November 16th, 2017

законы мимикрии. Техноген и природа - кто кому подражает?

интересно, что природа – несмотря на все прогнозы фантастов – до сих пор не собирается произвольно мимикрировать под «довлеющую» над ней цивилизацию. Ни новых видов диких зверюшек урбанизированных форм, ни лампо- и болтообразных грибов, ни постмодерновых листьев и цветов растений на нашей планете не видно. (Производимая искусственно селекция с вивисекцией – купированные уши-хвосты кошек-собак, китайские кукольные груши и обещанные квадратные помидоры из Израиля не в счёт).
- А вот технологии продолжают камуфлироваться в природные паттерны, конфигурации и цвета. Разрабатываются проекты новых чешуйчато-семенных «био-мерседесов» под флору и фауну; фурнитура будущего копирует экономные очертания живых видов «простейших» существ… - Правда, это внешние подобия – без главного и столь желанного качества природы: самообновления. Никак не выходит сие у техногена пока…
Натура до сих пор художественно самостоятельна, ребята. Это вы всё чему-то подражаете.

ГРАЦИЯ ДЕЛЕДДА (1871 - 1936)

КЛАД

в том году Джан Гавино Аливезу возделывал участок на берегу, у развалин церкви. Земля тут была плохая, и он жалел, что взял ее, хотя досталась она ему почти даром. Джан Гавино откатывал камни, корчевал пни мастиковых деревьев под жарким осенним солнцем, а к полудню уставал, с трудом выпрямлялся, держась за поясницу (- это всегдашняя ошибка темных колхозанов: работать неразгибаясь для экономии усилий. Разгибаться допряма надо постоянно! – germiones_muzh.), и, глядя на зеленую линию моря, думал, что — как ни говори — нет лучшей жизни, чем у отшельников.
Говорят, жил тут один отшельник, было ему сто семь лет, и умер он здесь, вот в этих самых развалинах, а где именно — никто не видел. Джан Гавино был молод и простодушен, он старался работать осторожнее, чтобы не потревожить мощи.
«Да, — размышлял он, сгибаясь над мотыгой, — хорошо им, отшельникам! Какие у них дела? Никаких. Едят что бог пошлет, все равно как птицы. Спят и греха не знают. И здесь им хорошо и на том свете. Правда, богачи тоже ничего не делают. Зато грехов у них много. Которые подобрей и бога боятся, все равно в конце концов ищут бедности и одиночества — вот, например, старый адвокат дон Гавино Аливезу (он ему однофамилец, не родственник). Учился он, учился, деньгами сорил, мир объездил, а теперь живет один, из дому не выходит. Вон его дом, отсюда видно. Белый, высокий, что твоя колокольня, — вот над всеми крышами торчит».
Чтобы лучше разглядеть, низкорослый Джан Гавино, держась за поясницу, карабкался по камням и обожженным корням деревьев. Тяжело работать, однако — так уж бог велит.
Солнце скрылось за багряными облаками, каемка берега затянулась печальной сонной дымкой. Пора отдохнуть, подумал Джан Гавино. Спешить некуда, за богатством он не гонится, ни к чему. Жениться? Женщинам он не нужен, ни ума у него, ни красоты, ни дома. Был бы богат, пошли бы из-за денег, не по любви, а это грех. Да и мотовки они все. Говорят, отшельник этот как раз из-за женщины оставил свою Испанию и поселился тут. Дон Гавино хоть и адвокат, а тоже от них натерпелся, теперь их видеть не может даже на картинках. Принимает одних мужчин. Сначала к нему ходили по судебным делам, потом стали спрашивать, как уладить все миром, и постепенно он стал для них совестью, божьим человеком, который стоит над мирской суетой, никогда не солжет, а, главное, сохранит тайну и даст хороший совет. Женщины пойти не могли, но посылали к нему мужей, так что теперь деревенская знахарка потеряла почти всех своих клиентов.
Джан Гавино не знал его в лицо, в советах он не нуждался, а если что было нужно, обращался прямо к богу. Да и вообще в последнее время меньше говорили об адвокате-отшельнике. Людей теперь не так мучает совесть — наверное, меньше зла делают. Многие собрались в Америку, им паспорт нужен, бумаги чистые; словом, хочешь искать счастья — поневоле честным станешь. (- давай-давай рассказывай мне свою историю! Специалист. – germiones_muzh.)
Джан Гавино вспомнил о мудром старце просто потому, что представил себе, как они сидят вдвоем с тем, святым отшельником, на берегу у скал, под грохот волн, а над ними летают чайки и морские орлы. Он снова взглянул на море и вытянул мотыгу из твердой почвы. Вместе с комьями земли выкатилось что-то желтоватое, вроде расплющенного крупного зерна. Он поднял странный предмет, положил на ладонь, и вдруг колени у него подогнулись, словно его толкнули в спину. Золотой!
Все завертелось, море качнулось к деревне, деревня — к морю. Джан Гавино упал на колени; все качалось вокруг него, а он копал, рыл землю мотыгой и руками, и монеты всё лезли и лезли на поверхность, словно он наткнулся на целый родник золота. (- цехины или скуди. – germiones_muzh.) Он набил карманы, насыпал золота за пазуху, стал класть его у края ямы и все копал, копал, тяжело дыша. Он не уставал, он мог бы так копать всю жизнь, в темноте, скрючившись, обливаясь потом, который заливал ему лицо, падал на землю и прожигал ее.
Наконец пошли темные черепки, рассыпавшиеся от прикосновения. Он все шарил в яме, погрузив руку по плечо, припав грудью к земле, повернув к западу исказившееся лицо. Потом, убедившись, что больше ничего нет, он сел на развороченную землю, положил золото между ногами и принялся складывать его в столбики, как ребенок. Монет было очень много, все золотые. Он почистил их землей, потер листьями, и они засверкали. Куда их спрятать? Он собрал черепки, попробовал их сложить, но испугался, что сходит с ума, и тяжело вздохнул.

Много дней он держал клад в кожаном мешочке — боялся, что украдут, а по ночам на нем спал (или, вернее, размышлял, что дальше делать, потому что теперь ему было не до сна). В деревню он не ходил — там впадешь в искушение, потратишь золотой, и все откроется, еще ограбят. Боялся он и правосудия. Он знал, что клад принадлежит не только хозяину земли, но и правительству; ему досталось бы очень мало, и все смеялись бы над ним. Боялся он и женщин — ну их совсем! Набросятся, как орел на ягненка. А больше всего боялся он родственников, у которых жил. Они вечно над ним потешались, ни во что не ставили, и теперь он хотел показать им (или себе самому), что и он хват не хуже других, а то еще и почище. Он почти не ел, чтобы растянуть запасы подольше и не идти в деревню. Работая, он привязывал мешочек к спине. Все-таки запасы истощились, пришлось идти. Тогда он внезапно решил сходить за советом к дону Гавино Аливезу.
Дом дона Аливезу был открыт для всех. Из заросшего дворика Джан Гавино поднялся по наружной лестнице прямо на верхний этаж, вошел, не постучавшись, в пустую комнату и остановился, задрав голову и разинув рот, совсем как ДжаффА, дурачок из сардинской сказки, которому любящая мать бросала бобы из окна прямо в глотку.
Да, дон Гавино никому не откажет; но как же его повидать?
— Эй, кто там?
Сквозь люк в потолке спустили лестницу, и он вскарабкался по ней. Против ожидания, перед ним был не седовласый отшельник, а нестарый плотный брюнет, писавший у открытого окна, через которое было видно все поле, вплоть до участка Джан Гавино.
Удивительнее всего было то, что в комнате оказалась женщина — очень высокая, могучая, хотя и бледная. Она стелила постель, но по знаку хозяина подобрала юбки и пошла к лестнице. Она была нездешняя; Джан Гавино несколько раз встречал ее на дороге, всегда верхом, но кто она и куда едет — не знал, потому что ему вообще не было дела до чужих. Что ни говори, дон Гавино Аливезу изменил свои взгляды на женщин.
— Ну? — спросил хозяин, слегка оборачиваясь, но не оставляя пера.
Джан Гавино открыл рот, но не смог ответить. Не мог, и все тут! Человек, сидевший перед ним, напомнил ему стольких других — синдако (- синдик: нотариус. – germiones_muzh.), например, с которым он в родстве, доктора, самого судью. И что это он такое пишет? Джан Гавино вспомнил, как его вызывали свидетелем в Нуоро и он остановился у родственника. Вышел он как-то вечером подышать, посидел во дворе с какими-то барышнями и прислугой и рассказал им одну историю. И что же? Одна из этих барышень записала ее, да и напечатала в газете! Прочитали ее и судья и учитель и потом смеялись над ним самим, да и над ней, а она приходилась тому родственнику дочкой.
Нет, не по себе ему с людьми, которые пишут.
— Итак? — терпеливо переспросил мудрый отшельник, пристально глядя на него живыми черными глазами. — О чем ты хочешь спросить?
— Да я вот… Вы уж простите… Вот хотел спросить… спросить вас хотел про эту женщину.
Он показал на люк и подмигнул. Хозяин легко, по-детски, рассмеялся, сверкнув белыми зубами.
— Так, так, понимаю, — сказал он, поворачиваясь к столу.
— Кто ж она такая? — настаивал Джан Гавино, фамильярно подмигивая хозяину.
— Она женщина хорошая, вдова… Ко мне она ходит по одному делу, за советом. И семья у нее хорошая. Если она снова соберется замуж — возражать не будут, А ты молодец! Хочешь, я ее позову?
— Да я уж сам, если позволите…
— Молодец, молодец. Ты пастух, или свое хозяйство есть?
— Пастух, — сказал Джан Гавино.
Он почему-то боялся этого человека, его черных пронизывающих глаз — ему казалось, что они видят все, даже мешочек насквозь видят.
— Дай вам бог, синьор, — торопливо пробормотал он, пятясь к люку.
От звуков имени божьего в сердце у него поднялась какая-то горечь. Он согрешил: солгал хорошему человеку — ему ведь совсем не было дела до этой вдовы. Внизу он увидел ее. Она стояла неподвижно у подножия лестницы и смотрела на него огромными глазами, словно ожидая. Ему показалось, что она слышала; он покраснел и еле кивнул ей, проходя.
Когда он возвращался к себе — с тревогой в сердце, с кожаным мешочком за плечами, — он снова встретил ее. Она крепко сидела на гнедой кобылке, спокойно глядя на дорогу. Поравнявшись с Джан Гавино, она придержала лошадь, сверху взглянула на юношу, и он снова покраснел. Так началось их знакомство. Она говорила приветливо и совсем не смеялась. Рассказала ему, что ездит одна по ночам и не боится; если нужно — надевает мужское платье. Как-то она повстречала разбойников, но кто на бога надеется, тому ничего не будет. (- ну вот, дубино! Как раз фемина по тебе. Не тормози! – germiones_muzh.)
— Скажи, — спросила она, — почему ты про меня спрашивал? Какие у тебя намерения?
— У меня намерения честные. Только… раньше я тебя верхом видел, думал — ты поменьше. Мал я для тебя.
— Все мы перед богом равны.
Ни одна женщина не говорила с ним так; сердце у него билось все сильнее, даже отдавало в спину; а на спине был мешочек. И когда он вспомнил о мешочке, вернулось сомнение — может, она знает, и все это из-за денег?
Она уехала, он печально смотрел ей вслед. А ночью ему пришло в голову спрятать мешочек в какой-нибудь расщелине, где бывают только орлы. Если она вправду полюбит его такого, деньги можно будет взять. Он пошел к скале. Ночь была голубая, осенняя; золотой свет змеился по морю, а под скалой вода была тихая, матовая, как молоко. Он знал эти расщелины с детства; здесь свивали гнезда орлы. Скоро он нашел подходящее место и спрятал свой мешочек. На обратном пути он спотыкался и проворочался без сна до рассвета. На заре он пошел за своим сокровищем. Все вокруг было залито алым светом; голубая вода под скалой была так спокойна, что отражала тень пролетающих птиц.
Только человек не знал покоя. Он искал и искал. Взошло солнце, а мешка все не было. Наконец ему показалось, что вдали желтеет какой-то предмет, вроде как бы зверек. Тогда он понял: орлы приняли мешочек за добычу, унесли его и бросили в море.
Он вернулся к себе — ждать, что женщина снова проедет мимо. Но она не вернулась.

секрет кавказского боя кинжалом: почему рубить - "честь", а колоть - "не честь"?

чтож, ко мне, верные самураи, свирепые викинги и отважные мушкетеры! Спокойствие, только спокойствие, пассионарные мои! Счас я вас настигну то есть вам расскажу, что, как и почему с кавказским кинжалом.
Обратившись к выкладкам оружиеведов, вы легко узнаете, что наибольший поражающий потенциал кинжал имеет в уколе. - И это верно: любой из множества разнонациональных и разновременных типов кинжала - костяной, бронзовый, железный, булатный; широкий арабский джамбия, граненый немецкий панцерштеккер - конструктивно приспособлен к уколу.
Но на Кавказе - в краю кинжалов - вы сплошь и рядом услышите, что кинжалом надо рубить преж всего. - И в этом "честь"; а колоть дело низкое, нехитрое...
В чем тут дело? Неужели джигиты народов Кавказа, еще с древнескифских времен использовавшие в бою конструктивно одно и то же оружие, не понимали, как лучше им владеть?
- Конечно, понимали!
Кавказский кинжал восходит, наверное, к древнему иранскому акинаку. Он двулезвиен, широк, и прекрасно годится и для укола, и для рубки. - Скорее в пешем строю, чем в конном - с коня удобнее долгой шашкой; поэтому кинжал рассматривается традицией прежде всего как оружье самозащиты. Которое всегда с тобой.
Настоящий боевой кинжал - это полметра и больше боевой длины, ширина стали к длине - лучшевсего один к одиннадцати. Маленьким кинжалом, как говорят на Кавказе, "только мясо для шашлика резать". (Но для этого при кинжале на ножнах подкинжальный ножичек есть).
В ход пускали в самом тесном рукопашном бою, да еще в нежданном диверсионном нападении. Можно и метать (исторические факты имеются) - но дорогое это удовольствие: хороший кинжал ценная вещь. Его не покупали, а получали в дар или захватывали как добычу. Говорили: "кинжалы покупают только армяне!" - потому что обычно именно армянские купцы скупали добычь после набегов и у кабардинцев, и у лезгин, и у кубанских да терских казаков...
Так почему рубили? - Вообразите уличную схватку. Всё горит, свистят пули. Все кидаются друг на друга со страшным криком... В бою против многих колоть опасно: засадишь в кость и застрянет; промажешь - и попадешь взахват. Только рубящими взмахами можно удержать врагов на дистанции, недать себя схватить. Укол хорош в поединке... Далее: когда определяется победа в бою? Когда всех врагов убили? - Так бывает крайне редко. Победа это когда враги побежали и сдались. Так вот: уколами убивают неочень заметно; крови от этого мало - психологическое воздействие на окружающих минимальное. Уколотый даже смертельно падает чаще всего несразу и еще способен бывает нанести последний удар... - А отсекающий руки, ноги и головы с плеч герой, пускающий фонтаны крови из отсеченных им органов, сверкающий широкими кругами сталью - это самое то. Такого испугаются в два счета.
Рубить кинжалом, оказывается, важнее.
Вот вам и честь. По-черкесски, кстати: вэрк напэ.