November 3rd, 2017

КРАБАТ. XXVII серия

КОЛЕЧКО ИЗ ВОЛОС
несколько раз за лето Крабат воспользовался своим правом уйти в воскресенье с мельницы. И не ради собственного удовольствия, а чтобы не возбудить подозрений Мастера. Он все никак не мог отделаться от мысли, что тот расставил ему сети.
После выстрела в Юро прошел почти месяц. Мастер за это время и двух слов не сказал с Крабатом. Но вот как-то вечером он заметил словно бы между прочим:
– В следующее воскресенье ты, наверно, пойдешь в Шварцкольм?
– А зачем?
– Там ярмарка, гулянье. А это, я думаю, подходящая причина!
– Посмотрю! Ты же знаешь, мне не очень-то по душе толкаться в толпе одному.
Улучив момент, Крабат посоветовался с Юро.
– Идти! Чего там! – решительно сказал Юро. – По-другому нельзя!
– Не так-то тут все просто!..
– Слишком многое от этого зависит! Да, может, еще представится случай перекинуться словечком с девушкой!
– Так ты знаешь, что она из Шварцкольма? – поразился Крабат.
– Еще с той пасхи, когда мы с тобой у костра сидели. Догадаться было нетрудно.
– Значит, ты и ее знаешь?
– Нет! И не хочу знать: чего не знаю, того из меня и клещами не вытянешь!
– Ну, а как же Мастер? Он ведь пронюхает, что мы встретились! От него не скроешь.
– Ты же видел, как обвести себя кругом! – Порывшись в кармане, он протянул ему деревяшку. – На, возьми! Встретишься с девушкой, поговори!

В субботу Крабат лег рано. Хотелось побыть одному, хорошенько поразмыслить. Встречаться ли ему с Певуньей, или еще не пришло время? Теперь ему все чаще удавалось противостоять приказаниям Юро. Иногда Юро сдавался первым, но предостерегал: с Мастером будет потруднее.
И все же уверенность Крабата росла с каждым разом. Ведь одолел же Мастера Пумпхут! А у него все-таки есть помощники – Юро и Певунья. Одно вызывало сомнение: смеет ли он впутывать во все это девушку? Имеет ли право ставить на карту ее жизнь?
Крабат сомневался. Вроде Юро прав – когда еще им представится возможность встретиться? Но как он может поведать ей то, в чем и сам-то не до конца разобрался? А что, если рассказать почти все, только умолчать о дне испытания? У нее будет время подумать, сам же он пока будет стараться изо всех сил, а там уж посмотрит, как пойдет дело. Тогда и решит.

Парни немножко позавидовали Крабату, когда он рассказал про ярмарку и гулянье.
– Вот здорово! – встрепенулся Лобош. – Так и вижу горы пирожков и сластей! Принеси мне чего-нибудь!
«Конечно, принесу!» – хотел было пообещать Крабат, да тут влез Лышко, съехидничал:
– Что ж, у Крабата, думаешь, в Шварцкольме другой заботы нет, кроме твоих пирожков! Он найдет кое-что и получше!
– Лучше пирожков ничего не бывает! – упорствовал Лобош.
Все расхохотались. Крабат попросил у Юро платок, в который заворачивали хлеб, когда работали в лесу или на торфянике. Аккуратно сложив его, сунул под шапку.
– Вот погоди, Лобош, увидишь, что я тебе принесу!..
Так, значит, в путь!
Крабат не спеша вышел из дому, прошел Козельбрух, свернул на полевую тропинку. Там, где они в прошлый раз разговаривали с Певуньей, остановился. Сел, обвел себя кругом.
Было тепло и солнечно, погода как на заказ. Крабат смотрел в сторону деревни.
Деревья в садах уже сбросили плоды, лишь редкие забытые яблоки отсвечивали красным и желтым золотом в увядшей листве. Мысли Крабата устремились к Певунье: «Певунья, Крабат сидит здесь на траве, он хочет с тобой поговорить. Освободись на минутку, он тебя не задержит. Никто не должен знать, куда ты идешь, с кем встретишься. Он ждет тебя и надеется, что ты ему не откажешь!»
Оставалось ждать. Крабат лег на спину, закинув руки за голову, и стал думать, что же сказать Певунье. Над ним высокое ясное небо, такое голубое и глубокое, какое бывает только осенью. Глядишь не наглядишься!
Он и сам не заметил, как уснул.
Проснувшись, Крабат увидел Певунью. Она сидела подле него на траве и терпеливо ждала. Поначалу он даже не мог понять, как она тут очутилась...
Ах, какая она! В праздничной юбке в складку, на плечах цветастый шелковый платок, волосы убраны под белый чепчик с кружевами.
– Певунья! Ты давно здесь? Почему не разбудила?
– Я не спешу. А еще я подумала, что лучше, если ты сам проснешься.
Крабат приподнялся, оперся на локоть.
– Как давно мы не виделись!
– Давно, давно... – Певунья задумчиво теребила платок. – Но иногда ты приходил ко мне во сне. Мы шли лесом под высокими деревьями. Помнишь?
Крабат улыбнулся.
– Да, лесом, под деревьями. Летом. Тепло было. И ты была в светлом платье... Так ясно помню, словно это было вчера.
– И мне кажется, что вчера... – кивнула Певунья и повернулась к нему лицом. – О чем ты хотел со мной поговорить?
– Да... чуть не забыл. Ты можешь спасти мне жизнь, если, конечно, захочешь.
– Спасти жизнь?
– Да.
– А как?
Крабат рассказал о грозящей ему опасности, о том, что есть только один-единственный путь – отыскать его среди воронов.
– Наверное, это не трудно. С твоей помощью, – решила девушка.
– Не трудно? Ты можешь поплатиться жизнью, если не выдержишь испытания!
Певунья молчала лишь мгновение.
– Моя жизнь мне не дороже твоей. Когда мне прийти к мельнику?
– Этого я тебе пока не скажу. Дам знать сам или пошлю друга.
Тут он попросил ее описать свой дом – как его найти. Потом Певунья спросила, нет ли у него с собой ножа. Крабат вынул нож Тонды. Лезвие его было черным, как и все последнее время. Но, очутившись в руках Певуньи, оно вдруг посветлело. Певунья развязала чепчик, отрезала прядку волос, скрутила ее в тонкое колечко.
– Это знак. Если его принесет твой друг, значит, то, что он передаст, – твоя просьба.
– Спасибо тебе! – Крабат спрятал колечко в верхний карман куртки. – Теперь возвращайся. А я приду в деревню немного погодя. Но не забудь: там мы не знакомы!
– Значит, мы не будем танцевать?
– Будем! Но не все время. Понимаешь?
– Да, я понимаю.
Певунья встала, расправила складки на юбке и пошла по тропинке в Шварцкольм. Оттуда уже доносилась музыка.

Вокруг деревенской площади стояли накрытые столы со скамейками, а посередине отплясывала молодежь. Те, кто постарше, с достойным видом сидели за столами, поглядывая на танцующих. Худощавые мужчины в коричневых и синих воскресных костюмах покуривали трубку, попивали пиво. Их жены, похожие в своих праздничных нарядах на пестрых клуш, угощаясь праздничной стряпней, перемывали косточки парням и девушкам.
Музыканты играли без передышки на помосте, сооруженном на пустых бочках из ворот амбара. Староста старался не зря: скрипки и кларнеты пели, контрабас гудел: брум, брум, брум! А если скрипачи опускали скрипку, чтобы проглотить свою законную кружку пива, им уже кричали со всех сторон:
– Эй вы, там наверху! Вы что, играть сюда пришли или пиво дуть?
Крабат тут же затесался в толпу танцующих. Приглашал то одну, то другую девушку, особо не раздумывая. Иногда танцевал и с Певуньей. И хотя ему было потом нелегко уступать ее другим парням – не подавал виду. Впрочем, даже женщины за столом, среди которых он вдруг обнаружил слепую на левый глаз старуху, не обратили на них особого внимания. Они вели себя так же, как все танцующие, – шутили, болтали чепуху, и только глаза Певуньи серьезно глядели на Крабата. Но это видел лишь он один и избегал ее взгляда из-за одноглазой старухи. Из-за нее придется, пожалуй, и вообще не приглашать больше на танец Певунью.
Вот и вечер. Крестьяне с женами разошлись по домам, молодые же, никак не желавшие расставаться с праздником, отправились танцевать в сарай.
Крабат не пошел за ними, разумнее было сейчас же вернуться в Козельбрух. А Певунья его, конечно, поймет и не обидится. Он приподнял на прощанье шапку и тут почувствовал на голове что-то мягкое и теплое. Платок! Лобош!
Связав концы платка, набрал на столах полный узел пирогов, пирожков, сластей. Теперь можно и в путь!..

ОТФРИД ПРОЙСЛЕР

(no subject)

достигай цели подобно гребцу - повернувшись к ней спиной. (Жан Арман дю Плесси кардинал де Ришелье)

САГА О ХАЛЬВДАНЕ ВОСПИТАННИКЕ БРАНЫ. IV серия - заключительная

13. Брана помогает Хальвдану
как-то раз Аки пригласил конунга на пир. Конунг отправился туда с многими людьми, вместе с ним поехали Хальвдан, Сигурд и Сигмунд, и Аки всех развлекал и был весел с Хальвданом. Однажды во время пира Хальвдан и его товарищи пили в каком-то замке, и Аки был рядом с ними, а конунг и его люди находились в другом месте. Аки был очень весел и то и дело подливал им питьё. И поскольку питьё было хмельное, вскоре они свалились и заснули. Тогда Аки позвал к себе своих людей и велел поджечь замок, намереваясь сжечь их внутри. Конунг не знал об этом. Замок начал гореть, как и одежда побратимов. В этот самый момент из леса вышла женщина. Она была высокого роста и сразу прошла сквозь огонь, взяла всех побратимов в охапку и вынесла их из огня в лес. Там Хальвдан проснулся и увидел, что это пришла Брана.
Она сказала:
— Есть древняя и правдивая пословица — «поздно дурака учить», и это тебя касается. Я предостерегала, чтобы ты не позволял Аки обмануть себя. Мне сейчас пришлось оставить девочку недельного возраста, и я считаю, что она вырастет дурочкой (- в глуши. - germiones_muzh.), и дольше я не могу здесь оставаться.
Затем они расстались, но дружбу сохранили. Тут братья проснулись, вернулись домой с Хальвданом и рассказали конунгу, что сделал Аки, но конунг не уделил этому внимания, потому что он был другом Аки.
Теперь расскажем об Аки и его людях. Увидев женщину, они убежали в лес очень испуганные, и сейчас Аки покидает сказание в первый раз. После этих событий конунг вернулся домой.

14. конунг Сигурд женится на Хильд
Теперь расскажем о том, что конунг устроил на Йоль (- Новый год. – germiones_muzh.) большой пир. Туда пришёл конунг Сигурд из Скёрдуборга и много других великих людей. В первый же вечер, когда все заняли свои места, туда явилась Марсибиль, дочь конунга, со своей свитой. Хильд и Ингибьёрг прибыли вместе с ней, и они сели по обеим сторонам от неё, а дальше сидели её горничные. Альвива игралась на полу.
Конунг Сигурд, её отец, подозвал её, посадил себе на колени и сказал:
— Скажи мне, что это за женщина, которая сидит справа от твоей родственницы?
— Её зовут Ингибьёрг, — сказала Альвива, — и она сестра торговца, который приходил сюда летом.
Конунг сказал:
— Пойди к Марсибиль, дочери конунга, и скажи, чтобы она сделала так, чтобы я женился на этой женщине.
Альвива отправилась к своей хозяйке и передала ей просьбу своего отца. Дочь конунга попросила её поговорить об этом с Хальвданом.
Вот проходит ночь, и утром дочь конунга, Хальвдан и конунг Сигурд устроили переговоры. Тогда он посватал сестру Хальвдана. Дочь конунга ходатайствовала за него в этом деле.
Хальвдан сказал:
— Конунг кажется мне завидным женихом, даже если бы он женился на Хильд.
Тогда конунг начал новое сватовство. Хальвдан отнёсся к этому благосклонно, и с согласия её братьев сватовство было принято, и тогда пир перерос в свадьбу и продолжался ещё полмесяца. После пира конунг Сигурд дал многим ценные подарки и со своей королевой отправился домой в Скёрдуборг. Сигурд отправился с ними, а Сигмунд остался у Хальвдана.

15. Хальвдан разбирается с Аки
С наступлением лета Хальвдан собрался прочь из Англии, и однажды он пришёл в светлицу дочери конунга и сказал ей, что собирается уехать, чтобы отомстить за своего отца.
Дочь конунга сказала:
— Здесь в гавани двадцать кораблей, которые я хочу дать тебе.
Хальвдан поблагодарил её и сказал своей сестре, что она должна остаться рядом с ней. Та согласилась. Тогда он получил от неё и своей сестры разрешение уехать, потом ушёл прочь, предстал перед конунгом, поблагодарил его за приют на зиму и получил и от него разрешение отбыть, и затем они с Сигмундом пошли к кораблям.
Когда Хальвдан отправился прочь, Аки пришёл побеседовать с конунгом и сказал:
— Вы знаете, государь, что ваша дочь беременна от Хальвдана?
— Не знаю я этого, — сказал конунг и приказал Аки тотчас отправляться вслед за ним со множеством людей. Тот с радостью пустился в путь и погнался за Хальвданом с десятью людьми.
Теперь расскажем о Хальвдане и его людях, они шли по лесной дороге. Хальвдан заметил приближение Аки. Он был тогда в доспехах, подаренных Браной. Вскоре Аки догнал их, сразу спешился и немедля напал на Хальвдана, а Хальвдан и Сигмунд стали спина к спине и очень мужественно защищались, и всё же сталось так, что Аки убил Сигмунда, отрубив ему обе ноги. После гибели Сигмунда Хальвдан так сильно разгневался, что убил всех людей Аки, а его самого схватил, отрезал ему нос, выколол ему оба глаза, отрезал оба уха и оскопил его. (- как и прежде, Хальвдан использует допинг: на нем волшебная рубаха великанши Браны и он неуязвим. – germiones_muzh.) Потом он переломал ему обе ноги и развернул пальцами назад, а пятками вперёд, затем посадил его верхом и повернул его коня домой к палате конунга. Хальвдан не устал и не был ранен. Он похоронил Сигмунда в кургане, потом пошёл к кораблям и рассказал людям, что случилось у них с Аки, а те одобрили это.
Хальвдан покинул Англию на двадцати кораблях, и его драккар плыл впереди. Он пришёл на острова Хладейяр, Хладгерд радушно приняла его и подарила ему денег и двадцать кораблей с людьми. Хальвдан поблагодарил её за этот подарок.
Теперь расскажем об Аки: он явился домой, ничуть не важничая. Люди конунга заметили его и сказали конунгу, что тот вернулся. Тут конунг увидел, как досталось Аки. Конунг прогнал его, и больше Аки не будет в этой саге.

16. Хальвдан убивает Соти
Теперь вернёмся к Хальвдану, он отплыл от островов Хладейяр с сорока судами и направился домой в Данмёрк. Когда же викинги узнали, что пришло немирье, то поспешно приготовились к битве. Никто из жителей страны не захотел биться вместе с ними. Они пошли к Хальвдану, и встретились они на равнине, и началась там жестокая битва. Викинги мужественно наступали. Войско Хальвдана начало быстро редеть. Тогда он сказал своим людям, чтобы те защищались и не очень подставлялись под удары викингов. Затем люди Хальвдана начали отважно наступать, и Снэколль встретился с Хальвданом в битве, и поединок их кончился тем, что Снэколль упал на землю мёртвым. Увидев гибель своего брата, Соти бросился вперёд к Хальвдану и ударил его. Хальвдан подпрыгнул в воздухе, и Соти промахнулся мимо него, а меч Соти воткнулся в землю, и он склонился вслед за ударом. Тут Хальвдан отсёк ему обе ноги в коленных суставах.
Тогда он упал и, будучи при смерти, сказал:
— Великую победу ты сейчас одержал, Хальвдан, — молвил он, — низвергнув меня. Но я заклинаю, что ты позабудешь Марсибиль, дочь конунга, свою невесту.
После этого Соти умер, а Хальвдан убил всех людей, которые сопровождали Соти. Хальвдан сделался конунгом над Данмёрком и забыл о Марсибиль, дочери конунга.

17. о свадьбах
Одной ночью, когда Хальвдан лежал в своей постели, он проснулся от того, что туда явилась Брана, его воспитательница, и молвила ему так:
— Вставай, Хальвдан, — сказала она, — если хочешь жениться на Марсибиль, дочери конунга, ибо в Англию пришёл конунг Эйрик из Миклагарда и сватает её, но она закрылась в своей светлице, и конунг не может с ней поговорить, ты же отправляйся на «Скраути», своём драккаре.
Затем Хальвдан, очнувшись от сна, встал и всё вспомнил. Он в одиночку отправился к кораблю и спустил драккар на воду. (- вот это уже что-то! Он должен был неспать на руле день и ночь. – germiones_muzh.) Сразу подул попутный ветер. Хальвдан не останавливался, пока не пришёл в Англию, в ту гавань, из которой раньше уплыл, и был тогда вечер.
Он сошёл с корабля и пришёл к изгороди дочери конунга. Он сразу перепрыгнул ограду и постучал в дверь. Марсибиль и Ингибьёрг услышали стук.
Ингибьёрг сказала:
— От этого стука стало мне хорошо, и я бы открыла.
Марсибиль попросила её сделать так, как та хочет. Она открыла дверь и увидела, что пришёл Хальвдан, её брат. Они очень обрадовались ему.
Утром Хальвдан сразу предстал перед конунгом Олавом и посватал Марсибиль за себя, а конунг был так поражён этими словами, что выдал за него свою дочь, хоть прежде собирался убить его. Теперь конунг Эйрик посватался к Ингибьёрг. Хальвдан выдал её за него. Тогда туда пришёл конунг Сигурд из Скёрдуборга и с ним Сигурд, побратим Хальвдана. Он посватал Альвиву за него, и её отдали ему, и все эти свадьбы сыграли разом. Они продолжались полмесяца с великой пышностью.
А после пира каждый конунг подарил другому на прощание ценные подарки. Конунг Эйрик и его королева отправились домой в своё государство, и правили они там до старости, и от них произошло много людей. Сигурд и Альвива поехали домой в Скотланд и правили этим государством до смерти. Его отец Ангантюр тогда уже скончался. У него был сын, которого звали Ангантюр. Он принял государство после него и стал знаменитым человеком. Хальвдан и Марсибиль уехали в Данмёрк и правили там до тех пор, пока конунг Олав не скончался, тогда они отправились в Англию и правили там до старости. У них был сын, которого звали Рикард. Он стал конунгом в Англии после своего отца. (- по данным из других саг, Хальвдан Смелый был убит – видимо, предательски – своей свойственницей Асой, дочерью шведского конунга Ингьяльда Коварного. - Волшебная рубаха всеже непомогла. – germiones_muzh.)
Некоторые люди говорят, что этот Рикард был отцом Али Пятно, и здесь заканчивается сага о Хальвдане Воспитаннике Браны.

женщины Блааса (1843 – 1932)

- я нарочно не зову его поимени: хитрости ради Блааса обычно зовут Эженом по-францусски – хоть он ниразу не француз. Родился австрийцем, стал венецианцем. Профессором тамошней академии. – А в это время Италия отчаянно выкарабкивалась из имперских объятий Австрии, заново добывая независимость... - По-немецки он – Ойген, по-итальянски Эудженио. Фон Блаас, де Блаас… Как хотите.
Женщины Блааса прекрасны, хотя он им никогда нельстит. И все они не его – кроме жены Паолы, конечно (теперь вам понятно, что он венецианец навсегда). И все – его. Блаас – художник-классицист, из тех, о которых такие любители чрезвычайного, как я, должны непомнить совсем. А я помню.
Венецианки Блааса говорят телом. Босая нога разоблачающейся девушки-купальщицы стоит на песке – как рука гончара на комке глины: в предчувствии будущего. Роскошная дама склоняется с перил балкона к невидимому собеседнику – а за нее восклицают снежные предгорья ее бюста в бесценных кружевах. Руки грустной молодой молочницы, склонившей голову набок, - терпеливы и сильны: они удержат нетолько надетые ведерки. – Художник пишет чаще простонародье – цветочниц, прачек, крестьянок. Но у каждой из них глаза не хуже чем у принцесс.
Блаас благороден. Он не исправляет очертаний тела обнаженной, вступающей в воду – просто выбирает тот миг, когда ее поза с бережноприподнятыми руками искупает любые огрехи форм. Каждая, кого он пишет, невероятно красива – и совершенно обычна. Блаас уважает Жизнь.
А венецианские болтушки отчитывают детей, сплетничают, флиртуют, подглядывают, мечтают, трудятся…
На автопортрете художника бородатое лицо с распахнутыми измученными глазами совы в полдень впитывает всю тяжесть мира – революции, народные восстания, французская оккупация Рима и австрийская Тосканы, потом пустой гром Рисорджисменто, анархисты-динамитчики, I Мировая война в которой итальянцы против австрийцев, фашисты с дуче Муссолини… - Что было, что еще будет – автопортрет 1889… Ничего этого на лицах женщин Блааса нет.
- Он оставляет это себе.