December 12th, 2017

ВОИН ИЗ КИРИГУА (Гватемала, VIII век н.э.). VII серия

Глава восьмая БЕСЕДА ВЛАДЫК
и тогда великие снова сошлись на совет, они снова сошлись вместе и предприняли новое разделение, потому что среди них уже возникла зависть и поднялись разногласия… И как желали бы владыки, чтобы их имена не были раскрыты!
«Пополь-Вух»

под вечер этого же дня в одном из дворцов Тикаля, принадлежавшем владыке Ах-Меш-Куку, самому, пожалуй, знатному по происхождению лицу в государстве после правителя, собралось несколько человек.
Они входили один за другим в обширный зал, где уже сгущались вечерние тени, долго и церемонно приветствовали хозяина и собравшихся и с достоинством рассаживались на придвигаемые рабами сиденья. Шел незначительный разговор о погоде и удовольствиях охоты, о вкусе весенних гусениц и здоровье домочадцев. Двое внимательно рассматривали фрески на сводах, очевидно не желая тратить лишних слов.
После того как двенадцатый гость, последний из приглашенных, занял свое место, хозяин, высокий красивый мужчина в расцвете сил, кивком головы удалил из зала прислуживающих и, небрежно поигрывая на груди нефритовым ожерельем, начал:
— Я рад, что в моем доме собрались все лучшие люди нашего славного города, глАза и рта мира. Велик Тикаль, и могущество его да пребудет навеки! Но чем тяжелее груз, тем сильнее должны быть держащие его руки. Много лет бремя Тикаля держат могучие руки нашего трижды почтенного владыки и повелителя. Нет и не было правителя, подобного ему! Но, — говорящий понизил голос, — годы идут своей бесконечной чередой, и под их незаметным прикосновением слабеет дыхание даже самого сильного воина. Когда-нибудь устанет и наш повелитель, тяжко его бремя…
— Уже и теперь он не слышит, как пищат по вечерам летучие мыши, это признак старости! — произнес один из самых молодых участников беседы.
— По временам у него демон схватывает дыхание, и он задыхается, я знаю это точно от одного из дворцовых служителей, — прервал говорившего высокий, высохший старик; желтый румянец пополз у него по щекам, а глаза ярко засверкали. — Он уже не всегда может провести ночь бдения…
Ах-Меш-Кук сделал левой рукой успокоительный жест и продолжал:
— Кто же, кроме нас, лучших, знатнейших людей Тикаля, должен подумать о будущем? Конечно, молодой царевич обладает всеми достоинствами, но смогут ли его юношеские руки уверенно держать бремя такой высокой власти? Будет ли он прислушиваться к голосу Высшего совета? Царевич Кантуль храбр…
— Что ты, Ах-Меш-Кук, все хвалишь сына ничтожной дочери ничтожного батаба из Йашха, любой из нас в двадцать раз достойнее его, — громким голосом прервал хозяина дома полный невысокий человек, сидевший напротив него. — Говори прямо, что ты думаешь!
Его сосед слева, до сих пор молчавший, повернул к нему голову и, невинно поблескивая маленькими глазками, возразил:
— Если ты упомянул о матери царевича, то почему же не сказать и про отца — владыку Тикаля? Одно уравновешивает другое. — Но видя, что сосед побагровел, он поспешно добавил: — Впрочем, с чистотой и знатностью твоего рода, мудрый Ах-Печ, вряд ли кто сможет сравниться, кроме нашего почтенного хозяина.
— С каких пор это стало законом, чтобы сын владыки Тикаля обязательно становился его преемником? — гневно спросил высокий старик. — Преемника выбирает Высший совет из наиболее достойных. А раньше вообще вся верховная власть в городе вручалась на четыре года поочередно каждому главе знатного рода, и он только с согласия всех других предпринимал важные решения. Зачем отступили от обычаев старины? В них вся мудрость бесчисленных поколений! А теперь вы, знатнейшие люди Тикаля, не решаетесь даже сказать, что презренный мальчишка не должен быть правителем столицы мира…
Старик задохнулся от возмущения и замолчал, гневно оглядывая присутствующих.
— Нас не могут подслушать? — негромко осведомился у хозяина дома тот самый человек с лисьим выражением, который польстил Ах-Печу.
— Нет, я принял меры, — коротко ответил Ах-Меш-Кук.
— Владыки, здесь среди нас восемь человек из Высшего совета. Кто из вас, как и я, будет протестовать против назначения царевича Кантуля преемником правителя Тикаля? Что скажешь ты, владыка Ах-Меш-Кук, хваливший его? — спросил напористо Ах-Печ.
— Царевич Кантуль не должен быть властителем Тикаля! — твердо ответил хозяин дома.
— А что скажешь ты, након?
Након — руководитель всех войск Тикаля во время войны, могучий мужчина, до сих пор молчавший, — откашлялся и ответил низким басом:
— Если этот щенок и станет когда-нибудь правителем, я не исполню ни одного его приказания! Без моего слова ни один воин Тикаля не сдвинется с места и не поднимет оружия! — добавил он с гордостью.
После этих решительных слов спокойствие и сдержанность покинули собравшихся.
Все, долго таившееся под спудом, переживаемое в одиночку, вырвалось наружу. Говорили все разом. Голоса становились все громче, слова — все резче.
Уже никто из присутствующих не скрывал своего недовольства правителем, вспоминались старые обиды и унижения. Кто-то привел слова царевича Кантуля: «Мой отец слишком мягок! Когда я стану владыкой Тикаля, то знатные гордецы почувствуют всю мощь моей руки. Один воин, сражавшийся за меня, будет значить больше, чем десяток этих надменных мешков с жиром!»
Но Ах-Меш-Кук собрал альмехенов — знатнейших людей столицы — не только для того, чтобы они выразили свое негодование по поводу поступков повелителя и его сына. Притворно сдержанной речью в начале он сумел разжечь в них те чувства, о которых давно догадывался. Теперь можно было приступить к более важному, являвшемуся его затаенной целью.
— Итак, почтенные владыки, вы все согласны, что царевич Кантуль не может быть правителем Тикаля? — спросил он громко, чтобы привлечь внимание.
— Да! Да! Он нам не нужен! Он не будет! — раздалось дружно со всех сторон.
— Тогда не лучше ли нам подумать, кто будет правителем Тикаля, когда наш трижды почтенный владыка отойдет в иной мир? — задал Ах-Меш-Кук новый вопрос.
Слова хозяина подействовали на собравшихся как струя холодной воды. Оживление сразу погасло. Все замолчали и начали подозрительно поглядывать друг на друга. Каждый из присутствующих в глубине души считал, что наиболее достойным и подходящим является именно он. Но в то же время все сознавали, что так думает о себе и любой находящийся здесь. Следовательно, надо назвать другого, чтобы он назвал тебя.
(- такие вопросы далеко невсегда решались мирно: за каждым знатным стоял его клан... Были случаи, когда клан проигравших, спасшись бегством, внезапным ударом захватывал и чужой город-царство. - germiones_muzh.)
Напряженное молчание продолжалось несколько минут; затем высокий старик, самый горячий и нетерпеливый, не выдержал и произнес:
— Лучше всего было бы вернуться к обычаям старины. Но раз это невозможно, я предлагаю владыку Ах-Цикина. Его мудрость и рассудительность известны нам всем!
Ах-Цикин, человек с лисьей мордочкой, помедлил мгновение, но, видя по физиономиям окружающих, что предложение старика никто не поддержит, встал, поклонился и сказал:
— Велика честь, оказанная мне, и я никогда не забуду этой минуты! Но разве могу я помышлять о подобном, когда здесь, рядом со мной сидит владыка Ах-Печ. Вот кто по праву знатности, по силе ума и совершенству души должен стать владыкой Тикаля!
Ах-Цикин отвесил снова поклон и скромно уселся на свое место. Ах-Печ покраснел от удовольствия и еще больше надулся. По лицу старика пошли пестрые пятна: хитрый койот Ах-Цикин и не подумал в ответ назвать его, а переметнулся к Ах-Печу.
Наступившую вновь тишину прорезал мощный голос накона. Он спросил:
— Владыки, кто первый созвал вас сюда, чтобы задуматься над будущим? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Ах-Меш-Кук! Кто поставил перед вами вопрос: может ли царевич Кантуль наследовать отцу? Владыка Ах-Меш-Кук! Кто же самый предусмотрительный и мудрый из нас? Ах-Меш-Кук! И только он должен стать правителем Тикаля!
Ах-Печ, стараясь ослабить впечатление от слов накона, так как многие кивали утвердительно головами во время его речи, поспешно выкрикнул:
— А я, Ах-Печ, великий владыка, предлагаю тебя, након!
— Меня? — Након презрительно рассмеялся. — Если бы я хотел этого, Ах-Печ, я не стал бы ждать твоего разрешения! Но я не хочу!
— Ах-Печ должен стать главой Высшего совета, — вмешался внимательно наблюдавший за всем Ах-Меш-Кук. — Только когда он займет этот пост, Тикаль пойдет дорогой славы и величия. Кто бы ни стал правителем города, без владыки Ах-Печа он будет бессилен. Вукуб-Акбаль, — он повернулся к старику, — светильник древней мудрости среди нас. Кто же больше его достоин сана Великого блюстителя? Разве может кто-нибудь лучше Ах-Цикина следить за исполнением обрядов и торжественных церемоний? Только он должен стать Главным хранителем балдахина…
Физиономии собравшихся постепенно прояснились. Да, Ах-Меш-Кук действительно мудр! Если нельзя стать правителем, то должен все-таки каждый получить что-то от будущих изменений. Ах-Меш-Кук и это предусмотрел, и то, что он обещал, нравилось всем. Можно ли было ждать этого от Ах-Печа? И мысленно каждый отвечал: «Нет!»
— Что же касается меня, — скромно закончил Ах-Меш-Кук, — то я сознаю все свои недостатки. Благодарю тебя за высокую честь, након, но не мне быть правителем Тикаля! Пусть владыки назовут любое другое имя, и я с радостью скажу: «Достоин!»
Все собравшиеся хором стали убеждать Ах-Меш-Кука не отвергать предложенной чести и доказывали ему, что именно он должен стать правителем. Лишь один Ах-Печ сидел молча. Заметив это, Ах-Меш-Кук поспешно сказал:
— Владыки, ваша воля для меня священна! Но прежде чем сказать «да», прошу вас утвердить еще одно. Пусть наследником трона — ахау-ах-камха — считается Ах-Печ. Мои сыновья слишком еще малы, чтобы кто-нибудь из них был достоин носить такое высокое звание. Если что-либо со мной случится (а слабость моего здоровья известна всем), — он и только он должен стать правителем нашего великого города!
— Правильно! — первым закричал просиявший Ах-Печ.
Остальные присоединились к его возгласу.
— А теперь, почтенные владыки, — произнес, любезно улыбаясь, хозяин дворца, — прошу вас к столу!

Глава девятая ДВОРЦОВЫЕ БУДНИ
Мы пришли туда,
В глубину леса, где
Никто не увидит,
Что мы собираемся сделать.
«Песни из Цитбальче»

Прошло уже несколько дней с того вечера, как Хун-Ахау стал жить при дворце правителя Тикаля, но до сих пор он еще не мог освоиться с новым поворотом в своей судьбе. Все происшедшее с ним за это время казалось ему странным, загадочным и чудесным.
Приведший его надсмотрщик передал юношу старому молчаливому рабу, стоявшему перед пятиэтажной громадой дворца, который в этот вечерний час выглядел совершенно безлюдным. Тот, взяв Хун-Ахау за руку, вошел в узкую галерею, расположенную в нижнем этаже. Вечерняя заря уже погасла, в здании было темно, и юноша с трудом пробирался среди каких-то тюков, следуя за своим проводником. Они шли довольно долго. В маленькой комнатке, слабо освещенной медленно горевшей смолистой лучиной, раб остановился, вытащил из стоявшего рядом сундука сверток, протянул его юноше.
— Переодевайся! Быстро!
Хун-Ахау сбросил с себя свои лохмотья, с удовольствием надел набедренную повязку, набросил на плечи широкий белый плащ. Все было новое, чистое, хотя и невысокого качества. Раб подхватил сброшенное им старье и ушел, не сказав больше ни слова.
Хуи-Ахау стоял неподвижно. Тихо потрескивала горевшая лучина; откуда-то издалека доносились чуть слышные голоса. Он вдруг вспомнил о брате своей матери, замурованном в склепе для охраны души покойного правителя Ололтуна, и ему стало не по себе. Может быть, его избрали для такой же цели?
В дверном проеме появилась девушка. Секунду она молча смотрела на Хун-Ахау, затем схватила его за руку и прошептала:
— Идем!
Юноша машинально повиновался и только потом подумал, что он должен был подождать раба. Но его провожатая стремительно шла вперед, и ему оставалось лишь следовать за ней.
Они проходили через множество комнат, галерей, то темных, то освещенных, спускались и поднимались по каким-то лестницам. Девушка шла быстро, легко и бесшумно, Хун-Ахау старался подражать ей, но безуспешно. Наконец они вышли на большую террасу, над которой приветливо сияли крупные весенние звезды. Легкий вечерний ветерок подхватил полы плаща юноши, начал играть с ними. По шелесту деревьев, доносившемуся снизу, Хун-Ахау понял, что терраса находится на втором или третьем этаже. На нее выходило несколько дверей. Девушка подошла к одной из них, откинула занавес, опустилась на колени:
— Я привела его, владычица!..

РОСТИСЛАВ КИНЖАЛОВ (историк, этнограф и переводчик)

безупречность минус интуиция

нам всем привычны нудный здравый смысл и идиотские логические обоснования всегоився на ровном месте - практически в любом саксоанглийском случае. (Будь то книга или спич). - При этом обращает на себя внимание то, что регистр интуиции в саксоанглийском "инструменте" неработает - от слова "совсем". Никогда неработает. Почему?
Саксоанглы считают своим долгом быть "безупречными".
- Я джентльмен.
- Я никому недолжен.
- Я никогда в жизни не ловчил!
- Мы сходимся по многим вопросам (и это главное - потому что я-то всегда прав!)
и т.д....
Такая установка впринципе делает невозможной озарения, инсайт. - Интуиция не живет в железобетоне: она предпочитает живые структуры. Курс на лакированный внешний респект это идеальное условие для лицемерия (вспомните про знаменитый трюк с рассылкой писем с единственной фразой: "всё раскрыто!", вызывавший самоубийства у получателей). Над Британской империей, рулившей морями, выкидывавшей с земли крестьян (с последующим повешением за бродяжничество) для расширения выпасов овец и развития суконных мануфактур, скурившей индийским опиумом каждого третьего китайца в XIX веке - никогда несадилось солнце. На планете поныне доминирует англоязычная цивилизация людей, озабоченных исключительно тем, "чтоб костюмчик сидел"...
- И только несчастный доктор Хаус знает, что все врут. Но утешается наркотиками, проститутками и музыкой.
Не заморачивайтесь саксоанглийскими видимостями.

ЭНН СТИВЕНСОН (англичанка)

РАЗВОД
(в манере Гертруды Стайн)

Я есть я – ведь щенок мой знает меня.
Мы есть мы – ведь щенок наш знает нас.

Я есть я, но щенок мой знает тебя.
Ты есть ты, но щенок твой знает меня.

Я есть я. Ты есть ты.
Бедный щенок! Бедный щенок!

энкомьенда и гасьенда

после завоевания Латинской Америки в XVI веке испанцами встал вопрос об интеграции покоренных индейцев в Imperio Español как подданных. - Что оказалось совсем непросто: ведь они были совершенно чужды всему европейскому (неговоря уже об "испанском"). Поэтому была разработана и введена программа энкомьенды - попечения, в рамках которой каждый индеец получал своего поручителя - испанца, который должен был по идее о нем заботиться, защищать, крестить, дать ему возможность добывать пропитание полезным трудом.
- Нетрудно догадаться, что испанские конкистадоры как раз полезным (для них самих) трудом в первую очередь индейца обеспечили. Со всем же остальным неторопились... Энкомьенда в подавляющем большинстве стала по существу "крепостным правом" испанцев на коренных жителей Америк. Индейцы работали на рудниках, добывая золото и серебро для своих "поручителей", обрабатывали для них землю и собирали урожаи...
Наряду с энкомьендой как хозяйственной формой жизни в американских колониях Испании появилась и гасьенда - частное поместье, пожалованное монархом в неотчуждаемую собственность за заслуги. На гасьенде (в Бразилии ее называют фазендой - это более привычное для нас слово) тоже должен был кто-то работать. - Индейцы, конечно. На "правах" пеонов-батраков. Учитывая то, что батраки неспешили стать католиками, незнали в массе своей кастильского языка и невежественны были в отношении устоев государства, в составе которого им теперь приходилось жить - их реальный статус малочем отличался от рабского.
Энкомендеро и асьендеро - хозяин асьенды и "поручитель" энкомьенды - были теми людьми, которые прежде всего заинтересованы в установлении полной зависимости от них покоренного конкистой индейца. Для этого жестоко уничтожались последние устои "доколумбовой цивилизации" Америки. Не король и не католическая церковь - а помещики и были главными врагами индейца, нежелавшими признать за ним ничего человеческого. - Тщетно королевские наместники, епископы и доминиканские монахи пытались ограничить произвол энкомендерос и асьендерос: полноправным гражданином индеец стал в Латинской Америке нескоро...
А может быть, так до конца и нестал.

сказка индейцев чако

КАК КРОЛИК УКРАЛ ОГОНЬ У ЯГУАРА
в давние времена огнем владел только ягуар. У него был большой очаг. Маленький кролик часто проходил мимо. И каждый раз, когда ягуар отворачивался, кролик откладывал в сторонку несколько тлеющих угольков. Увидел это ягуар и говорит:
— Не трогай огонь, обожжешься!
Маленький зверек сделал вид, что ему очень холодно. Дрожа, он поднял уголек, сунул его под подбородок и сказал ягуару:
— Ухожу, я уже согрелся.
Он побежал и бросил уголек на лужайку. Все кругом запылало. Ягуар пытался потушить пламя, но не смог.
Так люди получили огонь, а ягуар его потерял, и решил он отобрать огонь у людей. Он пошел к ним в деревню и послал женщину (- свою, надо думать, ягуаршу. - germiones_muzh.) с полным кувшином воды залить огонь. Кувшин уже опустел, а огонь так и не погас, И женщина и ягуар только обожгли себе ноги. С тех пор лапы у ягуара снизу темные.
Совсем больной вернулся ягуар в свое логово. Долго отлеживался он. Никто теперь не приносил ему рыбу в обмен на огонь, а сам удить, и охотиться он не умел. Дни и ночи голодал несчастный ягуар. Но однажды к нему заглянул маленький оцелот — великолепный Охотник. Он решил научить охотиться и ягуара. Оцелот бросался на животное, убивал его и приносил ягуару. Первой добычей оцелота стала огромная птица, которая ела крабов. Оцелот вцепился в нее, но убил не сразу. Птица взлетела высоко в небо, и только там оцелот загрыз ее. Оба они упали на землю, но оцелот остался невредим. Он притащил свою добычу ягуару.
Целых десять дней ягуар учился охотиться. Он убивал животных и ел их сырыми — огня у него теперь уже не было.

сказка юкатанских майя

ОТКУДА ВЗЯЛИСЬ НЕГРЫ, ИНДЕЙЦЫ И КРЕОЛЫ
у Адама с Евой было трое сыновей: Мельхиор, Гаспар и Бальтасар (- индейский сказочник путает сыновей Адама с Ноевыми – а имена их с именами трех волхвов, приходящих на католическое Рождество. – germiones_muzh.). Но Адам начал пить много рома и частенько приходил домой пьяный.
Один раз Мельхиор нашел его пьяным на дороге и подумал:
«Вот до чего дошел наш отец! Его стоит наказать! Разрисую-ка я ему углем лицо, чтоб, когда он проснется, ему бы стало стыдно».
И принялся Мельхиор мазать углем отцовское лицо. Подошел к нему Гаспар и говорит:
— Ты не так рисуешь! Вот как надо!
И он измазал лицо Адама еще больше. Пока они этим занимались, подошел их младший брат — Бальтасар.
— Кто посмел так разукрасить моего отца? — спросил он и принялся вытирать ему лицо своим носовым платком. Адам проснулся, и Бальтасар обратился к нему:
— Что с тобой случилось, отец?
— Кто так измазал меня, сын мой? — спросил, в свою очередь, Адам.
— Я не знаю, отец!
Адам пришел домой и принялся за еду. Потом он позвал Мельхиора и Гаспара и спросил, не они ли вымазали ему лицо.
— Нет, не мы, отец, — ответили оба сына.
Юноши отправились к морю купаться. Первым решил выкупаться Мельхиор. Когда он вышел из воды, то был совершенно черный. Это случилось с ним потому, что он так жестоко обошелся со своим отцом. Затем вошел в воду второй сын Адама — Гаспар. Вышел он из воды желто-коричневый. Самым последним вышел из воды Бальтасар: глаза у него стали зеленые, а кожа сверкала белизной. И тогда сказал Адам:
— Вы отрицали свою вину, но теперь все могут
 видеть, кто хотел опозорить родного отца…
Так было положено начало трем ветвям христиан: неграм, черным как Мельхиор, индейцам, желто-коричневым как Гаспар, и креолам, как самый юный из них — Бальтасар. Негры и индейцы должны много и тяжко трудиться, чтобы прокормить себя, а креолы могут преуспевать, работая только пером и ничем, кроме наук, не занимаясь, — вот как вы, например, донья Маргарита.