October 23rd, 2017

цена раба в каури, инфляция и вес

тропические морские раковины каури употреблялись в качестве денег в Индии, Океании, Китае и даже в древнем Риме. И в Киевской (гм-кхм!) Руси их знали тоже. Обращались каури и в черной Африке, торговавшей в основном слоновой костью и рабами.
Завезли эту "монету" на Африканский континент португальцы - металлом им было расплачиваться "влом", а в освоенном ими индийском Гоа такая валюта шла нарасхват. Афроафриканцам тоже понравилось - легко и красиво: можно на ниточку нанизывать.
Веке в XVI - XVIII каури ценились здесь высоко, за 20-60 раковин можно было купить раба. Но жадные португальцы наладили промышленную добычу каури у берегов Анголы, завалили рынок "деньгами" - и грянула инфляция! К концу XIX столетия хороший раб стоил столько каури, что его цену в тюках носили уже восемь рабов.
(А вообщето по хорошему рабы продавались за комплект товаров "первой необходимости". Когда вернемся в Африку, я об этом еще расскажу).

«...если я буду убит?» - гвоздика и удар (дуэль на шпагах. Рим, конец XIX в.)

…вечером, в доме Джустиниани, он сказал Альбонико:
— Итак, решено, что завтра с двух до пяти я жду вас.
Она хотела спросить его:
— Как? Разве вы не деретесь завтра?
Но не решилась. Ответила:
— Я обещала.
Немного спустя, к Андреа подошел ее муж, с чрезвычайной предупредительностью взял его под руку, желая узнать подробности дуэли. Это был еще молодой мужчина, белокурый, изящный, с сильно поредевшими волосами, белесоватыми глазами и двумя торчащими передними зубами. Немного заикался.
— Стало быть? Стало быть? Завтра?
Андреа не мог победить в себе отвращение, и держал руку вытянутой вдоль тела, чтобы дать понять, что он не любит подобной фамильярности. Увидев барона Санта Маргериту, освободил руку и сказал:
— Мне необходимо переговорить с Санта Маргеритой. Простите, граф.
Барон встретил его со словами:
— Все готово.
— Хорошо. В котором часу?
— В половине одиннадцатого, на вилле Шарра. Шпаги и фехтовальные перчатки. На жизнь и смерть.
— Кто же с той стороны?
— Роберто Кастельдиери и Карло де Суза. Все уладили быстро, избегая формальностей. Секунданты Джаннетто были уже готовы. В Кружке составили протокол о поединке, без лишних разговоров. Постарайся лечь не слишком поздно, прошу тебя. Ты, наверно, устал.
Из щегольства, выйдя из дома Джустиниани, Андреа зашел в Кружок любителей охоты, и начал играть с неополитанскими спортсменами. Около двух явился Санта Маргерита, заставил его покинуть стол и решил проводить его пешком до дворца Цуккари.
— Дорогой мой, — убеждал он по дороге, — ты слишком смел. В таких случаях, неосторожность может быть роковою. Чтобы сохранить все свои силы, хороший фехтовальщик должен столько же заботиться о себе, как и хороший тенор о сохранении голоса. Рука так же чувствительна, как и горло, связки ног настолько же нежны, как и голосовые связки. Понял? На механизме отзывается малейший беспорядок, инструмент портится, перестает служить. После ночи любви, или игры, или кутежа, даже удары Камилла Агриппы (- архитектор, инженер, «геометр» фехтования XVI в. – germiones_muzh.) не могли бы попадать в цель, и отражение не было бы ни метко, ни быстро. И вот достаточно ошибиться на один миллиметр, чтобы получить три дюйма железа в тело.
Они были в начале улицы Кондотти, и, в глубине, увидели Испанскую площадь, в ярком лунном свете, белый остов лестницы и высоко в нежной лазури церковь Св. Троицы.
— У тебя, конечно, — продолжал барон, — много преимуществ перед противником: между прочим, хладнокровие и опыт. Я видел тебя в Париже против Гаводана. Помнишь? Превосходная дуэль! Ты дрался, как бог.
Андреа самодовольно засмеялся. Похвала этого выдающегося дуэлянта возбуждала в его сердце гордость, наполняла его новыми силами. Его рука, инстинктивно сжимая палку, повторяла знаменитый удар, пронзивший руку маркиза Гаводана 12 декабря 1885 года.
— Это была, — сказал он, — «отраженная терца».
И барон продолжал:
— Джаннетто Рутоло в фехтовальном зале — порядочный боец, на дуэли слишком горячится. Он дрался всего один раз, с моим братом Кассибиле, и кончил печально. Слишком злоупотребляет первыми тремя положениями. Тебе поможет «остановка» и «поворот вправо»… Мой брат проткнул его при втором приеме. В нем и твоя сила. Но смотри в оба и старайся сохранить позицию. Ты должен хорошенько помнить и то, что имеешь дело с человеком, у которого ты, говорят, отнял любовницу и на которого ты поднял хлыст.
Вышли на Испанскую площадь. При свете луны фонтан издавал глухое и тихое журчание. Четыре или пять карет стояли в ряд, с зажженными фонарями. С улицы Бабуино доносился звук колокольчиков и глухой топот как бы идущего стада.
У подножия лестницы, барон простился:
— Прощай, до завтра. Приду за несколько минут до девяти, с Людовиком. Сделаешь два удара, чтобы размяться. О враче мы позаботимся. Ступай, спи покрепче.
Андреа стал подниматься по лестнице. На первой площадке остановился, привлеченный приближавшимся звоном колокольчиков. На самом деле, он чувствовал некоторую усталость и какую-то грусть, в глубине сердца. После гордого волнения крови при этом разговоре об искусстве драться и воспоминании своей храбрости, им начинало овладевать какое-то не совсем ясное, смешанное с сомнением и недовольством, беспокойство. Чрезмерное напряжение нервов в этот бурный и мутный день начинало ослабевать под влиянием благодатной весенней ночи. — Зачем, без страсти, из простого своеволия, из одного только тщеславия, из одной дерзости, ему угодно было возбудить ненависть и страдание в душе этого человека? — Мысль о чудовищной муке, которая, конечно, должна была угнетать его врага в такую тихую ночь, почти пробудила в нем сострадание. Образ Елены, как молния, пронзил его сердце, вспомнилась тревога предыдущего года, когда он потерял ее, и ревность, и злоба, и невыразимое уныние. — И тогда стояли светлые, тихие, благоухающие ночи, и как они угнетали его! — Он вдыхал воздух, в котором носилось дыхание цветущих в боковых садиках роз, и смотрел, как внизу, по площади, проходило стадо.
Густая беловатая шерсть сбившихся в кучу овец подвигалась вперед беспрерывной волной, смыкаясь, наподобие грязной воды, затопляющей мостовую. К звону колокольчиков изредка примешивалось дрожащее блеяние и другое блеяние, более тонкое и более робкое, раздавалось в ответ, пастухи, верхом, сзади и по сторонам, время от времени издавали крики и подгоняли стадо палками, лунный свет сообщал этому шествию стада в великом уснувшем городе какую-то таинственность, и оно почти казалось видением далекого сна.
Андреа вспомнил, как в одну ясную февральскую ночь, выйдя с бала в английском посольстве, на улице Двадцатого Сентября, они встретили с Еленой стадо овец, и карета должна была остановиться. Елена, прижавшись к окошку, смотрела на проходивших мимо колес овец и, с детской радостью, показывала на маленьких ягнят; а он придвинулся лицом к ее лицу, полузакрыв глаза, прислушиваясь к топоту, блеянию и звону.
Почему именно теперь, вернулись все эти воспоминания о Елене? Он стал медленно подниматься дальше. Поднимаясь, он еще сильнее почувствовал свою усталость, колени у него подгибались. Вдруг мелькнула мысль о смерти. «Если я буду убит? Если получу скверную рану, которая сделает меня калекой на всю жизнь?» Вся его жажда жизни и наслаждения всколыхнулась при этой мрачной мысли. И он сказал себе: «нужно победить». И видел все выгоды этой второй победы: обаяние удачи, славу храбрости, поцелуи Донны Ипполиты, новые любовные связи, новые наслаждения, новые прихоти.
И подавив всякое волнение, он занялся восстановлением сил. Спал до самого прихода обоих друзей, принял обычный душ, велел разостлать на полу кусок клеенки, затем попросил барона сделать несколько ударов, и Барбаризи атаковать себя, причем точно выполнил несколько приемов.
— Отменный удар, — сказал барон, поздравляя его.
После упражнения, Сперелли выпил две чашки чая с несколькими легкими бисквитами. Выбрал широкие брюки, пару удобных башмаков с низкими каблуками и мало накрахмаленную сорочку, приготовил перчатку, немного смочив ее и посыпав канифолью, привязал кожаный ремешок для прикрепления рукоятки к руке, осмотрел клинок и острие обеих шпаг; не забыл ни одной предосторожности, ни одной мелочи.
Когда все было готово, сказал:
— Идемте. Было бы хорошо, если бы мы были на месте раньше остальных. А доктор?
— Ожидает нас.
На лестнице он встретил герцога Гримити, явившегося также и по поручению маркизы Д’Ателета.
— Проеду с вами на виллу, чтобы сейчас же дать знать Франческе, — сказал герцог.
Спустились все вместе. Герцог, откланявшись, сел в коляску. Остальные разместились в закрытой карете. Андреа не подчеркивал хорошего настроения, потому что шутки перед тяжелым поединком казались ему признаком дурного тона, но был удивительно спокоен. Он курил, прислушиваясь к спору Санта Маргериты и Барбаризи по поводу недавно происшедшего во Франции случая: допустимо ли, или нет, пользоваться во время дуэли и левой рукой. Время от времени он наклонялся к дверце и смотрел на улицу.
В это майское утро Рим сверкал на солнце. По дороге какой-то фонтан озарял своим серебристым смехом маленькую площадь, еще всю в тени, через открытые двери какого-то дворца виднелся двор с колоннами и статуями, с архитрава какой-то каменной церкви свешивались майские украшения в честь Богородицы. С моста показался Тибр, сверкавший среди зеленоватых домов, убегая к острову Св. Варфоломея. После небольшого подъема открылся огромный город, величественный, лучистый, усыпанный колокольнями, колоннами и обелисками, увенчанный куполами и башнями, как акрополис, четко выделяясь на синем небе.
— Аве Рим, идущие на смерть приветствуют тебя! — сказал Андреа Сперелли, бросая окурок.
Потом прибавил:
— Право, дорогие друзья, удар шпаги был бы мне неприятен сегодня.
Подъехали к вилле Шарра, наполовину уже развенчанной строителями новых домов, свернули в аллею из высоких и стройных лавров, с двумя рядами роз. Высунувшись из кареты, Санта Маргерита увидел другую карету, стоявшую на площадке перед виллой, и сказал:
— Нас уже ждут.
Он взглянул на часы. Оставалось десять минут до назначенного часа. Остановил карету и с секундантом и хирургом направился к противникам. Андреа остался ждать в аллее. Он начал перебирать в уме некоторые приемы нападения и защиты, которые он намерен был использовать, но его развлекала расплывчатая игра света и тени в ветвях лавров. Его глаза блуждали по колыхавшимся от утреннего ветра ветвям, а его душа думала о ране, и благородные, как в любовных аллегориях Петрарки, деревья вздыхали над его головой, в которой царила мысль о хорошем ударе.
Барбаризи явился за ним и сказал:
— Мы готовы. Сторож открыл виллу. В нашем распоряжении комнаты нижнего этажа: большое удобство. Иди раздеваться.
Андреа пошел за ним. Пока он раздевался, оба врача вскрыли свои ящики с блестящими стальными инструментами. Один был еще молодой, бледный, плешивый, с женскими руками, резким ртом, с постоянно двигавшейся, необыкновенно развитой, нижней челюстью. Другой был пожилой, коренастый, весь в веснушках, с густой рыжеватой бородой и бычьей шеей. Один казался физическим противоречием другого, и это их различие привлекло внимание Сперелли. Они выложили на стол повязки и карболовую кислоту для дезинфекции шпаг. Запах кислоты распространялся по комнате.
Когда Сперелли был готов, он вышел на площадку со своим секундантом и доктором. И вид Рима, из-за пальм, еще раз привлек его внимание и вызвал глубокий трепет. Нетерпение охватило его. Он хотел быть уже на месте и слышать команду к нападению. Казалось, что в руке у него был решительный удар, победа.
— Готово? — спросил его Санта Маргерита, идя ему навстречу.
— Готово.
Место было выбрано в тени, с боку виллы, на усыпанной мелким щебнем и утрамбованной площадке. Джаннетто Рутоло стоял уже на другом конце с Кастельдиери и Де Суза. У всех был серьезный, почти торжественный вид. Противники были расставлены один против другого и смотрели друг на друга. Санта Маргерита, который должен был командовать, обратил внимание на слишком накрахмаленную, слишком плотную сорочку Джаннетто Рутоло, со слишком высоким воротником, и указал на это Кастальдиери, его секунданту. Тот поговорил с Рутоло, и Сперелли видел, как противник вдруг покраснел и решительным движением стал срывать с себя рубашку. Он с холодным спокойствием последовал его примеру, затем засучил брюки, взял из рук Санта Маргериты перчатку, ремешок и шпагу, надел все с большим вниманием и затем стал махать шпагой, чтобы убедиться, хорошо ли держит ее. При этом движении ясно обозначалась его двуглавая мышца, обнаруживая долгое упражнение руки и приобретенную силу.
Когда они оба вытянули шпаги, шпага Джаннетто Рутоло дрожала в судорожно сжатой руке. После обычных напоминаний, барон Санта Маргерита резким голосом скомандовал:
— Господа, в позицию!
Оба одновременно встали в позицию, Рутоло — ударяя ногой (- вземлю: аппель или по-итальянски иль темпе. Вызов-провокация в расчете, что громкий шаг на месте противник примет за шаг вперед. – germiones_muzh.). Сперелли же — легко подаваясь вперед. Рутоло был среднего роста, довольно худой, весь — нервы, с оливкового цвета лицом, жестким от загнутых кверху кончиков усов и маленькой острой бородки, как у Карла I на портретах Ван Дейка. Сперелли был выше ростом, стройнее, лучше сложен, красавец во всех отношениях, уверенный и спокойный, в равновесии ловкости и силы, с небрежностью большого барина во всей фигуре. Один смотрел другому в глаза, и каждый испытывал в душе неясную дрожь при виде обнаженного тела другого, против которого был направлен острый клинок. В тишине слышалось звонкое журчание фонтана, смешанное с шелестом ветра в ветвях вьющихся роз, где трепетало бесчисленное количество белых и желтых цветов.
— Вперед! — скомандовал барон.
Андреа Сперелли ожидал со стороны Рутоло стремительного нападения, но последний не двигался. Минуту они оба изучали друг друга, не скрещивая шпаг, почти не двигаясь. Сперелли, приседая еще ниже, защищался снизу, совершенно открыв себя, взяв шпагу совсем на терцу (- «нижняя» терца – кисть науровне бедра, жало шпаги вправо-вверх. Он открывает свой верхний сектор. – Дразнит, конечно. – germiones_muzh.), и вызывал противника наглым взглядом и ударом ноги. Рутоло выступил вперед с финтой прямого удара, сопровождая ее криком, по примеру некоторых сицилийских фехтовальщиков, и атака началась.
Сперелли не развивал никакого определенного приема, почти всегда ограничиваясь отражением, вынуждая противника обнаружить все свои намерения, исчерпать все средства и раскрыть все разнообразие своей техники. Отражал удары ловко и быстро, не отступая ни на шаг, с удивительной точностью, как если бы находился в фехтовальном зале перед безвредной рапирой, Рутоло же нападал с жаром, сопровождая каждый удар глухим криком, похожим на крик вонзающих топор дровосеков. (- это действует только на трусов и невротиков. Испугаться, впрочем, может каждый. – germiones_muzh.)
— Стой! — скомандовал Санта Маргерита, от бдительных глаз которого не ускользало ни одно движение обоих клинков.
Подошел к Рутоло и сказал:
— Если не ошибаюсь, вы ранены.
Действительно, у него оказалась царапина на предплечии, но настолько легкая, что не надо было даже пластыря. Все же он дышал тяжело, и его крайняя, переходившая в синеву, бледность свидетельствовала о сдержанном гневе. Сперелли, улыбаясь, сказал Барбаризи, тихим голосом:
— Теперь я знаю, с кем имею дело. Я приколю ему гвоздику под правый сосок. Обрати внимание на вторую атаку.
Так как он, нечаянно, опустил на землю конец шпаги, то плешивый, с большой челюстью, доктор подошел к нему с мокрой губкой и снова дезинфицировал клинок.
— Ей-Богу! — шепнул Андреа Барбаризи. — Он сглазил. Эта шпага сломается.
В ветвях засвистал скворец. На розовых кустах кое-где осыпалась и разлеталась по ветру роза. Навстречу солнцу поднималась вереница редких, похожих на овечью шерсть, облаков и разрывалась в клочья, и постепенно исчезала.
— В позицию!
Джаннетто Рутоло, сознавая превосходство противника, решил действовать без всякого плана, наудачу, и уничтожить, таким образом, всякое рассчитанное движение противника. На то у него был малый рост и ловкое тело, тонкое, гибкое, служившее ничтожной мишенью для удара.
— Вперед!
Андреа знал заранее, что Рутоло выступит таким именно образом, с обычными финтами. Он стоял в позиции, выгнувшись, как готовый к выстрелу лук, желая только улучить мгновение.
— Стой! — закричал Санта Маргерита.
На груди Рутоло показалась кровь. Шпага противника проникла под правый сосок почти до ребра. Подбежали врачи. Но раненый тотчас же сказал Кастельдиери, резким голосом, в котором слышалась дрожь гнева:
— Ничего. Хочу продолжать.
Он отказался войти в дом для перевязки. Плешивый доктор, промыв маленькое, едва окровавленное, отверстие, приложил простой кусочек полотна и сказал:
— Можете продолжать.
Барон, по знаку Кастельдиери, немедленно скомандовал:
— В позицию!
Андреа Сперелли заметил опасность. Противник, присев, как бы закрывшись острием шпаги, казалось, решился на крайнее усилие. Глаза у него странно сверкали, и левая нога, благодаря чрезвычайному напряжению мускулов, сильно дрожала. Андреа, на этот раз, ввиду нападения, решил броситься напролом, чтобы повторить решительный удар Кассибиле, а белый кружок на груди противника служил ему мишенью. Ему хотелось нанести удар именно туда, но не в ребро, а в межреберное пространство. Вокруг все затихало, все присутствующие сознавали убийственную волю, одушевлявшую этих двух людей, и ужас овладел ими, и их угнетала мысль, что им быть может придется отвозить домой мертвого или умирающего. Закрытое барашками солнце проливало какой-то молочно-белый свет, растения изредка шелестели, невидимый скворец продолжал свистеть.
— Вперед!
Рутоло бросился вперед с двумя оборотами шпаги и ударом на втором. Сперелли отразил и ответил, делая шаг назад. Рутоло теснил его, в бешенстве нанося крайне быстрые, почти все низкие удары, не сопровождая их больше криком. Сперелли же, не теряясь перед этим бешенством, желая избежать столкновения, отражал сильно и отвечал с такой резкостью, что каждый его удар мог бы пронзить врага насквозь. Бедро Рутоло, в паху, было в крови.
— Стой! — загремел Санта Маргерита, заметив это.
Но как раз в это мгновение, Сперелли, отражая низкую кварту и не встречая шпаги противника, получил удар в самую грудь, и упал без чувств на руки Барбаризи.
— Рана в грудь, на высоте четвертого правого межреберного пространства, проникающая в грудную полость, с поверхностным повреждением легкого, — осмотрев рану, объявил в комнате хирург с бычьей шеей…

ГАБРИЭЛЕ Д’АННУНЦИО (1863 - 1938. поэт, боевой офицер, авиатор, фашист). «НАСЛАЖДЕНИЕ»