувствовал себя странно свободным и спокойным, как будто все, что мучило его, осталось внизу. Смутно мечталось о чем-то великом и недостижимом. Юноша вспомнил предсказание о своей судьбе, переданное ему отцом, и — давно забытый гость — улыбка чуть тронула его губы. Вместо того чтобы стать великим воином, он оказался рабом царевны Тикаля. Вот цена жреческим предсказаниям! И теперь, приближаясь к обиталищу здешнего бога, Хун-Ахау не чувствовал ни трепета, ни почтения — сердце его было спокойно.
Внезапно лестница окончилась, и они ступили на плоскую вершину пирамиды. Посередине ее было расположено массивное основание святилища; узкая лестница вела к его входу, черневшему глубокой расщелиной среди высоких белых стен. На плоской крыше храма был воздвигнут гребень — вертикальная стена с огромной маской божества, безучастно смотревшей вдаль.
— Оставайся здесь! — приказала царевна.
Эк-Лоль поднялась по лестнице ко входу в святилище и исчезла в нем. Наступила тишина. Хун-Ахау повернулся, подошел к краю площадки и невольно остановился.
Внизу, под ним, застывшими волнами ниспадали, постепенно расширяясь, уступы пирамиды. Белая штукатурка их площадок тускло поблескивала в лунном сиянии. На другой стороне площади высился второй гигант, почти такой же высоты, как и тот, на котором он находился. А вокруг на все доступное взору пространство лежал заснувший Тикаль — причудливое смешение белых стен, черных теней и небольших островков зелени. Кое-где высоко поднимались стройные пирамиды храмов. Прямыми, как копья, белыми ручейками разбегались дороги, пересекая местами темные лощины, казавшиеся сейчас таинственными и большими. Серебрилась мелкой рыбьей чешуей гладь водоемов. А над всем этим торжественно плыла на черном бархатном небе полная холодная луна.
Захваченный необычайным и пленительным зрелищем, Хун-Ахау стоял, позабыв обо всем. Не заметил он и вышедшую из храма царевну, которая бесшумно приблизилась к нему. Легкое прикосновение ее руки вывело юношу из оцепенения. Тонкий, волнующий, чуть горьковатый запах цветов эделена шел от девушки.
— Теперь ты понял все величие Тикаля, Хун? — спросила его Эк-Лоль ласковым голосом.
— Да, владычица, — отозвался смущенный юноша. Ему было неприятно, что царевна застала его врасплох, у края пирамиды, в то время как примерный слуга, вроде Цуля, увидел бы ее еще в дверях храма.
— Да, владычица, — передразнила она его жалобным голосом. Глаза ее смеялись. — Почему ты так несмел в своих речах, Хун? Ты же храбрый юноша. Разве ты боишься меня?
— Нет, владычица, — еще более смущенно сказал Хун-Ахау, — я почитаю тебя, но не боюсь.
Эк-Лоль на минуту задумалась. Потом, подойдя к самому краю, она спросила:
— Скажи, Хун, ты бросился бы отсюда вниз, если бы я приказала тебе?
— Да, — сказал Хун-Ахау. Смущение его постепенно исчезало.
— И почему ты сделал бы это? — спросила она, улыбаясь.
Юноша ответил не сразу. А потом, словно решившись, глухо проговорил:
— Мне надоело рабство, владычица, пусть лучше будет смерть!
— Разве тебе плохо у меня, и ты чувствуешь себя пленником? — удивилась Эк-Лоль. Брови ее сошлись, между ними появилась маленькая морщинка. — Тебе дают мало пищи, или кто-нибудь из моих слуг обижает тебя?
— Я всегда сыт, и меня никто не обижает. Но лучше голодать свободным у себя на родине, чем быть рабом даже в Тикале, даже у тебя, владычица!
Эти слова невольно вырвались у Хун-Ахау, но сказав их, он встревожился и в первый раз решился посмотреть в лицо царевне, ища на нем признаков гнева. Но оно оставалось задумчивым и спокойным.
— И без свободы ты никогда не будешь счастлив? — наконец спросила она.
— Да, владычица, но не только без моей свободы, но и свободы моих друзей. Если буду свободен я, а они останутся рабами, я не буду счастлив.
— А кто же эти друзья? — быстро спросила царевна. — Иш-Кук, Цуль?
— Нет. Ты их не знаешь, владычица. Они остались рабами на том строительстве, откуда ты взяла меня, — ответил Хун-Ахау.
Наступило долгое молчание. Глаза Эк-Лоль рассеянно блуждали по панораме Тикаля, но было видно, что она думает совсем о другом.
— Хорошо, ты получишь свободу, Хун, — наконец сказала она. — Я, владычица Эк-Лоль, пред светлым лицом Иш-Чебель-Йаш*, — девушка посмотрела на лунный диск, — клянусь тебе в этом…
— А кто такая Иш-Чебель-Йаш? — нерешительно спросил Хун-Ахау.
Слабая улыбка показалась на губах царевны. Щеки ее немного порозовели.
— Ты еще узнаешь эту богиню, мой Хун, — тихо сказала она, — и когда-нибудь будешь молиться ей о самом дорогом тебе человеке.
Эк-Лоль тряхнула головой, как бы отгоняя ненужные мысли, и снова погрузилась в задумчивость. Затем она резко подняла голову.
— Ты получишь свободу, Хун, — повторила царевна первую свою фразу, и голос ее зазвучал совершенно по-иному: ни ласковости, ни смущения, ни нерешительности в нем уже не было слышно, — ты и твои друзья получат свободу и богатство. Но для этого надо…
Она секунду помедлила и тем же голосом закончила:
— Для этого надо убить только одного человека!
— Кто же он, владычица? — бесстрастно спросил Хун-Ахау.
— Мой брат, царевич Кантуль, — чуть слышно выдохнула царевна.
Снова наступило молчание. Хун-Ахау про себя недоумевал: почему убийство наследного царевича Тикаля могло освободить его и его друзей от рабства? Раб, поднявший руку на своего господина, наказывался смертью; что же должно ожидать рабов, прервавших жизнь наследника престола? Мучительнейшие пытки, которые палачи будут намеренно растягивать, пока в истерзанных телах еще тлеет искорка жизни! При чем здесь свобода?
— Я тебе верю, Хун, ты не можешь быть предателем, — взволнованным шепотом заговорила царевна, — поэтому я полностью доверяюсь тебе и скажу всю правду. Сделать тебя и твоих друзей свободными и богатыми людьми (она подчеркнула слово «богатыми») может только владыка Тикаля. Даже мой отец, нежно любящий меня, не сделает этого, как бы я ни просила его. Но здоровье нашего милосердного владыки плохо… — Голос царевны дрогнул. — Боги могут призвать его к себе на беседу в любой день, — продолжала она. — Тогда повелителем Тикаля станет ахау-ах-камха Кантуль. Разве он отпустит тебя на свободу, он, ненавидящий меня с детских лет? Наоборот, как только он придет к власти, у меня отнимут преданных мне людей: и тебя, и Цуля, и Иш-Кук. А мало ли ядов знает его верный прислужник Ах-Каок? Ты думаешь — случайно попала в мои покои ядовитая канти? Скоро, очень скоро похоронит свою сестру новый правитель Тикаля и будет лицемерно удивляться, почему молодая и полная сил девушка внезапно умерла. Рабство, вечное рабство для тебя, смерть для меня — вот что означает для нас воцарение Кантуля. Но почему должен стать правителем Тикаля именно он?
Побледневшее лицо Эк-Лоль почти вплотную приблизилось к лицу Хун-Ахау, сверкающие глаза впились в него.
— Я, царевна Эк-Лоль, из рода Челей, — первый ребенок властителя Тикаля и его единственная дочь от старшей жены. Почему трон ягуара в столице мира должен принадлежать ничтожному потомку батаба из Йашха? Разве на этом престоле не было уже женщин? Разве великая воительница Покоб-Иш-Балам была мужчиной? И разве ее главным советником не был юноша рабского рода? Стелы с ее именем уничтожены, храмы, посвященные ее памяти, перестроены, но память об этой могучей правительнице жива до сих пор. Я, только я должна быть повелительницей Тикаля, и тогда сбудутся все твои мечтания, верный мой Хун, а может быть, и большее. Этому мешает только одна сухая ветка от древнего могучего ствола — надо срубить ее! Убей Кантуля — клянусь тебе своей жизнью: ты получишь свободу для себя и всех, кого назовешь!
— Я убью его, как только ты прикажешь! — просто сказал Хун-Ахау.
Кровь хлынула в лицо девушки, глаза ее засияли еще ярче.
— Я не сомневалась в тебе! — воскликнула она. — Прими же от меня первый подарок. Им ты и убьешь нашего врага!
Царевна вынула из-за пазухи продолговатый, блеснувший и лунном свете предмет и вложила его в руки Хун-Ахау.
Это был длинный узкий топор из великолепно отшлифованного сине-зеленого полупрозрачного нефрита; он еще хранил тепло тела Эк-Лоль. Один конец его был заточен до остроты ножа. На одной стороне был выгравирован рисунок, изображавший маленьких толстых человечков с оскаленными мордами ягуара вместо лиц. Они сражались друг с другом. На другой — фигура божества, очевидно Йум-Кааша, из головы которого вырастал кукурузный початок.
— Это очень древняя и таинственная вещь, — сказала Эк-Лоль, — она была найдена далеко отсюда, около берега моря, и лесу. На небольшой полянке там находилось странное изваяние: огромная голова улыбающегося юноши. Топор был зарыт в яме, находившейся перед лицом изображения…
— Я знаю эту голову! — невольно воскликнул Хун-Ахау.
Царевна была удивлена.
— Разве ты бывал когда-нибудь в тех краях? — спросила она. — Ты же говорил, что ты родом из Ололтуна?
Юноша рассказал ей о скитаниях своего прапрадеда и о его встрече с потомком побежденных племенем «Больших голов». Во время рассказа в нем все больше и больше крепло убеждение, что такое совпадение не случайно и полученный им топор каким-то таинственным образом связан с ним и его судьбой.
О взятой на себя задаче — убийстве царевича — Хун-Ахау задумывался мало. Если он падет во время схватки — он умрет за свободу, если выживет — то, может быть, освободит себя и других. Во всяком случае, его товарищи уже сейчас должны получить себе оружие. Он сказал об этом царевне.
— Хорошо! — без колебаний ответила Эк-Лоль. — Завтра же ты отправишься на строительство храма под предлогом подыскания нескольких рабов. Ты найдешь своих товарищей и возьмешь их с собой в уединенное место, где они подкормятся и научатся владеть оружием. О дальнейшем мы договоримся с тобой потом. Будь же верным и смелым, мой Хун! Помни наш договор! И всегда помни обо мне!
Хун-Ахау почувствовал слабое пожатие девичьих пальцев и с удивлением и трепетом увидел, что щеки царевны опять порозовели, а густые ресницы затрепетали.
Эк-Лоль повернулась, подошла к лестнице и начала спускаться. Хун-Ахау последовал за ней. Спуск был намного труднее, чем подъем. Раскрытая под ногами бездна неудержимо тянула к себе; легкие порывы ветерка подталкивали в спину. Луна уже прошла две трети своего пути, и нижняя часть лестницы была погружена в тень от противоположного здания. Хун-Ахау заметил, что Эк-Лоль слегка вздрогнула, когда ей надо было переступить резкую границу черной тени, лежавшей на ступеньке. Недолговечные цветки эделена от этого сразу же осыпали свои лепестки. Еще несколько шагов вниз — и спускавшиеся, погружаясь в тень, как в воду, полностью потонули в ней. А над их головами блестела матовым серебром опустевшая вершина пирамиды, и гигантское лицо божества так же бесстрастно глядело вдаль, как и два часа тому назад.
Маленькая группа, ожидавшая их у подножья, становилась все ближе и ближе, фигуры яснее и отчетливее. Через несколько минут спустившиеся оказались перед ними. Иш-Кук тревожно вглядывалась в лица царевны и юноши, пытаясь догадаться, что же произошло между ними там, наверху, но так и не смогла ничего прочесть на них. Они оба были одинаково бесстрастными…

РОСТИСЛАВ КИНЖАЛОВ (историк, этнограф и переводчик)

ХОРОШО ЖИТЬ НА СВЕТЕ! ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ СЧАСТЛИВОЙ ДЕВОЧКИ. VIII серия (1906)

МОЯ РАДОСТЬ. – ВОЛОДИНА ОСТРОТА
какое счастье -- y нашей m-lle мать заболела!! Фу... Как я это не хорошо сказала... даже стыдно стало... Бедная mademoiselle, она-то так убивается! Нет, конечно, это очень, очень грустно, когда мать заболеет (сохрани Бог, чтобы моя мамочка вдруг захворала); я хотела сказать: хорошо, что m-lle теперь уедет к ней во Францию, и мамочка решила, что другой гувернантки уж она теперь брать не станет, a таким образом я летом буду совершенно свободна. Вот надоели мне эти бонны!! Я прежде думала, что скучнее немки ничего на свете быть не может, но после того, как прожила полгода с m-lle Lucie, я и сама не знаю, что хуже. Французский язык, конечно, красивее и шикарнее немецкого, но зато немка хоть добрая была, a эта или шипела на меня, или перед зеркалом вертелась. Ей верно её мать никогда не говорила, что она дурнушка. Жаль! (- ты в общем-то тоже не Сара Бернар, Тумбочка. – germiones_muzh.)
Вот y нас смешная штука случилась! Пришла к тете Лидуше её приятельница, Маргарита Николаевна; она очень бедная, дает уроки, переписывает на какой-то машине и этим зарабатывает деньги. Пришла она днем и попросили ее остаться обедать. Пришел и дядя Коля с Володей. Вот за обедом дядя ее и спрашивает, на каком языке её машинка может писать; она отвечает: "У меня их три, на всех". А Володька вдруг и выпали... pardon -- спроси: "А что, вы могли бы на моем языке что-нибудь написать"?
Вот я фыркнула -- на весь стол; да и все засмеялись, так это неожиданно вышло. Только мамочка поморщилась и сказала, что это совершенно "витц a ля Володя" (это у неё значит -- глупо). Ужасно мамочка странная; иногда кто-нибудь, чаще всего Володя, что-нибудь такое смешное скажет, такое смешное, что я по столу катаюсь, a она говорит: "глупо". (- мама несовсем права: это с ее стороны педагогическое. Володино – не глупо, а грубовато только: с опасным уклоном в пошлый физиологизьм. – germiones_muzh.) A между тем сама она очень остроумная, так всегда хорошо скажет, a вот чужие витцы плохо понимает…

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

(no subject)

а ведь учит нас Святитель и Мученик Киприан Карфагенский, что нельзя любоваться тем, чего делать нельзя.
- это ваши танчики-боевики-ужастики (если не берете на себя ответственность одоления настоящего врага и собственной смерти вбою - то оно вам ненадо); остроумные сериальные обмансы вполитике, вбизнесе и вличном; замечательносвободный креативноживотный садомазоразврат анимэ; и многое, многое другое.

РУЛЬ СО СМЕЩЕННЫМ ЦЕНТРОМ

Максима Фортунелли, еврейка с сицилийскими корнями, родилась в Риме и в десять лет осталась без родителей. Ее воспитали чужие люди, тоже евреи. Она держалась строго, и никому не могло прийти в голову, что у нее есть любовники из гоев, включая близорукого немца голландских кровей, который временами жил в Триесте и принципиально не носил очков (- меня терзают смутные сомненья. Одного похожего парня звали Адольф. - germiones_muzh.). Максима продавала картины и предметы антиквариата. А еще она числилась секретаршей в одном издательстве, спорадически выпускавшем художественные журналы с акцентом на испанскую живопись и итальянский маньеризм. Особенно там любили Веласкеса, Альтдорфера и Караваджо – первого за работу кисти, второго за терновые венцы, третьего за мальчиков (- считается, что Караваджо был немножечко гей. По крайней мере, мальчики на его полотнах очженственны. – germiones_muzh.). Друзья Максимы усматривали в этом связь: мрачные, сумеречные, меланхоличные, пугающие, немного мазохистские, эротические картины. Мы рассказываем всю эту подноготную, чтобы подчеркнуть пристрастие Максимы Фортунелли к разного рода тайнам и опасностям и тем самым прояснить некоторые ее поступки.
Максима держала свои драгоценности в самых необычных местах: в голове кобры, помещенной в сейф гостиницы в Модене, в кожаном саквояже, оставленном на хранение в шотландском госпитале, где всем заправлял правнук Кавура (- первого премьер-министра Италии в 1861, графа. – miones_muzh.), в детской лошадке, в керамической трубе под городским бассейном в Люксембурге, а также в руле своего темно-зеленого «Остина». Машиной она пользовалась постоянно, совершая поездки из Сорренто и Пестума на юге в Местр и Триест на севере и обратно. Эти четыре итальянских городка были связаны с ее любовными похождениями. Со своим английским любовником она встречалась перед женскими банями у развалин Геркуланума – в цветастом шелковом платьице на голое тело (- вто время дамы обычно носили под одеждой корсаж и панталоны. – germiones_muzh.). Она садилась на холодный мрамор и сажала английского любовника к себе на колени. В Равелло она ходила в красном, а развлекалась в бамбуковой рощице возле глубокого пруда с огромными лягушками. Она частенько брала каюту на прогулочном корабле, совершавшем круизы на Капри. Она каталась вдоль побережья в запряженном пони экипаже под Пестумом. Она пользовалась лодками в Местре и трамваями в Триесте. Иногда это были чисто деловые свидания, но вообще она старалась совмещать полезное с приятным.
В сентябре 41-го она положила в тайник золото евреев, собиравшихся бежать в Израиль. Собственные семейные драгоценности она спрятала в руле темно-зеленого «Остина». Однажды Максима ехала по виа Эмилиа, погруженная в свои мысли, и вскоре, после того как позади осталась Феррара, врезалась сзади в фуру с сеном. В результате столкновения разбилось правое боковое стекло, а при резком повороте руля влево позвякивали спрятанные в нем кольца. В десять вечера за Падуей ее остановили возле дорожного поста и попросили отвезти немецкого офицера, которого мучили сильные боли в области живота, к его лечащему врачу-австрийцу. Опасаясь за свой дребезжащий руль, Максима, вместо того чтобы свернуть с главного шоссе налево, туда, где у нее была назначена встреча с еврейским связным, поехала прямо и остановилась только тогда, когда офицер впал в беспамятство, – она выкинула его из машины на обочину дороги неподалеку от Аввентуры и продолжила путь до Ферровии. Вскоре она поняла, что за ней едет «хвост». Тут она в панике ударила по газам и, второй раз за ночь потеряв бдительность, вынуждена была резко затормозить; автомобиль занесло, и он врезался в дерево. От удара о лобовое стекло Максима потеряла сознание, а неуправляемая машина еще какое-то время петляла по ночному лесу, чудом не налетая на стволы, пока естественным образом не остановилась на крутом подъеме с ковром из сосновых иголок, буравя передними фарами предутренний туман. Очнувшись, Максима убедилась в том, что мотор капитально заглох, сменила обувь и побежала куда глаза глядят. На брошенную машину наткнулась юная влюбленная парочка, которая тут же удобно устроилась на заднем кожаном сиденье. Только спустя неделю Максима позвонила брату, работавшему в гараже, и сказала ему про оставленный в ночном лесу темно-зеленый «Остин». Брат отправился на розыски и нашел-таки ее машину. Он, правда, не понял, каким образом она оказалась в самой чаще, поэтому, чтобы ее вызволить, пришлось спилить несколько сосенок.
В конце концов он загрузил «Остин» в кузов своего пикапа. День он провозился с машиной: залатал передний бампер, заклеил дырку на спущенном колесе. Приведя ее в божеский вид, он продал ее адвокатскому сынку. Тот неделю на ней поездил, но потом его достало дребезжание руля при каждом левом повороте, и он пригнал машину в гараж, чтобы там разобрались с этой чертовщиной. Механик разобрался, но вместо найденного золота он предъявил новому владельцу какие-то железки, якобы послужившие причиной неприятных звуков. После чего он разделил золото на три части, одну из которых продал банковскому служащему, а тот положил украшения в именную ячейку, где их впоследствии и нашли, когда служащий был уволен за финансовые упущения. В Баден-Бадене эти украшения переплавили в золотой слиток. Позже вместе с другими его обнаружили в разбитом черном «Мерседесе» (номерной знак TL9246) на обочине дороги в Больцано, единственном во всей Италии городе, где не умеют готовить настоящие спагетти (- Больцано это Южный Тироль. Все говорят по-немецки. – germiones_muzh.).
Что было дальше? Уволенный за финансовые упущения служащий стал менеджером центрального Бундесбанка в Вене. Механик купил несколько гаражей вдоль виа Эмилиа. Адвокатский сынок неплохо потрудился на Нюрнбергском процессе, где судили военных преступников, принимал непосредственное участие в подготовке новой редакции Женевской конвенции, регламентирующей права жертв войны, председательствовал в Высшем европейском суде и в Иерусалиме на процессе по делу Эйхмана. Немецкий офицер, едва не отправившийся на тот свет от острого приступа аппендицита, впоследствии был освобожден американцами от судебного преследования и перебрался в Солт-Лейк-Сити в качестве военного консультанта; во время операции «Залив свиней» (- неудачный десант на Кубу с целью свержения коммунистического режима Ф. Кастро в 1961 – в результате боя при Плайя-Хирон вся десантная бригада сдалась. – germiones_muzh.) он входил в команду Джона Кеннеди, а позже сопровождал Никсона во время его визита в Китай. Максима в 60-м готовила гугенхаймовские выставки в Венеции, затем переехала в Нью-Йорк, когда Фрэнк Ллойд Райт выстроил Центр Гугенхайма, вышла замуж за представителя аукциона «Сотби», и в настоящее время эта богатая вдовушка живет себе припеваючи в жилом комплексе «Дакота Билдингз» в квартире с видом на западную часть Центрального парка. В ее гостиной висят Дали, два Брака и ранний Ренуар, а о том, какие сокровища собраны в будуаре, можно только догадываться. Говорят, в туалете у нее висит настоящий Веласкес, в ванной комнате – Альтдорфер, а в банковском депозитарии – натюрморт Караваджо. Это был нехарактерный Веласкес, и потому он не привлек ничьего внимания. Работы Альтдорфера мало кто знает, и Максима не слишком рисковала, хотя один из ее гостей весьма точно определил рыночную цену картины. Караваджо все узнали бы с первого взгляда, поэтому она не рискнула повесить его даже у себя в спальне.

ПИТЕР ГРИНУЭЙ «ЗОЛОТО»

"небесная веревка" майя

майя считали, что есть великая верёвка, скрепляющая всё во вселенной.
- И если за нее потянуть, можно достать то, что тебе надо... Когда майя тянули за эту веревку, было очбольно: они продергивали ее сквозь язык, а иногда сквозь другие интересные мягкие части тела. Кровь считалась священной смазкой для магической передачи, поэтому на веревку навязывали узлы, и даже зубы-когти... Были и такие обряды, когда "продергивались" вместе - целым коллективом на одну привязь.
Чтоб нескучно было одному удачнику.