November 21st, 2017

(no subject)

каши мало - зато ложка большая! (малайско-индонезийская поговорка)
- видите: даже у стенки есть веселая сторона:)

Хокусаи

Хокусаи (1760 - 1849) единственный японский художник - дизайнеры и мультипликаторы не всчет! - которого запомнил Запад. И мы. В данном вопросе России приходится объединяться с Западом - уж слишком дальний Восток:).
Остальные японские живописцы - или графики? определиться трудно - производят впечатление. Но не запоминаются. Почему?
Хокусай очень откровенный художник. Он не отделывается от нас легким намеком, как это принято в аристократической вобщем-то культурной традиции Японии. Но он и не вульгарен. Это художник прямого взгляда: Хокусай видит завершенность в мимолетном.
(Напомню, самые значительные работы Хокусая - "Волна в Канагава", "Виды Фудзи" - в жанре Укиё-э: Образы изменчивого мира. - Это буддистское. Хокусаи настоящий японец).
Те мастера, в ряду которых предстал перед Европой Хокусаи, стоили того. Утамаро утончен; Харунобу мягкодинамичен; у Хиросигэ оч.живой цвет и объем. - А Хокусаи велик.
Никто, так как он, внимательно не ставит песчинку рядом со Вселенной. На его гравюре "Южный ветер, ясный день" священная вершина Фудзи курит неспеша, как вернувшийся с лова рыбак. А в "Кодзикисава, провинция Каи" рыбак тянет свою ничтожную сеть так же упорно, как незыблема на заднем плане Фудзи.
Хокусаи небоится придавать пене волн черты человеческих рук. Он явно, а не исподтишка использует фракталы - но не они используют его. Натюрморт "Убитая утка" содержит столько же смерти утки, сколько жизни "гарнира". В сценах единоборств художник передает усилие в спокойствии равнодушного мира.
И заветные японские жутики (оборотни, привидения) у него не страшные совсем. - Их просто жаль.

ГРЕЙС ОГОТ (Кения)

И ПРОЛИЛСЯ ДОЖДЬ…

он еще только подходил к воротам, и Оганда первая заметила его. Она бросилась ему навстречу. С трудом переводя дыхание, она спросила:
— Какие новости, великий вождь? Вся деревня с тревогой ждет твоего слова.
Лабонго молча протянул дочери руки и ничего не сказал. Озадаченная, она побежала назад в деревню сообщить всем, что вождь вернулся.
В деревне царило напряжение, привычный уклад жизни был нарушен. Люди слонялись без дела, никто не прикладывал рук к работе. Молодая женщина прошептала своей соседке:
— Если они и сегодня не решили, быть ли дождю, — старику конец.
Женщины уже давно заметили, как он день ото дня таял. А люди докучали ему упреками: «Скот подыхает на пастбищах, не сегодня-завтра та же участь постигнет наших детей, а потом и нас самих. Скажи нам, что делать, чтобы спасти наши жизни, ведь ты вождь!» И вождь каждый день обращался с мольбой к всемогущему через своих предков, чтобы тот избавил его народ от великой беды.
Вместо того чтобы созвать людей рода и объявить им слово предков, Лабонго направился к своей хижине, — знак того, что он ничем не обеспокоен. Отодвинув дверь, он сел там в полумраке и стал думать.
Не привычные заботы вождя голодающего племени тяжелым грузом легли на сердце Лабонго. Другое. Жизнь его единственной дочери — вот что теперь могло спасти его народ. Когда Оганда бежала ему навстречу, он смотрел на сверкнувшую в лучах солнца цепочку, которая обвивала ее стан. Пророчество свершилось. «Она, Оганда… Оганда, моя единственная дочь, ей суждено умереть». Слезы душили Лабонго. Т-с-с… Вождю не пристало плакать. Люди объявили его храбрейшим из мужчин. Но ему теперь было все равно. Теперь он просто отец… Он не смог сдержать горьких слез. Он любил свой народ, людей луо, но что для него люди луо без Оганды? Она родилась и принесла с собой новую жизнь в мир Лабонго, и он с тех пор правил людьми луо лучше, чем когда-либо. Как же ему, воплощавшему дух предков, пережить свою прекрасную дочь? «Так много хижин и так много родителей, у которых есть дочери. Почему выбор пал именно на нее? Она — все, что у меня есть», — Лабонго говорил так, будто предки были здесь, в хижине, и он мог смотреть им в глаза и бросать слова им в лицо. Может, это они, предки, предостерегали Лабонго, напоминая ему об обете, данном в день его возведения в вожди. Разве не он сам громко обещал старейшинам: «Я положу свою жизнь, если понадобится, и жизнь тех, кому дам ее, дабы спасти мой народ от бед и несчастий»?
«Отрекись! Ну, попробуй, отрекись!» — слышались ему теперь голоса праотцев, насмехавшихся над ним.
Лабонго стал вождем еще юношей. В отличие от своего отца он правил долгие годы, не беря в хижину других жен, кроме одной. И люди тайком смеялись над ним, потому что его единственная жена не рожала для его рода. И он взял в жены вторую, третью и четвертую жену. Но все они рожали ему сыновей. Тогда Лабонго взял пятую жену, и она родила ему дочь. Он назвал ее Оганда, потому что ее кожа была и вправду блестящей и гладкой, как у фасоли. Из двенадцати детой Лабонго Оганда была единственной девочкой. Она стала любимицей вождя. И соперницы ее матери проглотили зависть и одаривали ее любовью. В конце концов, рассуждали они, Оганда — девочка, и ее дни в доме вождя сочтены. Оганду выдадут замуж, и они снова займут место в сердце вождя.
Никогда за всю его долгую жизнь ему не приходилось ничего отрывать от сердца с кровью. Отказаться значило пожертвовать своим племенем и возвысить интересы одного человека над волей народа луо. И еще больше: это значило бы не повиноваться воле предков и дать им право презреть его народ. Но дай он Оганде умереть, пусть даже ради того, чтобы жили остальные, он навсегда обречет себя на вечные душевные муки. Он знал, что уже не сможет тогда оставаться вождем без упрека.
Слова Ндити, шамана и целителя, все еще звучали у него в ушах: «Подхо, прародитель луо, явился мне во сне этой ночью, и он просил меня сказать вождю и народу: пусть умрет отроковица, еще не познавшая мужчину, и тогда земля получит дождь. И Подхо еще не кончил речь, как я увидел отроковицу, остановившуюся над озером; она держала руки над головой. И кожа ее была как у молодой фасоли. Высокая и стройная, она стояла подобно одинокому ростку на речном берегу, и в глазах ее была печаль, как у матери, у которой отняли младенца… В мочке левого уха у нее висело золотое кольцо, а стан обвивала блестящая цепочка. Я, изумленный, восхищался красотой отроковицы, а Подхо сказал мне: „Из всех женщин нашей земли мы избрали эту. Да предложит она себя в жертву чудовищу, хозяину этого озера, и прольется дождь… И пусть все остаются в своих домах, чтобы не быть смытыми и унесенными потоком! Я сказал“».
За стеной стояла непривычная тишина, и только томимые жаждой птицы лениво перекликались в ветвях умирающих деревьев.
Слепящий полуденный зной загнал людей под крыши. Неподалеку от хижины вождя безмятежно похрапывали его телохранители. Лабонго поправил на себе убор вождя. Голова большого орла небрежно свисала у него с плеча. Он вышел из своей царской хижины. И вместо того чтобы позвать Ньябого, своего вестника и герольда, бить в барабан, вождь подошел к барабану и ударил в него сам. И очень быстро весь род собрался под деревом сиала, где он всегда говорил с людьми. Оганде он велел ждать в хижине ее бабки.
Когда Лабонго обратился к людям, у него дрожал голос, ибо слезы душили его. Он открыл рот, но слова не шли… Его жены и сыновья поняли, что пришла большая беда: наверное, враги объявили войну. У Лабонго были красные от слез глаза, и люди заметили, что вождь плакал. Наконец он сказал им:
— Той, что любима и взлелеяна нами, суждено оставить нас. Оганда умрет. — Лабонго говорил так тихо, что сам едва слышал свой голос. Но он продолжал: — Предки избрали ее в жертву хозяину вод, чтобы был дождь.
На какое-то мгновение под деревом воцарилась тишина. Люди сидели ошеломленные, потом чей-то растерянный и приглушенный шепот нарушил тишину, и мать Оганды свалилась замертво, и ее отнесли в хижину. Но все остальные возрадовались. Они пустились в пляс, припевая и вознося Оганде хвалу.
— Счастливая Оганда!
Ей выпало счастье умереть, чтобы жили другие.
Если это спасет людей, пусть она идет.
Иди, Оганда!
Оганда сидела в хижине своей бабки, не слыша этих слов. «Должно быть, они поют о моей свадьбе», — решила она. Легкая улыбка заиграла на ее губах, когда она подумала о юношах, вздыхавших о дочери вождя.
Есть Кич, сын старейшины из соседней деревни. Кич красивый и статный. У него ласковые глаза и добрый смех. Он мог бы стать хорошим отцом, — подумала Оганда, — но из них не получится пары: Кич немного не вышел ростом, и, разговаривая с Кичем, Оганде приходится смотреть на него сверху вниз. Есть Димо, высокий юноша, который уже показал себя храбрым воином. Димо любил Оганду, но Оганда подумала, что он был бы плохим мужем — вечно он кого-нибудь задирает и ищет в жизни ссоры. Нет, он ей не нравился. Оганда стала перебирать блестящую цепочку на талии. Еще есть Осинда. Давным-давно, когда она была совсем девочкой, Осинда принес ей эту цепочку, и вместо того, чтобы обернуть ее несколько раз вокруг шеи, как принято, она надела ее как поясок.
Она почувствовала, как у нее громко застучало сердце, когда она подумала об Осинде. Она прошептала:
— Пусть это будешь ты, о ком они говорят. Осинда, любимый. Приходи и забери меня с собой…
Костлявая фигура в дверях заставила Оганду вздрогнуть.
— Ты напугала меня, бабушка, — рассмеялась она. — Скажи мне, они говорят о моей свадьбе? Но пусть они знают, я ни за кого не пойду против своей воли. — И снова у нее на губах заиграла улыбка. Она принялась уговаривать старуху, чтобы та сказала ей, нравится ли ее родным Осинда…
Вся площадь была занята танцующими и поющими сородичами. Теперь они направлялись к хижине, и каждый нес дар, чтобы положить его к ногам Оганды. Их голоса все приближались, и Оганда могла расслышать, как они пели:
«Если это спасет людей, если это дарует нам дождь, пусть Оганда идет. Пусть Оганда умрет за людей и за своих предков!» Неужели она сошла с ума и ей это мерещится? Почему она должна умирать? Она увидела, как бабушка приблизилась к двери и остановилась там, потому что не могла идти дальше — толпа преграждала ей путь, и глаза ее предупреждали Оганду, что надвигается беда.
Забыв, что в хижине всего одна дверь, Оганда стала отчаянно искать выход. Она будет бороться за свою жизнь, она ее так не отдаст. Но в хижине была всего одна дверь… И, закрыв глаза, она, словно тигрица, рванулась к этой двери, сбив с ног старуху. Там, снаружи, в траурном одеянии, обхватив плечи руками, неподвижно стоял Лабонго. Он взял дочь за руку и повел ее прочь от возбужденной толпы к маленькой красной хижине, где лежала ее мать. Здесь он по всем правилам сказал дочери нужными словами о решении предков.
Долго, очень долго они трое, нежно любившие друг друга люди, сидели в темноте. Не было больше смысла в словах. Да если б они и попытались что-то сказать, слова застряли бы в горле. До сегодняшнего дня они были подобны трем камням очага, триедины, и каждый разделял общую тяжесть. Взять и убрать Оганду значило бы разрушить остальное, потому что очаг — это всегда три камня.
Весть о том, что прекрасная дочь вождя приносится в жертву, чтобы пращуры дали людям дождь, разнеслась по округе с быстротой ветра. И к закату солнца деревню заполнили родственники и друзья вождя, поспешившие поздравить Оганду. Еще больше их было в пути. Им предстояло танцевать до утра, чтобы она не чувствовала себя одинокой. А утром они устроят для нее прощальный пир. Великая честь быть избранной духами предков умереть ради того, чтобы твой род остался жить! И не было никого, кто думал бы иначе. «Имя Оганды навечно останется в наших сердцах!» — гордо повторяли они.
Еще бы не честь! Великая честь для дочери вождя, для женщины — умереть, чтобы дать жизнь многим. Но что до этого матери, у которой отбирают дочь? На земле так много других женщин, почему выбор пал на нее? Имеет ли после этого человеческая жизнь вообще какой-нибудь смысл?
В безоблачном небе ярко светила луна и мерцали несчетные звезды. Танцоры собрались перед Огандой, а она сидела, крепко прижавшись к матери, и тихо всхлипывала. Она жила среди этих людей и думала, что знала их, но теперь чувствовала, что была для них чужой. Если они действительно любили ее, то почему они даже не пытаются спасти ее? Это потому, что они прожили до старости и не знают, что значит умереть молодой?
Поднялись ее сверстницы, чтобы исполнить танец. Ей захотелось, чтобы и Осинда был сейчас здесь, и она потрогала цепочку. Цепочка утешила Оганду — она возьмет ее туда, в подземное царство…
Утром Оганде приготовили богатое угощение, чтобы она могла выбрать себе то, что любила здесь. «Там люди не едят», — сказали ей. Все было вкусно, но Оганда не притронулась к пище. Пусть едят счастливые. Она удовольствовалась несколькими глотками воды из маленького калабаша.
Время, когда ей предстояло идти Туда, приближалось, и дорога была каждая минута, люди ждали дождя. До озера день пути. Она будет идти всю ночь огромным диким лесом. Но никто не коснется ее, даже лесные духи. Ее уже умастили священным маслом. С той минуты, как она узнала печальную весть, она все надеялась, что появится Осинда. Но его не было.
В полдень вся деревня собралась у ворот попрощаться с ней и посмотреть на нее в последний раз. Мать рыдала, повиснув у нее на шее и не отпуская ее от себя. Великий вождь в траурных узорах, босиком, как все, прошел к воротам и смешался с толпой. Простой человек в отцовском горе. Он снял с запястья браслет и надел его на руку дочери со словами обычая:
— Ты будешь вечно жить среди нас. С тобою души наших предков.
Не зная, что ответить, и все еще не веря в происходящее, Оганда стояла перед людьми. Ей нечего было им сказать. Она еще раз посмотрела на родительский дом. Она слышала, как стучало ее сердце, и каждый удар отдавался мучительной болью.
Она посмотрела на мать и сказала:
— Всякий раз, как ты захочешь видеть меня, смотри на солнечный закат. Я там.
Оганда повернулась на юг, куда ей предстояло идти в сторону озера. Люди луо долго стояли в воротах и смотрели ей вслед. Ее стройная фигура становилась все меньше и меньше, пока не растворилась среди тонких стволов сохнущего без дождя леса.
Оганда шла длинной тропой, которая вкрадывалась в дикие заросли, и ее голос был единственным ей спутником. Предки сказали: умрет Оганда; дочь вождя да будет принесена в жертву. Чудовище вопьется в нее зубами, и прольется ее кровь — дождь людям; да, низвергнется и хлынет потоком ее кровь — дождь людям. Будет ветер, и будет гром, и сметет дождь песчаные берега, — когда дочь вождя примет в озере смерть, ее кровь — дождь людям. Ее сверстницы, и родители, и друзья, и весь род луо сказали: пусть умрет Оганда и дарует дождь. Ее сверстницы молоды, и Оганда умрет молодой, Оганде жить с предками. Да, низвергнется дождь и польется потоком… Ее кровь — дождь людям.
Багровые лучи заходящего солнца обняли Оганду, и она шла горящей свечой в диких зарослях.
Люди из встречных деревень, которые выходили послушать печальную песню Оганды, были тронуты красотой девушки. Но и они говорили то же, что народлуо:
«Если это спасет людей, если это дарует дождь, прогони страх! Твое имя останется навечно с нами».
В полночь Оганда устала и обессилела. Больше она не могла идти. Она села под огромным деревом, отхлебнула из калабаша воды и, прислонившись к стволу, уснула.
Когда она пробудилась утром, солнце было высоко в небе. Через несколько часов пути она дошла до шонги, полосы земли, что отделяла населенную часть равнины от святых мест. Ни один непосвященный не смел переступить ее и выйти живым — только тем, кто общался с духами и Всемогущим, было дозволено вступать в Его владения. И вот Оганда подошла к шонге на своем пути к озеру, которого она должна была достичь на закате солнца.
Толпа людей на краю равнины глядела ей вслед. Ее голос звучал хрипло и с болью, но теперь это было все равно и ей и людям. Ей не придется больше петь. Люди смотрели на Оганду с участием и бормотали слова, которые не достигали ее слуха. Но никто из них не вознес мольбу за ее жизнь, когда она остановилась ушонги, только совсем маленькая девочка вырвалась из толпы, и догнала ее, и, разжав кулачок, подала ей на потной ладошке колечко, которое носят в ушах.
Она протянула колечко Оганде со словами:
— Когда ты придешь в царство мертвых, передай это кольцо моей сестре. Она умерла на прошлой неделе. Она забыла его дома.
Оганда приняла колечко и одарила девочку драгоценной водой из калабаша — всем, что имела. Больше она не нуждалась в воде. Оганда слышала плакальщиц, посылавших любовь своим близким, навеки покинувшим их, громко, чтобы Оганда запомнила их, но слова не трогали ее сердца.
Оганда затаила дыхание, переходя черту, за которой лежала неприкосновенная для смертных земля. Она с мольбой обернулась к толпе, но ей не было ответа, только строгое молчание. Их разум был озабочен другим: как им выжить. Дождь был тем драгоценным лекарством, о котором они страстно молили, и чем скорее Оганда достигнет назначенного, тем лучше. И они хмурились, видя, что она затаила дыхание.
Странное чувство овладело дочерью вождя, когда она ступила на священную тропу. Непонятные звуки преследовали ее по пятам, пугали, и ее первым побуждением было броситься прочь. Но она помнила, зачем она здесь. Она должна выполнить волю народа луо. Она устала, но не было конца тропе. А потом неожиданно тропа затерялась и пропала на песчаной земле.
Вода отступила далеко от берегов, оставив за собой мертвое пространство песка. За ним серебрилась гладь озера.
Оганда почувствовала страх. Она пыталась представить себе чудовище, хозяина вод, но от ужаса не могла. Люди никогда не говорили об этом, и плачущие дети, которые умолкали при одном упоминании о нем, его не знали. Солнце еще не садилось, но жара спала. Долго брела Оганда, и ноги по лодыжки уходили в сыпучий песок. Она выбивалась из сил и мечтала о глотке воды из оставленного девочке калабаша. У нее было страшное чувство, что кто-то неотступно идет за ней по пятам. Чудовище? Волосы поднялись на голове, и холодный ужас пробежал по спине Оганды. Она оглянулась, посмотрела по сторонам, вгляделась вперед, но не увидела ничего, кроме облачка пыли.
Оганда прибавила шагу, но странное чувство не покидало ее, и она обливалась холодным потом.
Солнце спешило к закату, и, казалось, вместе с ним удалялся и берег озера.
Оганда пустилась бежать. Она должна быть у озера до заката солнца. И тогда она услышала шаги за собой. Она оглянулась: что-то похожее на живой куст стремительно нагоняло ее. Оно уже было готово схватить ее.
Оганда из последних сил бросилась вперед. Теперь она была полна одной мысли — добежать до воды и броситься туда. Оганда не оглядывалась, но чувствовала, что оно настигает ее. Она пыталась кричать, но, как в ночном кошмаре, не слышала собственного голоса. Существо настигло Оганду. Сильная рука схватила ее, и у нее подкосились ноги, она не добежала до воды и не даст людям дождя.
Когда свежий ветер с озера вернул ей глаза видеть и разум понимать, она увидела человека, склонившегося над ней. Она проглотила воду, которую человек влил ей в раскрытые губы.
— Осинда, Осинда! Пожалуйста, дай мне умереть. Пусти меня, солнце уже садится. Дай мне умереть. Пусть люди получат дождь.
Осинда поласкал блестящую цепочку, обвивавшую талию Оганды, и вытер ей слезы с лица.
— Мы убежим в незнакомую землю, — горячо убеждал он, не слыша ее, — от гнева предков и возмездия чудовища…
— Но на мне будет проклятие, Осинда, я никогда не принесу тебе удачи. И еще больше: глаза предков будут всюду следить за нами и несчастья обрушатся на нас!
Оганда вырвалась, пытаясь бежать, но Осинда снова схватил ее за руки.
— Слушай, что я скажу, Оганда! Слушай! Дай я одену тебя вот в это! — И он укутал ее всю с головы до ног так, что остались видны только ее глаза, в покров, плетенный из нежных ростков дерева бвомбве. — Это укроет нас от глаз предков и мести чудовища. А теперь бежим!
Он взял Оганду за руку, и они побежали прочь из земли, куда не может ступать нога смертного. Они сторонились тропы, по которой шла сюда Оганда.
Кустарник становился все гуще, и высокая трава путами держала их ноги. Пробежав половину пути, они остановились и посмотрели назад. Солнце почти касалось поверхности воды. Они вздрогнули. Они продолжали бежать теперь еще быстрее, чтобы скрыться от лучей заходящего солнца.
— Верь, Оганда, теперь оно не достанет нас.
Когда они выбежали из земли, запретной для живых, и оглянулись, дрожащие, только самый краешек солнца виднелся над поверхностью озера.
— Оно садится! Садится! — всхлипнула Оганда и в ужасе закрыла лицо руками.
— Не плачь, дочь вождя. Смотри!
Позади сверкнула молния. Они, испуганные, остановились и широко раскрытыми глазами растерянно смотрели, как на землю народа луо пролился дождь.

ДЖАЛАЛАДДИН РУМИ (1207 - 1273)

ОСЕЛ И КОНИ

В арбу запряжён, на судьбу свою зол,
Служил водовозу несчастный осёл.

Все тоще он делался день ото дня,
Мечтая отведать хоть раз ячменя.

Но снова и снова побои вкушал,
И сеном питался, и еле дышал.

Раз царский конюший, взглянув на осла,
Посетовал: «Как его жизнь тяжела!

Мне жаль его, видеть без слёз не могу,
Как он, словно месяц, согнулся в дугу!

Уныло ответил ему водовоз:
«Где ж денег мне взять на ячмень? Вот вопрос!»

А тот: «Я в конюшне на несколько дней
Его поместил бы меж царских коней:

Там ждёт его счастье — ячмень и овёс!»
И рад был осла подкормить водовоз.

Вот в конском раю очутился осёл:
Там вдоволь еды, чисто выметен пол,

Коням обеспечен покой и уют,
Их холят и моют, скребками скребут…

Едва их блаженство осёл увидал,
Как волю обиде и ропоту дал:

«Создатель! Ты их и меня сотворил,
Но благом великим ты их одарил,

А я лишь страдаю и воду вожу,
Удары вкушаю и в землю гляжу.

На тяжкие муки обрёк ты меня,
А их осыпаешь дождём ячменя!»

Но в ту же минуту, заслышав трубу,
Коней оседлали с врагом на борьбу.

И многие кони последний удел
Нашли среди копий, и сабель, и стрел.

А те, что едва уцелели в бою,
Страдали, вернувшись в конюшню свою:

Их крепко связали, чтоб резать, колоть,
И долго терзали их бедную плоть.

Из них наконечники стрел извлекли,
Калёным железом им раны прижгли,

И, связанных бросив, надолго ушли...
И плакали кони, и встать не могли.

«Прости меня, Боже! — промолвил осёл, —
Я вижу, мой жребий совсем не тяжёл.

Не стану я больше роптать на судьбу,
Согласен возить я до смерти арбу.

Тепла не прошу, ячменя мне не надо,
Но только избавь от подобного ада!»

звёздчатый сапфир "Черная Звезда Квинсленда"

крупнейший в мире (весом в 1156 карат) черный звёздчатый сапфир «Черная звезда Квинсленда» - оцененный ныне в 100 миллионов долларов - найден в Австралии в 1930 году 12-летним мальчишкой Роем Спенсером. Несмотря на то, что отец Роя был старый рудокоп, кристалл 9 лет подпирал дверь их дома.
- Старик Гарри Спенсер незнал, что синие сапфиры бывают еще и черными…
Граненый овальный кабошон «Черной Квинсленда» - длиной во всю ладонь - обрамлен тридцатью пятью бриллиантами. Шестилучевой астеризм камня смещается взависимости от угла освещенья; он подчеркнут причудливыми петлями минеральных вкраплений, которые лишь оттеняют его красоту. – Словно пути-дороги во тьме, озаренной звездою.