November 2nd, 2017

КРАБАТ. XXVI серия

СУЛТАНОВ ОРЕЛ
почувствовал ли Мастер опасность? Напал ли на след с помощью Лышко? Заподозрил ли сам Крабата и Юро?
Как-то в начале сентября он пригласил вечером подмастерьев в свою комнату, усадил за большой стол, приказал наполнить кружки вином и вдруг неожиданно провозгласил тост за дружбу! Крабат и Юро озадаченно переглянулись.
– До дна! До дна! – кричал Мастер. Велел Лобошу налить всем снова, потом сказал: – Прошлым летом я рассказывал вам о моем лучшем друге Ирко. И не скрыл, что погубил его. Как это случилось, доскажу сейчас... Было это в годы турецкой войны. Нам с Ирко пришлось покинуть Верхние и Нижние Лужицы и на время расстаться. Я завербовался в войска кайзера и служил мушкетером. А Ирко – кто бы мог подумать! – нанялся к турецкому султану советником-чародеем. Я этого, конечно, не знал. Верховный главнокомандующий кайзера, маршал Саксонии, повел наше войско далеко в глубь Венгрии. Мы окопались, залегли. А напротив нас окопались турки Несколько недель длилась настороженная, угрожающая тишина. Она нарушалась лишь короткими перестрелками да изредка пушечным залпом. Войны, можно сказать, пока и не чувствовалось. Но вот как-то утром вдруг стало известно, что исчез маршал Саксонии. Видимо, ночью турки его похитили. И, уж конечно, не без помощи колдовства. Парламентер с той стороны подтвердил: да, он в руках султана! Его отпустят из плена, если в течение шести дней наши войска будут выведены из Венгрии. В противном случае на седьмой день утром его повесят. Все были в замешательстве. И тут я предложил свои услуги – взялся вызволить маршала из плена. Ведь я не знал, что Ирко в турецком лагере!
Мастер осушил кружку залпом, кивнул Лобошу, чтобы тот ее наполнил, и продолжал:
– Наш капитан посчитал меня сумасшедшим, но все же доложил полковнику. Тот повел меня к генералу, и уже с ним мы предстали перед герцогом Лихтенбергом, заменившим маршала на посту главнокомандующего. Поначалу он мне тоже не поверил. Но я превратил на его глазах штабных офицеров в попугаев, а своего спутника генерала – в золотого фазана. Этого оказалось достаточно. Герцог попросил вернуть подчиненным прежний вид и пообещал мне вознаграждение – тысячу дукатов! Затем он приказал привести своих верховых лошадей, чтобы я выбрал любую.
Мастер вновь осушил свою кружку, велел Лобошу налить. Помолчал...
– Я мог бы быстро закончить мой рассказ, но подумал, что будет интереснее, если конец вы переживете сами. Ты, Крабат, станешь мною, мушкетером, взявшимся освободить маршала. А вот за Ирко будет у нас...
Он оглядел парней одного за другим: Ханцо, Андруша, Сташко. Взгляд его остановился на Юро.
– Может, ты?.. Ты будешь Ирко!
– Ладно, – равнодушно отозвался Юро, – кому-то ведь надо!
Крабата не обманула его глуповатая ухмылка, обоим стало ясно: Мастер хочет их проверить. Как бы себя не выдать!
Мастер покрошил над пламенем свечи горстку сушеных трав. Тяжелый, дурманящий дух наполнил комнату, у всех отяжелели веки.
– Закройте глаза! – приказал Мастер. – Вы увидите, что произошло в Венгрии. А Крабат и Юро должны поступать так, как Ирко и я тогда, во время турецкой войны...
Крабат чувствует, как его одолевает усталость, свинцовая тяжесть разливается по телу, он засыпает. Издалека доносится монотонный голос Мастера:
– Юро – чародей султана в лагере турков. Он присягнул на полумесяце... А Крабат, мушкетер Крабат, в белых гамашах, в голубом мундире, стоит по правую руку герцога Лихтенберга, выбирает коня...

...Крабат, мушкетер, в белых гамашах и голубом мундире, стоит по правую руку герцога Лихтенберга и выбирает коня. Ему приглянулся вороной с белым пятнышком на лбу, похожим на магический знак.
– Вот этот!
Герцог приказывает оседлать коня. Крабат заряжает мушкет, вскакивает на коня и легкой рысью объезжает площадь. И вдруг, пришпорив вороного, бешеным галопом устремляется на герцога и его свиту, будто хочет их растоптать. Господа в ужасе разбегаются, Крабат же, ко всеобщему изумлению, взмывает вверх и проносится над напудренными париками. Конь и всадник летят по воздуху, ввысь, уменьшаясь прямо на глазах! И вот уже их не видит в свою мощную подзорную трубу даже командующий артиллерией граф Галлас.
Крабат мчится с головокружительной быстротой высоко над землей, словно по ровному полю. Вот он уже над какой-то разрушенной деревенькой. На краю ее видит с высоты первых тур ков, пестрые чалмы переливают на солнце. А вот и замаскированные пушки, и патруль, объезжающий укрепления.
Сам же он и его конь для турков невидимы. Однако лошади под турками раздувают от страха ноздри, а собаки начинают скулить, поджав хвосты.
Над турецким лагерем развевается на ветру зеленое знамя. Крабат направляет вороного вниз, осторожно приземляется. Неподалеку от роскошного шатра султана замечает небольшую палатку, охраняемую вооруженными до зубов янычарами. Ведя вороного под уздцы, Крабат входит в палатку. На походном стульчике, обхватив голову руками, сидит непобедимый герой из Саксонии, знаменитый покоритель турок. Крабат принимает свой зримый облик. Откашлявшись, подходит к маршалу и... пугается.
У полководца на левом глазу черная кожаная нашлепка.
– Что надо? – произносит тот хриплым, каркающим голосом... – Ты кто? Турецкий прислужник? Как ты очутился в моей палатке?
– Ваше превосходительство, разрешите доложить! У меня приказ вызволить вас отсюда. Мой конь стоит наготове!
Теперь и конь становится видимым.
– Если Ваше превосходительство не возражает... – Крабат вскакивает на коня, указывает маршалу место сзади. Мгновение... и они вырвались из палатки.
Янычары так ошарашены, что не могут и пальцем шевельнуть. С криком «Разойдись!» Крабат несется по лагерю. У него за спиной освобожденный маршал. При виде их даже отчаянная нубийская гвардия султана опускает пики и сабли.
Крабат пришпоривает коня.
– Держитесь крепче, Ваше превосходительство!
Никто не осмелился преградить им путь. Лишь когда они, миновав лагерь, вырвались в чисто поле и поднялись в воздух, турки пришли в себя и принялись палить из всех ружей. Но пули не причиняют им вреда, только свистят в воздухе.
– Если эти молодцы хотят в нас попасть, они должны стрелять золотом, – успокаивает Крабат удивленного маршала. – Свинец и железо для нас – пустяки, и стрелы тоже!
Но вот ураганный огонь прекращается, выстрелы стихают. Вдали возникает какой-то неясный шум и шорох, он все ближе и ближе. Крабату нельзя обернуться, чтобы посмотреть назад, он просит об этом своего спутника. Маршал тут же докладывает, что их настигает огромный черный орел, он падает с высоты, заслонив солнце!
Крабат пробормотал заклинание, и вот уже между ними и орлом огромная туча, серая и плотная. Тучи, тучи... Они громоздятся одна над другой... Орел прорывается сквозь тучи.
– Он падает на нас! – кричит маршал.
Крабат давно уже понял, что это за орел, его не удивляет, когда тот кричит:
– Возвращайтесь! Иначе смерть!
Голос показался Крабату знакомым. Откуда? Но раздумывать нет времени! По знаку Крабата разразилась буря, она должна смести орла с неба, как легкое перышко. Нет! Орлу султана любая буря нипочем!
– Поворачивайте! Пока не поздно!
«Голос...» – думает Крабат. И тут же его узнает. Это голос Юро. Голос его друга! Когда-то, давным-давно, они оба были подмастерьями на мельнице в Козельбрухе...
– Орел нагоняет нас! – кричит маршал. Крабат узнает и его голос. – Стреляй, мушкетер! Почему не стреляешь?
– Нечем! У меня нет ничего золотого! – Крабат рад, что нашелся! И к тому же это правда.
Маршал Саксонии, сидящий сзади, или кто он там есть на самом деле, отрывает золотую пуговицу от своего мундира.
– Заряжай и стреляй!
Юро, орел Юро, на расстоянии всего лишь нескольких взмахов крыльев. Крабат и мысли не допускает его убить. Даже во сне! Делает вид, что заряжает мушкет золотой пуговицей, на самом же деле выпускает ее из рук.
– Стреляй же! Стреляй!
Не повернув головы, Крабат вскидывает мушкет. Он уверен – мушкет заряжен лишь порохом. Гремит выстрел! И вдруг... пронзительный предсмертный крик:
– Краба-а-ат! Краба-а-ат! Крабат вздрогнул, выпустил мушкет. Он плачет, закрыв лицо руками,
– Краба-ат! Краба-а-ат!

Крабат очнулся. Как оказался он здесь за столом с Андрушем, Петаром, Мертеном... Бледные, испуганные, они уставились на него. Каждый из них, встретившись с ним взглядом, тут же опускает глаза.
Мастер сидит на своем месте молча, застыв, словно к чему-то прислушивается.
Юро тоже неподвижен. Он упал грудью на стол, лицом вниз, руки раскинуты. Только что они были крыльями, трепетными, шумящими крыльями. Рядом с Юро опрокинутая кружка, темно-красное пятно на столе. Вино или кровь?..
С плачем бросается к нему Лобош.
– Крабат, Крабат, ты его погубил!
У Крабата ком застрял в горле. Он рванул ворот рубахи. И вдруг видит – рука Юро шевельнулась!.. К нему возвращается жизнь. Опираясь руками о стол, он приподнимает голову. На лбу, точно посередине, красное пятно.
– Юро! – Маленький Лобош трогает его за плечо. – Ты жив, Юро? Жив?
– А ты как думал? Мы ведь играли! Только вот голова гудит от выстрела Крабата. В следующий раз пусть кто-нибудь другой играет этого Ирко. С меня хватит! Я пошел спать.
Парни вздыхают с облегчением, смеются, а Андруш говорит то, что у всех на уме:
– Иди, иди спать, братец! Главное, ты выдержал!
Крабат сидит, словно окаменев. Выстрел, крик, нежданная радость, веселье! Как это все связать воедино?
– Прекратить! – заорал вдруг Мастер. – Прекратить! А ну-ка сядьте и замолчите! – Он вскочил и, обхватив рукой свою кружку, сжал ее так, словно хотел раздавить. – То, что вы видели, всего лишь сон, кошмар, который прошел... А я пережил это наяву. Тогда, в Венгрии, я убил его! Убил моего друга! Должен был убить! Как это сделал Крабат, как это сделал бы каждый на моем месте! Каждый!
Он так трахнул кулаком по столу, что подскочили кружки. Схватил жбан, стал жадно пить, потом отшвырнул его. Опять закричал:
– Убирайтесь! Убирайтесь вон! Хочу быть один! Один!
Крабату тоже хотелось побыть одному, он незаметно выскользнул из дому.
Была безлунная звездная ночь. По мокрому лугу Крабат добрался до пруда. Поглядев на отражающиеся в черной воде звезды, решил искупаться. Скинул одежду, вошел в воду. Отплыв немного от берега, нырнул. Еще и еще раз. Холодная вода освежала, в голове прояснилось. Надо обдумать все, что случилось сегодня вечером. Стуча зубами, он выбрался на берег.
На берегу с одеялом в руках стоял Юро.
– Простудишься, Крабат! Давай скорее сюда! – Юро накинул на него одеяло. Хотел было обтереть, но Крабат отстранился.
– Я не понимаю, Юро! Не понимаю! Как я мог в тебя выстрелить!
– Ты и не стрелял, Крабат! Не стрелял золотой пуговицей!
– Ты это точно знаешь?
– Я видел! А потом... Я знаю тебя! – Юро дружески ткнул его в бок. – Предсмертный крик, конечно, ужасен, но, право же, он ничего мне не стоил.
– А пятно на лбу?
– А-а-а, пятно! Не забывай, что я немного смыслю в тайной науке. Уж на это моих знаний хватило!..

ОТФРИД ПРОЙСЛЕР

страшная гомосексуальная история в Сиракузах (IV в. до н.э.)

О ГИППАРИНЕ
сиракузский тиран Гиппарин (- сын тирана Дионисия Старшего. Правил 352 – 351 до н.э. – germiones_muzh.) воспылал страстью к очень красивому мальчику, чье имя было Ахей (- ну, у древгреков это довольно распространено. Гиппарин был женат, имелись и дети. – germiones_muzh.). Привлекая его многочисленными дарами, он убеждает его оставить родной дом и жить с ним. По истечении некоторого времени, когда стало известно о нападении врагов (- скорее всего - родного брата Дионисия Младшего. - germiones_muzh.) на какую-то из его земель и надо было срочно оказать ей помощь, Гиппарин, выступая в поход, приказал Ахею, если кто-либо из придворных будет пытаться овладеть им силой, убить того мечом, который он как раз недавно ему подарил. Затем, напав на врагов, Гиппарин одолел их и праздновал победу обильными возлияниями на большом пиру. Разжигаемый вином и страстью к Ахею, Гиппарин прискакал на коне в Сиракузы и явился в дом, где приказал находиться мальчику. В потемках, не называя себя, пришелец заплетающимся голосом заявил, что он убил Гиппарина (- мудило захотел пошутить. Ну, и протестировать любовника на верность – но с этим оказалось все в порядке. - germiones_muzh.), и мальчик, не узнав его в темноте, разгневавшись, наносит Гиппарину смертельную рану. Прожив три дня и освободив Ахея от обвинения в убийстве, Гиппарин умер.

ПАРФЕНИЙ НИКЕЙСКИЙ (I в. до н.э.). О ЛЮБОВНЫХ СТРАСТЯХ

ПАРИЖСКИЕ ПИСЬМА ВИКОНТА ДЕ ЛОНЕ. 1836, 1 декабря

о чем говорят в свете. — Честолюбивые барышни.— Нынче Юния вышла бы за Нерона, а Виргиния — за господина де Лабурдонне

…сегодня много говорят — причем весьма неодобрительно — о забавной причине, на которую ссылаются люди из правительства, когда их спрашивают, отчего королевская фамилия не носит траура по Карлу X (- Карл X Бурбон отрекся от престола Франции после маленькой революции 1830 г. и умер в эмиграции. На момент написания очерка правил «конституционный» «король-груша» Луи-Филипп I – его родственник из Орлеанского дома. Последний король. – germiones_muzh.). Причина эта — сугубо политического свойства. Вы еще не поняли? Правительство боится прогневить буржуазию. Буржуазии, утверждают эти господа, может не понравиться такая уступка монархическим идеям. Между тем буржуазия носит траур по своим родственникам, так что, если вы в угоду ей нарушите приличия, эта странная лесть оставит ее равнодушной. Что бы вы сказали о человеке, который не стал бы носить траур по своему дядюшке, потому что дядюшка этот перед смертью лишил его наследства? Так вот, если приличия требуют носить траур по родственникам, не оставившим нам наследства, тем больше у нас оснований облачиться в траурное платье после смерти тех, чье наследство мы получили еще при их жизни. Страх не угодить ничуть не благороднее всех прочих; да и вообще страх, как нам кажется, слишком давно служит правительству оправданием многих его действий. Предлог поднадоел; нельзя ли выдумать новый?
Король по-прежнему внимательно наблюдает за работами в Версальском музее. Он по многу часов прогуливается по длинным галереям, и господа из его свиты, не разделяющие королевского энтузиазма, подчас падают с ног от усталости. После захода солнца прогулки продолжаются при свете факелов; за королем неотступно следуют бродячие канделябры, иначе говоря, подносы со свечами, каждый из которых снабжен длинной ручкой и ливрейным лакеем; если король останавливается перед каким-то полотном, канделябры окружают его со всех сторон. Эти странствующие кариатиды (- поддерживающие статуи. – germiones_muzh.), эта мерцающая процессия сообщают галереям дворца, и без того восхитительным, волшебную прелесть. Версальский музей будет одним из чудес света.
Новый роман Поля де Кока носит название «Зизина»: это имя вселяет в нас самые добрые предчувствия. Репутация Поля де Кока упрочивается с каждым днем, несмотря на презрение, которое питают к нему наши чересчур взыскательные авторы. Мы, со своей стороны, полагаем, что можно выказывать превосходный талант, даже работая в заурядном жанре, и предпочитаем хорошее полотно Тенирса дурному подражанию Миньяру (- Миньяр писал портреты аристократов, Тенирс – простонародье. – germiones_muzh.). Мы предпочитаем гризетку (- модистки. – germiones_muzh.), которая чисто говорит на своем языке, княгине, которая на сцене «Драматической гимназии» (парижский театр. – germiones_muzh.) изъясняется, как прачка. Наконец, мы предпочитаем узкий круг, изображенный правдиво, большому свету, выдуманному нашими модными авторами, и объявляем им со всей откровенностью: для того чтобы изобразить хорошее общество, у них не хватает фантазии.
Жюль Жанен сочинил очень забавную статью о новой драме господ Ансело и Поля Фуше, представленной недавно на сцене «Водевиля». Ответственность за: 1) комедию госпожи Ансело; г) драму господина Ансело; 3) влюбленность всех сорокалетних женщин — господин Жанен возлагает на господина де Бальзака. Господин Жанен судит слишком сурово. Если верить ему, сорокалетнюю женщину открыл нам не кто иной, как господин де Бальзак; господин Жанен называет его Христофором Колумбом сорокалетней женщины. «Женщина тридцати-сорока лет, — пишет Жюль Жанен, — слыла в прошлом неподвластной страстям, а следовательно, не существовала ни для романа, ни для драмы; сегодня же, благодаря этим триумфальным открытиям, сорокалетняя женщина царит в романе и драме полноправно и единолично. На сей раз Новый свет одержал полную победу над Старым, сорокалетняя женщина вытеснила из литературы шестнадцатилетнюю барышню. — Кто там? — грубым голосом осведомляется драма. — Кто там? — нежным голоском спрашивает роман. — Это я, — отвечает шестнадцатилетняя краса с жемчужными зубками и белоснежной кожей, с прелестным овалом лица, чарующей улыбкой и кротким взором. — Это я! Я ровесница Расиновой Юнии, Шекспировой Дездемоны, Мольеровой Агнесы, Вольтеровой Заиры, ровесница Манон Леско аббата Прево и Виргинии Бернардена де Сен-Пьера. Это я! я ровесница всех юных и невинных героинь Ариосто и Лесажа, лорда Байрона и Вальтера Скотта. Это я — юность, недолговечная, но полная надежд и без страха глядящая в будущее! Я — ровесница Цимодоцеи и Атала, Эвхарис и Хименьер! Я нахожусь в том возрасте, какому пристали все целомудренные желания и все благородные инстинкты, в возрасте нежности и невинности. Дайте мне приют, господа! — Так обращается шестнадцатилетняя краса к романистам и драматургам, а вот как они ей отвечают: Мы, дитя мое, заняты вашей матушкой; зайдите к нам лет через двадцать, мы посмотрим, что можно для вас сделать».
Ах боже мой, да разве господин де Бальзак виноват в том, что нынче возрастом любви считается возраст тридцатилетний? Господин де Бальзак вынужден брать любовь там, где он ее находит; между тем где-где, а в шестнадцатилетнем сердце ее сегодня не сыщешь. Прежде барышня позволяла себя увезти; повинуясь зову мушкетера, она взбиралась по приставной лестнице и сбегала из монастыря; поэтому тогдашние романы полны монастырей и мушкетеров, приставных лестниц и увезенных девиц. Юлия полюбила Сен-Прё в восемнадцать лет; в двадцать два она по воле родителей вышла за господина де Вольмара: такая тогда была эпоха (- «галантный» XVIII век. – germiones_muzh.). В ту пору сердце пробуждалось в шестнадцать лет; сегодня оно подает голос куда позже. Сегодня Юлия, тщеславная и суетная, по доброй воле выходит в восемнадцать лет за господина де Вольмара, а в двадцать пять, разочаровавшись в обольщениях тщеславия, убегает с Сен-Прё — по любви. В наши дни смолоду сердца исполнены гордыни. Девушка согласна выйти только за такого жениха, который обеспечит ей положение в свете, большое состояние, хороший дом. Жених, который не имеет за душой ничего, кроме надежд, будет отвергнут; ему предпочтут старика, у которого все надежды давно сбылись. Вы ссылаетесь на старинных авторов: они изображали свое время. Позвольте же господину де Бальзаку изображать наше. Вы упомянули Расинову Юнию? — Нынче она недолго думая согласилась бы на предложение Нерона и стала императрицей. — Манон Леско? — Она только что променяла Де Грие на старого маршала Франции. — Виргиния? — И эта чистая душа, живи она в наши дни, оставила бы Поля и вышла за господина де Лабурдонне (- он был местным губернатором на острове, где резвились юные Виргиния и Поль. – germiones_muzh.). — Атала? — Даже Атала (- индейка в повести Шатобриана. – germiones_muzh.) предпочла бы красавцу Шактасу старого отца Обри, не принеси он обета бедности. — Да что там, взгляните на всех тех страстных женщин, которые в наши дни являются предметом пересудов: все они начали с брака по расчету; все пожелали сделаться богатыми, получить титул графини, маркизы или герцогини, а уж потом стать любимыми. Только убедившись, что тщеславие есть не более чем суета сует, они решились отдаться любви; есть даже такие, которые со временем простодушно признали прежнюю ошибку и в двадцать восемь или тридцать лет влюбились без памяти в того безвестного молодого человека, которого отвергли в семнадцать. Итак, господин де Бальзак совершенно прав, когда берет страсть там, где ее находит, и описывает, невзирая на возраст дамы. Прав и господин Жанен, когда утверждает, что это очень скучно; однако если это скучно для читателей, то каково же приходится влюбленным молодым людям, вынужденным восклицать в порыве страсти: «О, как я ее люблю! О, как она, должно быть, была хороша!»

ДЕЛЬФИНА ДЕ ЖИРАРДЕН

«резюме» Гуань-цзы: на собеседовании у циского Хуань-гуна (685 - 643 до н. э.)

Гуань-цзы обратился к Хуань-гуну со словами:
— Что до распахивания целины, постройки городов, обработки земли, посева злаков, дабы всю пользу взять от земли, — Ваш подданный здесь не сравнится с Нин Ци, а потому прошу [его] назначить начальником над земледелием. Как правильно входить [в покои], как уходить, приветствовать друг друга, в искусном навыке [ко времени] ступить вперед или отойти назад Ваш подданный в сравненье не идет с Си Пэном, а потому прошу [его] назначить церемониймейстером. В том, чтобы [на службу] являться раньше всех, а уходить поздней, по выражению лица распознавать владыки настроенье, а с критикой войдя, все время оставаться государю верным, значения не придавая богатству или знатности и самой смерти не страшась, — в этом Ваш подданный не сравнится с Дунго Я, а потому прошу [его] назначить главным цензором. Всегда по справедливости решать судебные, тюремные дела, дабы невинные не пострадали, а невиноватые хулы не испытали, — в этом Ваш подданный в сравненье не идет с Сянь Нином, а потому прошу [его] назначить судьей верховным. Как маневрировать среди равнин-просторов, чтоб колесницы не сцеплялись, а воины не думали о о бегстве, как вдохновить [бойцов], чтобы войска трех армий на смерть смотрели ровно на возвращение [домой], — в таком Ваш подданный в сравненье не идет с Ванцзы Чэн-фу, а потому прошу [его] назначить главнокомандующим верховным. И коли государь желает рукою крепкой править и [иметь] могучие войска, то этих пятерых мужей вполне достанет. А если [государь] желает стать князем-гегемоном [надо всеми прочими князьями], то пусть добавит к этим [пятерым] меня...
(- вот так: начал с самоопускалова - а закончил тем, что продвинул всю свою команду с собою во главе! - germiones_muzh.)

ЛЮ СЯН (II в. до н.э.). СИНЬ ЮЙ - НОВОЕ ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ