December 14th, 2017

ВОИН ИЗ КИРИГУА (Гватемала, VIII век н.э.). IX серия

Глава десятая ИГРА В МЯЧ I часть (сборы)
тогда они отправились играть в мяч.
«Пополь-Вух»

скоро Хун-Ахау убедился, что он вовсе не перегружен обязанностями, хотя все остальные дворцовые рабы работали достаточно много. Но покидать комнаты он не смел по-прежнему и часами сидел неподвижно на своей циновке или метался по комнате, размышляя, зачем его взяли сюда. Неожиданно его бездействие кончилось. Как-то вечером Цуль, возвратясь от царевны, сказал юноше, что он назначен опахалоносцем владычицы, что это большая честь и он должен оправдать доверие царевны. В нескольких словах старый раб посвятил юношу в его новые обязанности: при торжественных выходах Эк-Лоль он должен нести над ее головой опахало и отгонять мух, а в остальное время делать все, что ему прикажут.
На следующее утро Цуль взял Хун-Ахау с собой, они притащили большой сосуд с горячей водой для утреннего купания владычицы в ее комнаты. Царевну Хун-Ахау не увидел, воду взяли у них Иш-Кук и другая прислужница — Чуль, которую все называли «Оленьей матерью». Это название она получила после того, как выкормила грудью крошечного олененка, поднесенного в подарок Эк-Лоль охотниками. Он вырос совершенно ручным и почти всегда сопровождал царевну при ее прогулках.
Чуль сразу же ушла во внутренние покои, а Иш-Кук замешкалась, искоса поглядывая на Хун-Ахау. За время, прошедшее со сбора священных грибов, юноша понял, что замыслы этой девушки очень отличались от его собственных; она просто хотела сделать его своим мужем или возлюбленным, и это окончательно оттолкнуло его от Иш-Кук (- меньшечем на восстание парень был несогласен. – germiones_muzh.), хотя она и была очень красива. Но рабыня еще не почувствовала нового отношения к ней юноши и при всяком удобном случае старалась завоевать его симпатию.
— Почему ты не выходишь по вечерам, Хун-Ахау, — спросила она. — Ты же не старик, как Цуль, и тебе не нужно много спать…
— Не болтай пустяков, — сердито прервал ее Цуль, — и занимайся своим делом!
Рассерженная Иш-Кук бросила на старика злобный взгляд и скрылась за занавесью. Хун-Ахау забрал пустую глиняную корчагу и вышел вместе с Цулем. Спускаясь с лестницы, старик сказал:
— Не обращай на нее внимания, во дворце за такие дела рабов строго наказывают! Лучше пойдем, и я поучу тебя, как обращаться с опахалом. Через три дня состоится игра в мяч, тебе придется сопровождать юную владычицу, а ты еще ничего не умеешь. Владеть опахалом — великое искусство! Много лет тому назад я был опахалоносцем у матери Эк-Лоль, и не было никого искуснее меня в этом важном деле. Но годы летят незаметно и из красивого юноши я превратился в старика, руки мои ослабели. То же будет и с тобой, уверяю тебя, и очень быстро…
Хун-Ахау незаметно улыбнулся и спросил:
— А что такое игра в мяч, мудрый Цуль? Я слышал о ней, но никогда не видел ее.
Цуль был так поражен, что даже на секунду остановился и пристально взглянул на юношу.
— Ты не знаешь, что такое игра в мяч? — недоверчиво переспросил он и после утвердительного кивка Хун-Ахау продолжал возмущенно:
— Какая же ты деревенщина! О милосердные боги, слыхано ли, чтобы опахалоносец владычицы не знал игры в мяч! И ты еще говоришь, что родился в Ололтуне. Ты дикарь, выросший среди лесных чащ и не знавший города, вот кто ты!
— Я родился не в Ололтуне, а около Ололтуна, — вставил Хун-Ахау.
— Все равно, — горячился Цуль, — ты должен знать священную игру. Усядемся вон там, и я расскажу тебе о ней, но никогда в жизни не смей больше никому признаваться в этом; позор, что в свиту юной владычицы затесался такой дикарь. И где? В Тикале, столице мира! О ужас, о позор!
Ворча, Цуль подвел Хун-Ахау к уголку террасы, где их не мог никто увидеть, уселся сам, показал знаком юноше, чтобы тот сел рядом, и начал.
— В жарких странах есть замечательные деревья. Если ты надрежешь его кору острым ножом, то из него течет белый сок (- каучук. – germiones_muzh.), похожий на молоко, которым женщины кормят своих младенцев, но пить его нельзя. На воздухе этот сок густеет и становится вязким, как смола. Этот сок собирают и скатывают в большой шар, обладающий чудесными свойствами. Если его подбросить, то шар, коснувшись земли, подпрыгнет как живой, снова ударится о землю, снова подпрыгнет, и пройдет много времени, прежде чем он успокоится. Такой шар и называется мячом. Игра с ним состоит в том, что в особом здании — ты скоро увидишь его — одна группа людей — они зовутся «ягуары» — старается, чтобы мяч ударился о чужую метку, а другая группа — «попугаи», — чтобы он бил по метке «ягуаров». От исхода игры зависит очень многое. Тебе понятно?
— Не совсем, — неуверенно сказал Хун-Ахау; ему не хотелось обижать старика, но в действительности он не понял почти ничего.
Цуль торжествующе усмехнулся.
— Я же говорил, что ты настоящий дикарь! — с удовольствием воскликнул он. — Не понять такого ясного рассказа, как мой! На что же ты годишься? Чем ты так полюбился юной владычице? Не знаю…
Цуль помолчал немного, но, очевидно, желание раскрыть глаза молодому чужеземцу на чудеса тикальской жизни было у него так велико, что через несколько мгновений он заговорил снова.
— Велико значение этой игры! От того, какая команда выиграет, таинственным образом зависит свет солнца, и дожди, орошающие наши поля, и произрастание нашего кормильца ишима. Но эти тайны знают только жрецы, а игроки, участвующие в ней, готовы пожертвовать жизнью для успеха. К мячу нельзя прикасаться голыми руками и ногами. Бьют только бедрами, локтями и спиной, а для этого надо обладать великим умением и большим искусством. (- мяч весил килограмма три, его нужно было забить бедром или плечом в небольшое вертикальное кольцо на высоте 11 метров. – Это изощренная и жесткая воинская тренировка. Обученный боец майя благодаря этому тренингу имел высокий болевой порог, прыгал как кошка и легко сбивал сильного мужчину с ног одним толчком плеча/бедра. Попасть в кольцо было трудно, играли иногда несколько дней без таймаутов и замен. – germiones_muzh.) Но ты скоро увидишь это сам и оценишь все величие священной игры. Пойдем, я поучу тебя владеть опахалом, чтобы ты не опозорился при торжественном выходе юной владычицы!
Растерянный Хун-Ахау, у которого теперь в голове все окончательно перемешалось, послушно последовал за стариком.
Цуль оказался жестоким наставником. Привязав к длинной палке несколько гибких ветвей, он показал Хун-Ахау, как правильно держать опахало и действовать им; у него это получалось плавно, легко и красиво. Но когда палка перешла в руки юноши, то он и сам почувствовал, что у него ничего не выходит, а негодованию Цуля не было границ.
— Великий бог ветра! — простонал он. — Лиши навсегда своих благодатных дуновений этого увальня, не понимающего самых простых вещей! И откуда ты свалился на мою голову…
Хун-Ахау внезапно рассердился.
— Замолчи, старик! — прикрикнул он на Цуля. — И перестань оскорблять меня. Учи, но не трещи, как злобная старая баба!
Цуль растерянно прервал свою воркотню и так смущенно и огорченно посмотрел на юношу, что тот внезапно почувствовал жалость. Старик напоминал ему сейчас старую больную птицу, напрасно топорщащую свои крылья, чтобы испугать приближающегося врага.
— Я же желаю тебе добра, — жалобно произнес он. — Быть опахалоносцем — великая честь. Когда появляется великий владыка Тикаля, все, даже самые знатные, должны склониться перед ним, а ты будешь иметь право стоять, и тебе придется лишь отвернуть лицо, чтобы твой взгляд не упал на повелителя. Разве мог простой парень из ничтожного Ололтуна когда-нибудь мечтать о такой чести?
Хун-Ахау уже успел успокоиться и понять всю бесцельность своей вспышки. Разве этот старик виноват в том, что он стал рабом? Вот если бы на его месте был Одноглазый или Экоамак… Надо терпеть, но не сгибаться. Опахалоносец или раб, таскающий камни, — все равно он лишен свободы, и ее надо завоевать. Но разве Цуль виноват в его рабстве?
Цуль увел Хун-Ахау к большому деревянному обрубку, оставленному для какой-то цели в углу двора, и с помощью юноши поставил его стоймя.
— Вот тебе знатное лицо, которое ты должен обмахивать, — сказал он (назвать обрубок царевной старик не решился). — Становись сзади и начинай свою работу.
Цуль отошел на несколько шагов и стал внимательно наблюдать за учеником. После нескольких неудачных попыток дело наконец пошло на лад, движения Хун-Ахау стали ровнее и естественнее. Учитель уже разглагольствовал о сокровенных тайнах этого замечательного занятия, и юноша старался повторить и запомнить их. Но после того, как прошел час, Цуль стал снова сердиться. Непривычные к такой работе руки Хун-Ахау устали, и плавно двигать опахалом стало трудно. Кроме того, юноша время от времени переступал с ноги на ногу, а опахалоносец, по словам Цуля, должен стоять как статуя, двигаться могут только его руки.
К счастью Хун-Ахау, неожиданное обстоятельство вскоре положило конец его мучениям. Во дворец прибыл по вызову повелителя владыка Ах-Меш-Кук, и его свита и носильщики расположились на том самом дворе, где происходили занятия. Их пристальное внимание к происходящему и насмешки над учеником и учителем, на которые они не скупились, разозлили Хун-Ахау и привели в бешенство Цуля. Поэтому он быстро прекратил упражнения и, бросив несколько язвительных слов насмешникам, удалился и увел с собой юношу.
Пройдя полсотни шагов, старик внезапно остановился.
— Стой, стой! — воскликнул он, удерживая Хун-Ахау. — Вот что поможет нам!
Цуль нагнулся и быстрым движением схватил переползавшую дорогу сороконожку. Другой рукой он вытащил из складок набедренной повязки острый осколок обсидиана и, шепча заклинания, разрезал насекомое на девять частей.
— Разрезанная вот так сороконожка приносит большое счастье, — наставительно сказал он юноше. — Задумывай скорее желание, теперь оно непременно исполнится!
Задуманное желание — сегодня же увидеть своих друзей — не исполнилось; девять частей сороконожки не помогли Хун-Ахау.
Два следующих дня были почти целиком заполнены упражнениями. Хун-Ахау постепенно постигал сложное искусство владения опахалом и наконец удостоился похвалы старика.
— Ты молодец, — заявил он, утирая заслезившиеся глаза, — и теперь не подведешь меня. Вот видишь, сороконожка не подвела! Право, я начинаю думать, что ты родился не в Ололтуне, а где-то неподалеку от Тикаля. Ололтунец никогда не будет таким смышленым. Сейчас тебе можно дать в руки и настоящее опахало!
И конец дня прошел в упражнениях с настоящим опахалом, выпрошенным у управителя. Цуль важно расхаживал по двору, а за ним двигался Хун-Ахау, отмахивая от его особы мух и навевая легкую прохладу. Неожиданно явился управляющий царевны, и Цулю пришлось уступить место. Он также остался доволен новым опахалоносцем и предупредил юношу, что завтра тот будет сопровождать юную владычицу.
— Смотри, чтобы все было хорошо! — добавил он многозначительно, впиваясь холодными глазами в усталое лицо Хун-Ахау. — Пойдем со мной, получишь праздничную одежду.
На следующий день первые лучи солнца только что позолотили белый гребень храма Небесного бога, а весь дворец уже давно жужжал сотнями голосов, как потревоженный пчелиный улей. Сновали взад и вперед рабы, неся своим хозяевам парадные одежды, краски для украшения тела, благовония, теплую воду для утреннего купания. В спешке они сталкивались друг с другом и тихими голосами перебранивались. Время от времени важно шествовал чей-то управляющий, осторожно держа в руках деревянную шкатулку с драгоценностями. Крестьяне доставляли во дворец свежие гирлянды и букеты цветов. С домашних алтарей тоненькими столбиками поднимались в утреннее небо черные дымки курений. Двое вельмож, уже одетые по-праздничному, с гордыми и счастливыми лицами, пронесли бамбуковые рамки, покрытые великолепными перьями кецаля — часть торжественного одеяния повелителя. Кое-кто провожал их завистливыми взглядами.
В одной из комнат верхнего этажа происходила торжественная церемония — владыка Тикаля облачался в праздничное одеяние правителя. Несколько самых знатных и самых доверенных лиц, в том числе и Ах-Меш-Кук, с неослабевающим интересом смотрели на длительную, но всегда волнующую процедуру превращения человека в божество.
После утренней ванны, укрепляющего массажа и растираний благовонными маслами тело повелителя было богато расписано красками, среди которых преобладала красная. Он стоял посреди комнаты, а вокруг суетились рабы и приближенные — участвовать в такой церемонии считалось высоким отличием для любого, как бы знатен он ни был.
Одевание началось с того, что бедра правителя были обернуты широкой повязкой из желтой, расшитой прихотливыми узорами ткани. Один конец ее, свешивавшийся спереди в виде передника, был расшит особенно богато и тщательно: центральную часть его занимала чудовищная маска бога солнца, вышитая ярко-красными нитями; маску обрамляли извивающиеся фигуры двух зеленых пернатых змей. Поверх набедренной повязки был надет широкий пояс из ягуаровой шкуры, на нем были прикреплены искусно вырезанные из дерева небольшие маски, изображавшие головы побежденных врагов; к нижнему краю пояса были приделаны овальные пластинки из перламутра, на которых были выгравированы иероглифы долголетия и здоровья.
Когда пояс был надежно закреплен на талии, подошедший с низким, поклоном придворный прицепил к нему на длинной тесьме бирюзового цвета небольшую деревянную статуэтку горбатого карлика с безобразным лицом. Это был первый символ власти правителя. Затем два раба быстро забинтовали его ноги широкими лентами, расшитыми маленькими перламутровыми бляшками и нефритовыми бусинами.
Повелитель чуть заметно кивнул Ах-Меш-Куку. Тот просиял — ему была оказана великая честь! Зайдя сзади, сановник осторожно подхватил священное тело под мышки. Этого и ждали два других раба, давно уже стоявшие наготове. Они опустились на колени, владыка Тикаля поднял правую ногу, и раб стал поспешно надевать на нее ножной браслет, состоявший из шести рядов нефритовых бусин, плотно нанизанных на сизалевые (- из волокон агавы. – germiones_muzh.) нити. В каждом ряду было не меньше двадцати бусин, а за одну такую бусину на невольничьих рынках можно было купить двух здоровых, молодых рабов. Ножной браслет правителя первого города мира стоил двести сорок человеческих жизней.
За браслетом последовала сандалия — миниатюрное кожаное чудо; ремни ее скрывались за большим красным цветком, искусно сделанным из оленьей кожи. Такая же операция была проделана и над левой ногой, и рабы поспешно отступили назад. Отошел и Ах-Меш-Кук, на которого с завистью смотрел Ах-Печ. «Почему всегда удача сопутствует именно Ах-Меш-Куку?» — с горечью подумал он.
Теперь наступило время украшения торса. Хранитель драгоценностей вынул из ларца и осторожно надел на шею правителя широкий воротник, состоящий из множества рядов нефритовых бус; нижний край его был украшен рядом маленьких головок из нефрита, подвешенных волосами вниз — опять напоминание о побежденных противниках; каждая из них символизировала снятый с побежденного вождя скальп. Неважно, что теперешний повелитель Тикаля ни разу не участвовал в сражении, — таков был установленный веками обычай.
Хранитель сокровищ принес наконец главные символы власти. Но прежде чем облачиться в них, правитель сам воздал им почести — магическая сила, заключенная в этих предметах, вызывала почтение и суеверный страх даже в его душе.
Первым из них был небольшой овальной формы диск, на лицевой стороне которого гравировкой была изображена плетенка — символ циновки. Диск этот, укрепленный на длинной ленте, был надет так, что находился на левом боку правителя. Поверх нагрудника одели ожерелье из нефритовых бусин, на груди оно оканчивалось длинной нефритовой же трубкой.
Затем хранитель подал корону — сложное сооружение из деревянной маски божества, нефритовых вставок и пышного пучка драгоценных перьев кецаля. Привычным жестом правитель Тикаля возложил ее на голову, а начальник дневной стражи поспешно завязал под подбородком ленты, придерживавшие корону, чтобы она не могла накрениться или соскользнуть со священной главы, что считалось плохим предзнаменованием. Ах-Печ, не отрываясь, смотрел на поднесенную корону; вид ее, как всегда, чаровал честолюбца.
В специальные петли пояса за спиной правителя были укреплены бамбуковые рамки, унизанные перьями кецаля. Казалось, что он раскрыл большие изумрудные крылья. Сквознячок, проходивший по комнате, играл ими и султаном короны.
Наконец верховный жрец торжественно возложил на руки повелителя главный символ его власти — «великого змея» — деревянную резную доску, оканчивающуюся головами двух божеств. Она обозначала власть над всеми силами неба и земли.
В единодушном славословии придворные и сановники склонились перед повелителем Тикаля. Одевание было окончено…
Хун-Ахау не принимал никакого участия в праздничной суете, потому что по распоряжению Эк-Лоль был освобожден от своих обычных утренних обязанностей. Он не спеша вымылся, с аппетитом поел и уже собирался надеть праздничную одежду, когда появился Цуль.
— Подожди, подожди, — торопливо сказал он, — я тебя прежде раскрашу!
Из небольшой тыквенной чаши старик достал щепотку оранжевой краски, смешанной с кабаньим жиром, и быстро и ловко разрисовал грудь и руки юноши сложным и красивым узором. Окончив, он отступил шага на два назад, полюбовался результатами своей работы и удовлетворенно причмокнул губами. После этого Хун-Ахау надел свою праздничную одежду, что не заняло много времени, так как она состояла только из богато расшитой набедренной повязки. Цуль привел в порядок его волосы и укрепил в них пучок ярких перьев — подарок юной владычицы своему новому опахалоносцу, пояснил он, надувшись от важности сообщаемого известия.
Взяв опахало, Хун-Ахау поспешил с Цулем на большой двор, где уже начали собираться сопровождающие первых лиц Тикаля…

РОСТИСЛАВ КИНЖАЛОВ (историк, этнограф и переводчик)

ВОЛЬФГАНГ ХИЛЬДЕСХАЙМЕР

СОЛИДНАЯ ПОКУПКА

как-то раз вечером, когда я сидел в своем любимом кабачке за (а точнее говоря, в компании с) кружкой пива, ко мне подсел человек самого обыкновенного вида и, доверительно понизив голос, спросил, не хочу ли я купить паровоз. Положим, мне действительно часто приходится покупать разные вещи просто потому, что я не умею говорить «нет», однако такая солидная покупка требовала известной осторожности. Поэтому я, ничего не понимая в паровозах, все же осведомился о его типе, годе выпуска и размере цилиндров, чтобы произвести на продавца впечатление знатока, который не станет покупать кота в мешке. Удалось мне это или нет, я не знаю; тем не менее он охотно ответил на все мои вопросы и предъявил фотографии, изображавшие товар спереди, сзади и сбоку. Смотрелся паровоз неплохо, и я, немного поторговавшись, дал согласие. Все-таки он был уже подержанный, и, хотя изнашиваются паровозы довольно медленно, я не собирался платить за него, как за новый.
Паровоз доставили ко мне в ту же ночь. Стремительная доставка должна была натолкнуть меня на мысль, что сделка как минимум была не вполне законной, однако мне это по простоте душевной тогда не пришло в голову. В дом я его завести не мог, потому что он не проходил в двери и к тому же наверняка был так тяжел, что проломил бы пол. Поэтому его пришлось отправить в гараж, тем более что он по самой своей сути предназначен для хранения транспортных средств. Конечно, по длине он поместился там примерно наполовину, зато по высоте — в самый раз: в свое время я держал там свой аэростат, который потом лопнул.
Вскоре после этой покупки ко мне заехал племянник. Человек трезвого ума, не допускающий никаких умозрений или излишних эмоций, он доверяет только фактам. Ничему на свете не удивляясь, он знает все наперед, еще не дослушав до конца, и находит всему самое простое и рациональное объяснение. Личность, короче, совершенно невыносимая. После первых приветствий мы оба умолкли и, чтобы сгладить неловкость, я начал:
— Как прекрасны эти осенние ароматы…
— Воняет прелой картофельной ботвой, — заявил он и по сути был прав.
На первый раз я решил проглотить это его заявление и разлил по рюмкам привезенный им коньяк. Коньяк отдавал мылом, и я не преминул сообщить ему об этом. В ответ он посоветовал мне взглянуть на этикетку, где изображены награды, присужденные этому коньяку на выставках в Льеже и Барселоне, а в Сент-Луисе он получил даже золотую медаль, так что плохим такой коньяк быть не может. Мы молча выпили несколько рюмок, и наконец он сказал, что будет ночевать у меня и пойдет загонять машину в гараж. Через несколько минут он вернулся и сообщил тихим, дрожащим голосом, что в гараже у меня стоит паровоз, точнее, электровоз.
— Знаю, — отозвался я, спокойно смакуя коньяк, — я купил его недавно.
На его робкий вопрос, часто ли я на нем езжу, я ответил, что не так уж часто, обычно по ночам, вот как раз недавно надо было срочно отвезти соседку в роддом, в город, ну я и помог. В ту же ночь она разродилась близнецами, хотя я не думаю, что это было как-то связано с поездкой на паровозе. Конечно, все это была чистой воды выдумка, но я иногда позволяю себе немного приукрасить действительность. Поверил он или нет, я не знаю, во всяком случае он принял мои слова к сведению в полном молчании, хотя было заметно, что в моем доме он уже чувствовал себя не в своей тарелке. Так и не сказав больше почти ничего, он выпил последнюю рюмку коньяку и распрощался. С тех пор я его не видел.
Прошло еще несколько дней, и я прочел в газетах, что Французские железные дороги обнаружили недостачу одного паровоза (который в одну прекрасную ночь исчез с лица земли, а точнее, с какой-то станции «Сортировочная»). Тут-то мне и стал ясен незаконный характер сделки, жертвой которой я пал. Поэтому в следующий раз, когда мы встретились с тем человеком в моем любимом кабачке, я ответил на его «здравствуйте» довольно холодно. Тем не менее он не преминул воспользоваться этой встречей, чтобы предложить мне купить у него подъемный кран. Я, естественно, отказался иметь дело с таким подозрительным типом. Да и зачем мне подъемный кран?

ЛУИС ПАЛЕС-МАТОС (пуэрториканец)

КОЛОДЕЦ

Душа моя — словно колодец с водою зацветшей,
где дни в монотонном и важном потоке кружатся,
гася бестолковость свою и бессмысленный гомон,
где мертвенные в тишине оседают пустоты.

Вода озаряется снизу агонии светом:
там радуга тухнет и в черной тени умирает,
там слизь прилепилась к безжизненной траурной тине,
дыханье которой свечением синим исходит.

Душа моя — словно колодец. Пейзаж задремавший,
в воде отражаясь, колышется и исчезает,
а ниже, в глубинах, на дне, может, тысячелетье,
сны видя о людях, лежит мизантропка-лягушка.

Но вот иногда под влияньем луны отдаленным
колодец оденется в смутные чары легенды,
и кваканьем тихим внезапно вода огласится,
и древнее вечности чувство наполнит колодец.

ВЛАДИМИР ЖЕЛЕЗНИКОВ (1925 - 2015)

РАЗНОЦВЕТНАЯ ИСТОРИЯ (1950-е. СССР)

нас двое у родителей, я и моя сестра Галя, но мама говорит, что мы стоим добрых десяти. Мама никогда не оставляет нас дома одних, потому что тогда я обязательно что-нибудь придумаю и сделаю Галю соучастницей.
Папа называет это «цепной реакцией». И никто не догадывается, что виноват в этом совсем не я, а фантазия, которая живёт во мне. Не успею я опомниться, как она уже что-нибудь такое задумает и вертит мною и крутит как захочет.
Но в это воскресенье нас всё же оставили одних - мама и папа ушли в гости.
Галя тут же собралась гулять, но потом передумала и решила примерить мамину новую юбку. Вообще она любит примерять разные вещи, потому что она франтиха.
Галя надела юбку, мамины туфли на тоненьком, изогнутом каблуке и стала представлять взрослую женщину. Она прохаживалась перед зеркалом, закидывала голову и щурила глаза. Галя худая, и юбка болталась на ней, как на вешалке.
Я смотрел, смотрел на неё, а потом увлёкся более важным делом.
Совсем недавно я был назначен вратарём классной футбольной команды и вот решил потренироваться в броске. Я начал прыгать на тахту. Пружины подо мной громко скрежетали и выли на разные голоса, точно духовой оркестр настраивал свои инструменты.
- Прыгай, прыгай! Вот допрыгаешься - скажу маме!
- А я сам скажу, как ты юбки чужие треплешь!
- А ты всё равно зря тренируешься, - ответила Галя.
- Почему же? - осторожно спросил я.
- А потому, что с таким маленьким ростом не берут на вратарей.
Галя, когда злится, всегда напоминает о моём росте. Это моё слабое место. Галя моложе меня на год и два месяца, а ростом выше. Каждое утро я цепляюсь за перекладину на дверях и болтаюсь минут десять, используя старинный совет шведских спортсменов. Говорят, помогает росту. Но пока что-то помогает плохо.
Не знаю, почему все расхваливают Петера Линге, который придумал так висеть на «шведской стенке».
Обо всём этом я, конечно, Гале не сказал, а только с издёвкой заметил:
- Не возьмут, говоришь? Три ха-ха! Много ты в этом понимаешь! Посмотрела бы на мою прыгучесть! - Я со всего размаха бросился на тахту, но прыгнул без расчёта и ударился головой об стенку.
Галя расхохоталась, а я предложил ей:
- Ну, хочешь - я устрою ворота, а ты возьми мяч и попробуй забить гол.
Гале, видно, надоело представляться взрослой женщиной, и она согласилась.
И вот я стал в воротах, между старинными каминными часами, которые считались в нашей семье музейным экспонатом, и подушкой, и, надев подлокотники и наколенники, пружинил ноги, чтобы сделать бросок.
Галя подобрала юбку…
Удар! Я падаю и ловлю мяч. Снова удар! И снова мяч у меня в руках!
Гале охота забить гол, а я, не жалея ни рук, ни ног, падаю на пол и ловлю мяч. (- заканчивайте, дураки! – germiones_muzh.)
Но вот я отбиваю мяч, и он летит прямо на письменный стол, опрокидывает чернильницу и, точно ему мало этого, несколько раз подпрыгивает на чернильной луже. И тут же на маминой юбке появляется большое фиолетовое пятно.
Галя оцепенела от ужаса, а я как лежал на полу, так и остался там лежать.
- Ой, что теперь будет? - заныла Галя. - Ты только и знаешь, что неприятности придумывать, а я потом расхлёбывай?
Я тоже растерялся, но, чтобы успокоить Галю, бодро сказал:
- Ничего, отстираем.
И тут мне в голову пришла идея.
- Ты помнишь, - говорю, - мама мечтала о фиолетовой юбке?
- Помню, - нерешительно отвечает Галя и морщит лоб.
Она так всегда делает, когда что-нибудь вспоминает.
- Мы сделаем маме подарок. У неё была жёлтая юбка, а теперь будет фиолетовая.
Галя на всякий случай подальше отодвинулась от меня.
- Может, ты думаешь, я разрешу тебе вымазать всю юбку чернилами?
Я ничего не ответил, а тут же полез в мамин ящик, где у неё среди всяких лоскутков хранились пакетики с краской. Скоро у меня в руках были три таких пакетика. Только фиолетовой не оказалось. Но это меня уже остановить не могло.
- Ну, какую возьмём? - Я держался спокойно, потому что видел, что Галя тоже увлеклась моей идеей.
- Знаешь, Юрка, синий цвет, по-моему, очень скучный, - ответила Галя. - А коричневый ещё скучнее. Достаточно, что я весь год хожу в коричневом платье (- форменном школьном. – germiones_muzh.).
- Значит, красный. Хорошо. Это получше, чем фиолетовый. Пошли!
И мы отправились с Галей на кухню.
Налить в таз воды и вскипятить - дело для меня пустяковое.
Галя послушно стянула юбку и, ойкая, передала мне, а я без колебаний опустил её в закипевшую жидкость.
«Началось!» - подумал я про себя, но отступать было уже поздно.
- Принеси папину чертёжную линейку, - приказал я.
- Зачем? - робко спросила Галя.
- А как по-твоему, чем мы будем ворочать юбку в тазу? - ответил я. - Руками? - И добавил мамины слова: - О святая простота!
Галя вышла из кухни и вернулась с длинной чертёжной линейкой. (- деревянной, конечно. – germiones_muzh.)
Прошло около часа. Я смотрел, как варится юбка, изредка помешивая бурлящую тёмно-красную жидкость линейкой.
- Может, уже довольно? - спросила Галя.
- Я знаю, когда довольно.
Наконец положенное время вышло, и мы вытащили юбку, отяжелевшую от воды. Слегка отжали её и повесили сушить.
- Смотри, Юрка, - испуганно сказала Галя, - она не красная, а какая-то оранжевая!
- Ну и что? - ответил я авторитетно. - Это редкий и красивый цвет.
Когда юбка просохла, Галя приложила её к себе и прошлась перед зеркалом. В комнату падал солнечный свет. Он играл в складках юбки и отсвечивал разноцветными огоньками. От этого юбка показалась мне ещё красивее.
- Вот это да! - рассмеялась Галя. - Ты у меня умница (- это точно. А слова-то мамины. – germiones_muzh.). Если мама теперь останется недовольна, значит, ей просто не угодишь.
«Может быть, на этот раз меня фантазия не подвела и всё кончится хорошо», - подумал я и даже развеселился. У меня появилось желание выкрасить что-нибудь ещё.
Но тут случилось самое страшное. Почти одновременно с Галей я заметил на юбке чернильное пятно. Чернильное пятно, из-за которого началась вся эта история с красителями. Ни оранжевая краска, ни кипящая вода - ничто его не взяло. У меня сразу испортилось настроение, но я всё же овладел собой и сказал:
- Сейчас мы накапаем по всей юбке маленькие чернильные пятна, и у нас будет не просто оранжевая юбка, а в фиолетовую горошину.
- В горошину? - возмутилась она. - А потом в полоску? А потом в коричневый цвет?
Ой, что теперь со мной будет! - И Галя заревела.
Я бросился на тахту, закрыл уши руками, чтобы не слышать Галиного рева, и стал ждать.
Скоро пришли папа с мамой. Они были весёлые, и мы с Галей ничего не сказали - не хотели перед обедом портить им настроение. (- тянете время, ребятки. Я сам так делал. А зря. – germiones_muzh.)
Папа даже заметил:
- Что-то наши дети сегодня очень тихие?
«Сейчас надо сознаться», - подумал я про себя, а вслух сказал:
- А что нам веселиться, мы ведь не были в гостях.
После обеда мы с Галей тоже промолчали и ушли гулять. И вдруг папа позвал нас домой.
Когда мы вошли, папа стоял посреди комнаты с чертёжной линейкой в руках, которая была теперь оранжевого цвета. Я подумал, что папа начнёт нас сейчас ругать за испорченную линейку, и временно успокоился. Но он поднял линейку и показал на маму.
Мама была одета в коротенькую юбчонку-недомерок, выше колен. Это всё, что осталось от её новой жёлтой юбки.
Я в ужасе закрыл глаза. Папа заметил, что я так стою, и закричал:
- Открой глаза и хорошенько полюбуйся на свою работу!
Тут Галя заплакала, а я осторожно приоткрыл один глаз и посмотрел на маму. Про себя я подумал: «Разве мы виноваты, что юбка села?»
До самого вечера вся наша семья молчала. Потом папа куда-то ушёл. Галя чуть снова не заплакала, потому что каждое воскресенье в это время папа гулял с нами, а тут он ушёл один. А мама всё молчала и молчала.
Очень трудно нам, когда она так молчит.
Ушла бы погулять, а я тут что-нибудь придумал бы. Ну, сварил бы обед, какой любил д’Артаньян - жареные цыплята в яблочном соусе. Мама вернулась бы: «Ах!» - а обед готов, и прощение у меня в кармане. Или перемыл бы всю посуду. Или окна к зиме заклеил.
Но тут я вспомнил, что всё это я уже делал, и всё неудачно. Я подумал, что хорошо было бы составить устав для фантазёров. Я бы написал в этом уставе так:
«Никогда не берись за то, что не умеешь делать. Если взялся мыть посуду, то зачем её бить? Если берёшься заклеивать окна, то не надо висеть в открытом окне по два часа и пускать мыльные пузыри на головы прохожих. Если взялся варить компот, то ешь его в сыром виде умеренно».
«Боже мой, - решил я, - какой я несчастный человек и какая у меня теперь будет тоскливая-тоскливая жизнь!» Мне стало жалко себя. Правда, это продолжалось недолго. Я вспомнил, что устав такой мне ещё никто не написал, и успокоился.
А в следующее воскресенье мама с папой снова ушли, как нарочно. Галя убежала на улицу, потому что боялась со мной оставаться дома.
«Известно, - подумал я, - девчонки - слабое племя. А я вот никуда не уйду и свой устав выполню».
Решил почитать, но, как назло, под руки попалась книга про Тома Сойера. А он тоже был законченный фантазёр. Бросил книгу. И тут мне пришло на ум, что хорошо бы сшить Гале новое платье. Мама материю купила, а сшить никак не соберётся.
Голова у меня пошла кругом.
«Буду считать вслух, - решил я, - пока все эти идеи у меня сами не выскочат из головы».
Я стал бегать по комнате и считать. Я досчитал до тысячи, потом до десяти тысяч, а голова моя гудела, словно чайник на плите. Тогда, окончательно измученный, я собрал всю обувь, какая была в доме: ботинки, летние босоножки, мамины выходные лодочки и папины тяжёлые охотничьи сапоги.
Я всё делал как полагается. Коричневые туфли чистил жёлтой мазью, чёрные - чёрной, светлые - белой. В общем, я ничего не старался перекрасить. И скоро передо мной в сверкающем строю стояла вся наша обувь.
- Пусть теперь скажет кто-нибудь, что я неудачник! Подождите, я ещё сварю вам обёд почище, чем д’Артаньян едал…

ушмальский карлик и "волдыри силы"

заметил упущение - противу своего обыкновенья, практически незнакомлю вас до сих пор с мистикой майя и окрестных индейских цивилизаций. - Чтож, исправим.
Архаичный мир майя и ацтеков, конечно, был насыщен магией. Представления об этом дошли до нас в произведениях их древнего искусства, мифах (скажем, о путешествии героев-близнецов в полную ловушек змееподобную пещеру преисподней Шибальбу для мести за отца - "Пополь-Вух") и современных версиях вроде пресловутого шамана дон Хуана Матуса - Карлоса нашего Кастанеды...
Вот, к примеру, история о карлике из Ушмаля.
Уже в наше время, видимо, рассказанная индейцами легенда о построенной за одну ночь (на спор с правителем города) карликом пирамиде древнего города Ушмаль, - может быть, и "новодел"... - она компактна: сын колдуньи жалкий карлик вызывает на состязание могучего правителя, строит огромную пирамиду и остается вживых раскрыв головой каменнотвердый орех кракатук - нет: кокойоли. Старому владыке невезет: такоеже тамэсивари с орехом завершается для него смертью. А карлик садится на трон Ушмаля - ...но вот появляющийся на майяских фресках среди здоровенных дядек-вождей толстый коротышка, покрытый непонятными цветными "волдырями", до странности кого-то напоминает.
- Я с детства помню этого карлика в книгах об индейских городах и искусстве. Волдыри, выпирающие на нем со всех сторон, я называл тогда "шишками силы":) То ли представлял их очагами-аккумуляторами волшебной энергии; толи думал, что внутри зреют, как игрушки в теперешних киндерсюрпиризах, сбывающиеся желания: эскимо на палочке, ножики-кладенцы о 150 лезвий, новые велосипеды "Орлёнок" с катафотами-электромоторчиком и целые пирамиды...