October 17th, 2017

КРАБАТ. XIV серия

КТО ТАКОЙ ПУМПХУТ?
и снова воловье ярмо у входа, и снова пощечины, и снова клятва повиноваться Мастеру.
Крабат живет, словно в полусне. Глаза Певуньи... Они перед ним все время. Но ведь она смотрела на свет свечи, не видя его...
«В следующий раз я появлюсь перед ней! – твердо решает он. – Пусть знает, что это на меня она смотрит».
Вот и все подмастерья вернулись. К мельничному колесу пущена вода. Мельница заработала.
– Быстрее! – орет Мастер.
Крабату кажется, что кто-то другой, а не он, таскает мешки, засыпает зерно, – а сколько его сегодня просыпалось! – надрывается, потеет. Голос Мастера доносится словно издалека. Крабату все равно, что он там кричит. Погруженный в свои мысли, он несколько раз сталкивается с парнями, спотыкается о ступеньки, разбивает колени. Не чувствуя боли, поправляет чуть было не свалившийся мешок, несет дальше.
Устали ноги, ломит поясницу, пот заливает лицо. Но все это его не беспокоит. То, что происходит сейчас на мельнице, касается того Крабата, который всю ночь просидел под крестом. Другому же, побывавшему в Шварцкольме, это безразлично.
На этот раз первым возликовал Витко, за ним все остальные. Крабат с удивлением огляделся. Поплевал на ладони, хотел было взяться за следующий мешок.
Но Юро остановил его тычком в бок.
– Шабашим, Крабат!
Удар хорошо рассчитан – Крабат еле дух перевел. Теперь оба Крабата снова вместе.
– Эй, Юро, за такие шутки знаешь что бывает!
Они смеялись, пили, ели пасхальное угощение, потом пошли танцевать.
Рум-бу-ру-рум – повело!
Колесо завертелось, пошло!
А мельник-то стар, да и хром!
И хром, и глуп, как бревно!
А дело было весной —
Повстречался с красоткой одной,
И закрутилось, пошло,
Рум-бу-ру-рум, повело!
А мельник-то стар, да и хром,
И глуп, как бревно!

Танцевали и пели дружно. Витко старался изо всех сил, будто хотел всех перепеть своим высоким, звенящим голосом.
Сташко попросил Андруша рассказать что-нибудь... Может, про Пумпхута?
– Ладно! – согласился тот. – Только налейте-ка мне сперва вина! Ну так вот. Как-то Пумпхут пришел в Шляйфе, к мельнику. А тот, как вы, может, слыхали, такой скупердяй, какого еще свет не видывал! Постойте-ка, а Витко, наверное, даже не знает, кто такой Пумпхут...
Что правда, то правда, Витко этого не знал, да и Крабат тоже.
– Тогда я сперва объясню. Пумпхут – Пышная Шляпа, сорб, такой же подмастерье мельника, как и мы с вами. Родом он, кажется, из окрестностей Шпола. Тощий, длинный и такой старый, что никто уже и не помнит, сколько ему лет. А на вид около сорока, не больше. В левом ухе – золотая серьга. Маленькая, тоненькая, увидишь, только когда на солнце блеснет. На голове широкополая шляпа с высоким верхом. По шляпе да по серьге его и узнают, а то и не узнают, как вы сейчас увидите. Теперь ясно?
Крабат и Витко кивнули.
– Да! Вот еще что! Это надо вам знать! Пумпхут – волшебник, самый искусный в Верхних и Нижних Лужицах. А это что-нибудь да значит! Все мы, вместе взятые, не можем и половины того, что сделает он одним пальцем. Однако всю свою жизнь он оставался простым подмастерьем на мельнице. Стать мастером его не тянуло, быть важным господином – чиновником, судьей или придворным – и вовсе не привлекало. А ведь мог бы стать кем угодно! Все ему было по плечу, но вот – не хотел!.. А почему? Потому, что он свободный человек и таким желал оставаться. Летом странствовал с мельницы на мельницу, останавливался, где хотел. Никого над ним, да и он ни над кем. Свободен! Нравилось ему это, да и мне бы тоже понравилось, черт возьми!
Подмастерья хорошо понимали Андруша. Такая жизнь и им по душе. Сам себе господин, не пляшешь под чужую дудку – что может быть лучше? А они вот сегодня опять дали клятву Мастеру и теперь снова целый год на мельнице, как в клетке...
– Ну давай дальше, Андруш!
– Ты прав! Долго велась присказка. Дай-ка еще разок глотнуть, и слушайте!..
Так вот. Как я уже говорил, Пумпхут пришел в Шляйфе к тамошнему мельнику, а тот был старый скряга. Чуть ли не масло из хлеба выжимал, а из супа соль выпаривал. Злой как черт. Злость срывал на подмастерьях. Никто из них не хотел оставаться на мельнице – работы много, жратва плохая. Сами понимаете – кому понравится?
Тут приходит на мельницу Пумпхут, просит работы.
«Работы хватает!» – отвечает мельник.
Конечно, он мог бы сразу заметить, кто перед ним, хотя бы по шляпе и серьге... Но... как всегда, его не узнали. Мельник нанял Пумпхута на три недели.
На мельнице было двое подмастерьев и ученик. Все трое тощие как жердь, ноги распухли от скудной водянистой пищи. Чего-чего, а воды на мельнице хватало, на воду-то мельник не скупился. Хлеба же выдавал в обрез, а каши – и того меньше. Мяса и сала не было и в помине, изредка кусочек сыра или полселедки – вот и весь рацион. Парни работали, как уж могли, бедняги, но убежать не решались – были должниками мастера, они и бумагу ему подписали, и это держало их на мельнице.
Пумпхут огляделся, послушал, как ученик каждый вечер хнычет от голода, пока не уснет. По утрам, когда подмастерья умывались у колодца, видел, как их тощие животы просвечивают на солнце.
Как-то в обед, когда все сидели за столом, а мельница работала вовсю, в людскую вошел мастер. Парни уныло хлебали водянистый суп, в котором плавали листочки крапивы да несколько зернышек тмина. Тут-то Пумпхут и взял мельника за бока:
«Эй, мастер! Я тут за две недели насмотрелся, что едят твои люди. Жидковато! А ну-ка сам попробуй!»
Мельник сделал вид, что из-за грохота мельницы не расслышал. Показал пальцем на уши, покачал головой, ухмыльнулся.
Но улыбочку тут же как ветром сдуло. Пумпхут как хлопнет ладонью по столу... и мельница остановилась. Ни шума, ни грохота! Лишь плеск воды о лопасти колеса.
Мельник, придя в себя от испуга, завопил: «Скорей, скорей, ребята! Надо посмотреть, что там стряслось! Давай, давай, нечего тут сидеть сложа руки!»
«Не торопись!» – спокойно говорит Пумпхут. Теперь ухмыляется он.
«Как так?»
«Это я остановил мельницу...»
«Ты-ы-ы?»
«Я! Пумпхут!»
Солнечный луч, как нарочно, прорвался сквозь оконце, сверкнула золотая серьга.
«Ты Пумпхут?» – у мельника затряслись поджилки.
Он-то знал, как Пумпхут обходится со злыми и жадными хозяевами. И как это он не разглядел его раньше, когда нанимал! Слеп он был, что ли, все это время?
Пумпхут тут же послал его за бумагой и чернилами. Под его диктовку мельник написал бумагу: «Каждому подручному – фунт хлеба в день. По утрам – густая жирная каша, овсянка, перловая или пшеничная, на молоке. По воскресеньям и праздникам – с сахаром. Дважды в неделю к обеду мясо и овощи – так, чтобы все наелись до отвала. В другие дни – горох или бобы с салом, или клецки, или любая другая еда вдоволь, вкусно приготовленная...»
Мельник все писал и писал. Заполнил целый лист, перечислил все, что будет давать подмастерьям.
«Подпиши свое имя! – потребовал Пумпхут, когда тот покончил с писаниной. – И поклянись, что все исполнишь!»
Мельник понял: выбора нет! Подписался как миленький и поклялся.
Пумпхуту только того и надо было. Расписка торжественно вручается подмастерьям. Хлоп ладонью по столу – мельница заработала! Он обращается к мельнику с речью, и тот отлично все слышит, несмотря на грохот мельницы.
«Расстанемся по-хорошему, мастер! Клятва это клятва! Я ухожу, но попробуй ее нарушить!..» Как только было произнесено последнее слово, мельница остановилась. Ни стука, ни грохота... Мельника снова обуял страх.
«Тогда, – продолжал Пумпхут, – будет вечный отдых, и ни один человек не поможет тебе пустить в ход твою тарахтелку. Запомни!»
Мельница опять заработала, а Пумпхут пошел своей дорогой.
С тех пор у подмастерьев в Шляйфе началась счастливая жизнь. Они получают все, что было обещано, и твердо стоят на ногах, никого больше не шатает от голода.
Подмастерьям понравился рассказ Андруша.
– Еще, еще! – дружно закричали они. – Еще о нем расскажи! Выпей чего-нибудь и давай!
Андруш поставил рядом с собой кувшин с пивом, чтобы глотка не сохла, и пошел рассказывать про Пумпхута – как тот проучил хозяев в Баутцене и Зорау, Румбурге и Шлюкенау на радость и на пользу тамошним подмастерьям.
Крабат невольно подумал об их Мастере. А что было бы, если б спор зашел между Пумпхутом и Мастером?
Кто вышел бы победителем?

ВОРОНОЙ
После праздников взялись проверять, где что надо чинить, подновлять, ремонтировать. Балки и доски были заготовлены давно. Сташко, самого умелого и проворного, Мастер назначил старшим, Кито с Крабатом ему помогали. Они осмотрели всю мельницу снизу доверху: нет ли где пошатнувшихся ступенек, покосившихся стояков, прогнивших половиц, источенных жучком досок. Такие заменяли или укрепляли. Дощатая обшивка мельницы также нуждалась в ремонте, да еще надо было подправить плотину. Пришла пора заменить и старое мельничное колесо.
Сташко и его помощники все делали сами, умело орудуя тесаками, как и положено подмастерьям мельника. За пилу же брались неохотно, только в крайнем случае.
Крабат был рад, что так загружен работой, – это отвлекало его от мыслей о Певунье. И все же он часто думал о ней и даже начал бояться, как бы другие этого не заметили.
Лышко, кажется, и в самом деле что-то пронюхал – как-то спросил, что с ним происходит.
– Со мной? Ты про что?
– В последнее время ты не слышишь, когда с тобой заговорят. Я знал одного парня. У него были неприятности с девушкой. Так вот, по-моему, ты на него похож!
Крабат постарался ответить со всем спокойствием, на какое был способен:
– И я знал одного. Он утверждал, что слышит, как трава растет. А на самом деле это у него в башке шевелилась солома!

...В школе чернокнижия Крабат старался изо всех сил и вскоре перегнал всех подмастерьев.
Только Ханцо и Мертен кое в чем еще были его посильнее, ну и, конечно, Михал, он стал в этом году лучшим учеником, намного опередив остальных.
Мастеру нравилось усердие Крабата, он часто хвалил его и всячески поощрял.
– Вижу, ты преуспеваешь в черной магии, – сказал он как-то в пятницу вечером в конце мая. – Тебе она дается куда легче, чем другим. У тебя редкие способности. Теперь ты понимаешь, почему я взял к курфюрсту именно тебя?!
Крабата обрадовала похвала Мастера. Жаль только, не часто представлялась возможность попробовать свои силы!
– Все в наших руках, – проговорил Мастер, угадав мысли Крабата. – Завтра пойдешь с Юро на рынок в Витихенау и продашь его как вороного коня за пятьдесят гульденов. Только смотри, чтоб этот болван тебя не подвел!
Утром Крабат с Юро отправились в Витихенау. Крабату вспомнилось, как продавали рыжего быка. Да, забавное будет приключение! Только вот почему Юро шагает такой унылый, повесив голову?
– Что с тобой?
– Ничего!
– Вид у тебя такой, будто идешь на виселицу.
– Боюсь, у меня не получится... Я еще ни разу не превращался в коня.
– Да это, наверно, нетрудно, Юро. Я тебе помогу.
– Ну да, поможешь превратиться в коня и продашь за пятьдесят гульденов. Думаешь, на том все и кончится? Для тебя, пожалуй, и кончится, а для меня только начнется. А почему? Очень просто! Как же я сам вылезу из лошадиной шкуры? Мастер небось это нарочно придумал, чтоб от меня отделаться.
– Да что ты мелешь!
– Правда, правда! Мне не справиться! Слишком я глуп!
Он понуро опустил голову. Вид у него был разнесчастный.
– А если нам поменяться? – предложил Крабат. – Ведь Мастеру главное деньги. А кто кого продаст, ему безразлично.
Юро просиял от радости.
– Ну, спасибо тебе, брат!
– Да ладно! Обещай только, что об этом никто не узнает. А так, я думаю, все обойдется!
Весело насвистывая, дошли они до первых домишек Витихенау. Свернув с дороги, спрятались за сараем в поле.
– Вот и подходящее место! – решил Крабат. – Тут никто не увидит, как я превращусь в вороного. Послушай-ка, ты не забыл, что продать меня надо не дешевле пятидесяти гульденов? Когда будешь передавать новому хозяину, не забудь снять уздечку, не то я останусь жеребцом до конца моих дней, а мне это вовсе не по вкусу!
– Не бойся, уж этого-то я не забуду! Я, конечно, глуп, но ведь не настолько!
– Ну, хорошо! Только помни!
Он пробормотал слова заклинания и тут же обернулся статным красавцем скакуном в дорогой сбруе.
– Черт побери! Тебя хоть на парад выводи! До чего хорош!
Торговцы лошадьми просто рты разинули, увидав отменного жеребца. И тут же ринулись к хозяину.
– За сколько продашь?
– За пятьдесят гульденов.
Для порядка поторговались. И вот уже торговец из Баутцена готов заплатить сполна. Но только Юро открыл рот, чтобы сказать: «По рукам!», как вмешался еще один покупатель. На нем был красный костюм для верховой езды с серебряной шнуровкой, на голове польская шапочка. Наверное, полковник в отставке или еще какой важный чин!
– Ты здорово продешевил, – обратился он к Юро. – Такой красавец стоит куда дороже! Даю сто!
– Что за наглость! – взорвался торговец из Баутцена. – Сумасшедший он, что ли?! Да и кто он такой, чтобы встревать? Одет как знатный, а никто его не знает!
Одному Крабату сразу все стало ясно, как только тот вступил в торг. Узнал по хриплому голосу и по повязке на левом глазу.
Вороной встревожился, раздул ноздри, запрядал ушами. Хоть бы Юро заметил его беспокойство! Но нет, тот и внимания не обращает. Видно, все его мысли лишь о ста гульденах.
– Ну как, согласен? – незнакомец вытащил кошелек, кинул хозяину. Юро низко поклонился.
– Большое спасибо, господин!
Мгновение... и незнакомец уже в седле. Рванул поводья, вонзил в бока шпоры, да так, что Крабат заржал и встал на дыбы.
– Постойте, господин, не уезжайте! – крикнул Юро. – Уздечку! Оставьте мне уздечку!
– Еще чего! – расхохотался незнакомец. Тут уж и Юро понял, кто перед ним. Над головой Крабата посвистел кнут.
– Вперед!
И незнакомец, даже не взглянув в сторону Юро, метнулся с рынка.
Бедняга Крабат! Мастер гнал его напрямик по полям и холмам, через заросли и болота, через изгороди и канавы.
– Я тебе покажу – мне перечить!
Если Крабат замедлял бег, мельник стегал его кнутом, вонзал шпоры в бока, будто раскаленные гвозди вколачивал:
Крабат попытался скинуть седока, взбрыкнул, встал на дыбы.
– Старайся, старайся! Меня не сбросишь! Кнутом и шпорами он вконец измотал Крабата. Еще раз конь попытался отделаться от седока – не удалось. Крабат затих, смирился. Он чувствовал, что весь в мыле и никак не мог унять дрожь. От него шел пар, кровь выступила на боках.
– Ну как? Еще?
Мастер заставил его перейти на галоп. Налево! Направо! Рысью! Шагом! Стой!
– Сам виноват! Ты еще дешево отделался!
– Мельник спрыгнул, снял с коня уздечку. – Можешь стать человеком!
Крабат тут же принял свой обычный вид. Раны, синяки, царапины, ссадины – все осталось.
– Это тебе наука за непослушание! Если я что поручаю, должен выполнять, как приказано! В другой раз так легко не отделаешься. Запомни! И вот еще что! – Мастер понизил голос. – Никто тебе не мешает как следует наказать Юро! Вот, держи!
Он сунул Крабату кнут, повернулся и пошел. Крабат и оглянуться не успел, как он ястребом взмыл в небо.

Хромая, поплелся Крабат к мельнице. Пройдя несколько шагов, останавливался передохнуть. Ноги словно свинцом налились, все тело болело.
Вот и Витихенау. Еле добрался до какого-то дерева у дороги, без сил свалился в тени на траву. Хорошо, что Певунья его сейчас не видит! Что бы она подумала!
Через некоторое время на дороге появился Юро. Вид у него был удрученный.
– Эй, Юро!
Юро просто опешил, заслышав знакомый голос.
– Это ты?
– Да, я!
Завидев кнут, Юро отступил назад, закрыл лицо рукой.
– Будешь бить?
– Мастер ждет этого!
– Тогда давай быстрее! Я заслужил... Приступай!
– Думаешь, у меня от этого скорее заживет?
– А как же Мастер?
– Да ведь он не приказал мне, а посоветовал. Иди садись сюда, на траву.
– Ну, как знаешь! – Юро вынул из кармана какую-то щепочку, начертил вокруг себя и Крабата круг и еще какие-то значки.
– Что ты делаешь?
– Да так, пустяки! От комаров да мух! Чтобы не кусали. Покажи-ка мне твою спину. Крабат задрал рубашку.
– Ну и ну! Как он тебя отделал! – Юро присвистнул. – Ладно, ничего! У меня есть мазь. Я всегда ношу ее с собой. Рецепт моей бабушки. Хочешь помажу?
– Если поможет...
– Да уж не повредит.
Он пошарил в карманах, достал мазь и стал осторожно ее втирать. От прикосновения его рук Крабат ощутил легкую прохладу, боль стихала. Казалось, вырастает новая кожа.
– Вот это да! – удивлялся Крабат.
– Моя бабушка была очень умная женщина. У нас в семье вообще все умные. Кроме меня. Как представлю себе, что ты из-за моей глупости мог навсегда остаться в лошадиной шкуре...
– Да ладно тебе! Видишь, нам повезло!
Они дружно зашагали домой. Дойдя до Козельбруха, уже вблизи мельницы, Юро начал хромать.
– Хромай и ты, Крабат!
– Зачем?
– Чтобы Мастер не догадался про мазь! Никто не должен о ней знать!
– А ты-то с чего хромаешь?
– Да ведь ты отхлестал меня кнутом! Смотри, не забудь!..

ОТФРИД ПРОЙСЛЕР

(no subject)

опасность заставит скакать и старушку. (старинная итальянская поговорка)

СТЕПНАЯ ЦАРИЦА (моя родина - Дон. III в. н.э.)

в бесчисленных рукавах и протоках дельты Дона - большой сарматской реки - совершенно затерялся безымянный островок. От посторонних взглядов его полностью скрывал камыш, который тянул свои белесые стебли из теплой и желтой, как конская моча, воды; на нижних листьях его спутанными мочалистыми бородами колыхались водоросли.
Безветренный зной висел над этим зеленым морем. В душном воздухе стоял запах рыбы и тины. Было тихо. Только изредка вскрикивала сонная птица да неустанно звенели комары. Иногда в густых зарослях раздавался треск и плескалась вода, словно там переворачивалось с боку на бок что-то большое, неуклюжее. Это переметывались через сырой кочкарник тяжелые лобастые сазаны.
По неширокой протоке, огибающей остров, медленно двигалась тяжелая полузатонувшая лодка. Вот она зашла за выступ камышовой стены, скрылась совсем. Потом показалась корма; лодка, высунувшись до половины, развернулась и выплыла на середину. Течение в протоке незаметное, неслышное: так струятся соки дерева. Когда лодка поравнялась с островом, камыш неожиданно раздвинулся, в воздухе черной змеей мелькнула веревка, и петля со свистом намертво захлестнула выступающий на носу брус. Кто-то невидимый быстро втянул лодку в образовавшийся проем, камыш сомкнулся, и на поверхности протоки ничего не осталось.
Три коренастых варвара, вооруженных длинными мечами, склонились над лодкой. В ней, вытянувшись во всю длину, закованный в цепи, лежал безбородый, с впалыми щеками грек. Он не подавал признаков жизни. Черные комары, отяжелевшие от выпитой крови, ползали по оголенным частям его тела, уже не имея сил взлететь. Молодой варвар с черным юношеским пушком на верхней губе и подбородке зачерпнул стоячей воды кожаным ведром и плеснул в лицо грека. Шевельнулись ресницы, тяжело поднялась и опустилась грудь. Глухо звякнули оковы. Грек открыл глаза.
Воины неизвестного народа подняли его, перенесли на берег, усадили на ворох сухой травы. Один из них поддерживал голову пленника, беспрестанно падавшую на грудь. Юноша раздвинул густую осоку, достал из ямы кожаный мех и поднес его к губам грека. От меха пахло кислой кожей, но простокваша из кобыльего молока, которая оказалась в нем, была холодной и вкусной. По мере того как грек пил этот варварский напиток, в измученное тело входила жизнь, онемевшие руки и ноги наливались силой.
Окончательно очнувшись, грек стал прислушиваться к разговору воинов. На малознакомом наречии, похожей на скифское, юноша сказал своему напарнику несколько слов. Воин отозвался короткой фразой и засмеялся. Грек знал язык скифов и потому смог понять примерно, о чем говорят варвары:
- У этого эллина прекрасные руки и ноги, а живота нет.
- Да, скверная наружность.
Пока два варвара возились с пленником, третий старался отпихнуть от берега лодку. Грек смотрел на своих спасителей и думал:
"Что за варвары передо мной? Лица у них нисколько не варварские, хотя и скобленые. Если нарядить их в греческие одеяния да приставить бороды, они с успехом сойдут за танаитов".
У него самого бороду сбрили рабы Антимаха Харитона в тот судный день на площади. А для эллина лишиться бороды считается тяжким, несмываемым позором.
"И язык у них мягкий, приятный на слух… Да ведь это же сарматы!" - вдруг осенило его.
Оба зрелых воина отошли к центру островка и чем-то занялись там. Молодой сармат присел на корточки возле пленного и, ткнув себя кулаком в грудь, сказал на языке меотов:
- Я Навак. А ты?
- Дион. Эллин из Танаиса.
- Дион… Уж не вождь ли тамошних греков?
Оказывается, у вестницы Зевса Оссы - у людской молвы - длинные ноги, далеко по степи шагает она.
- Да. Вождь. Бывший, - с горечью произнес Дион.
Боль поражения, отчаяние захлестнули его с новой силой. Он потерял родину, друзей… сына! Вместо того чтобы быть архонтом свободного города, стоящего во главе сильного варварского государства, он оказался пленником тех самых варваров, которыми думал повелевать. Смерть предпочтительнее такой жизни.
- Не горюй, грек, - с варварской непосредственностью утешал Навак Диона. - Мы доставим тебя к повелительнице нашей - к Томирии. Такого человека она как раз и хотела добыть.
И он отошел к своим товарищам, напевая военную сарматскую песню:
Наш добрый день
Восходит из колчана…
Вскоре сарматы уложили Диона на мехи, надутые воздухом и спущенные на воду, и стали продираться сквозь заросли камыша, таща пленника за собой. Вода доходила им до колен, а порой по грудь.
Над Дионом роились комары. По-прежнему было тихо.

* * *
Остров, куда воины доставили Диона, был гораздо больше того, где осталась ладья смерти. Да и варваров здесь много больше. Вдоль берега кое-где горели бездымные костры. Над ними в бронзовых котлах варилась рыба. Еще много рыбы вялилось на шнурах, растянутых между шестами. В двух стадиях от берега стояло несколько шатров. Один из них, самый большой, был из красного войлока и украшен коврами.
Воины отдыхали. Кое-кто острил меч плоским точильным камнем, который подвешен у каждого сармата на поясе вместе с кресалом. Иногда на остров прибывали мелкие группы воинов, другие уходили в заросли на смену им. Среди них немало было девушек, одетых и вооруженных одинаково с мужчинами.
Дион понял, что сарматы неизвестного пока ему племени занимаются тут промыслом рыбы и одновременно держат под наблюдением все протоки донского понизовья. Так вот почему греческих купцов, приплывавших с моря к Танаису, все время не оставляло ощущение, что из зарослей камыша кто-то провожает их корабли цепким взглядом! И, чуя этот взгляд, гребцы греческих триер сильнее налегали на весла. Греки приписывали его болотным и водяным химерам - чудовищам с головой льва и туловищем козы.
Дион лежал под открытым небом на подстилке из зеленого камыша. Днем варвары старательно отпаивали пленника кымыз-кулалой - сбродившим кобыльим молоком, от которого у него кружилась голова, как при легком опьянении. На ночь от комарья, тучами висевшего в воздухе, его накрывали тонким, свалянным из овечьей шерсти пологом. Через три дня Дион почувствовал себя совершенно здоровым. Но по ночам его продолжали преследовать кошмары. Ему виделись изуродованные палачом друзья, смотрящие из мрака ночи на своего предводителя страшными пустыми глазницами, косматая голова Игнатия, падающая в реку, рабы, оставляющие на агоре кровавые следы. Он чувствовал, как медленно приливает вода в лодку. Он метался, пробовал перевалиться через борт, чтобы разом прекратить мучения, но сил недоставало, и он просыпался в холодном поту, долго не мог успокоиться. Потом, натянув на голову войлочный полог, снова забывался в тяжелом сне. Кошмары отступали, только когда юная Пандросса, богиня росы, кропила все вокруг медвяной влагой рассвета.
На четвертый день Навак разбил камнем цепи Диона. Пленник встал с надоевшего ложа, сделал несколько гимнастических упражнений. Тренированное тело было упругим и, несмотря на перенесенные физические испытания, хорошо подчинялось воле. Молодой варвар невольно залюбовался статью пожилого эллина. Слабый ветер шевелил седеющие кудри и жалкие остатки, хитона. Сильные мускулистые ноги и руки были голы. На них тускло отсвечивали старые шрамы, рядом с ними алели свежие ссадины от цепей. Видимо, не один бой провел этот грек за свою жизнь.
Вдруг Навак вскочил, не оглядываясь, побежал в глубь острова и исчез в крайнем шатре. Через минуту он приволок ворох различной одежды и знаками предложил греку выбирать любой наряд.
Это была трофейная греческая и римская одежда. Дион бережно брал в руки каждую вещь, задумчиво осматривал и откладывал в сторону: длинные, просторные столы, пестрые хитоны с золотыми блестками, сшитые из перегнутых на плечах полотнищ мужские туники до колен и женские - до лодыжек, сандалии на деревянной подошве, плетенные из листьев пальмы, папируса, ивовой коры.
Все это были близкие Диону предметы, из того самого до боли знакомого мира, куда ему нет возврата. Нет! Никогда больше не коснется он этих вещей! Дион взял себе чесалку и флакон с маслом для умащения. От остального отказался.
Не выказав удивления, Навак небрежно сгреб вещи в кучу и утащил в шатер, а взамен вынес варварские одежды. Дион выбрал широкие штаны и распашной халат, которые были удобнее всего для верховой езды. Быстро облачился в них. На голову надел войлочный колпак с загнутым верхом. Варварский наряд совершенно преобразил грека. Теперь его трудно было отличить от других сарматов, бродивших по острову. Не хватало только оселка и кинжала на поясе.
Навак одобрительно поцокал языком и объяснил Диону, что он свободен и получает право беспрепятственного передвижения по острову. Предоставленный самому себе, Дион обошел весь сарматский лагерь. На острове в камышах насчитал около трехсот воинов. Но он догадывался, что еще немало их находится в засадах. Кругом лежали земли меотов, живших с эллинами в дружбе, искавших у них защиты от беспокойных соседей. Племена меотов, прижатые воинственными сарматами к морю, кочевали на узкой береговой полосе вдоль Понта от устья Танаиса до Кавказских гор. Южные племена за Антикитом (Кубань. – germiones_muzh.), предводительствуемые мудрым вождем Радамсидом, давно перешли на оседлый образ жизни и пользовались относительной самостоятельностью. Боспорские купцы покупали у них добротное зерно, пожалуй, в не меньшем количестве, чем в Скифии. С южными меотами эллинские города заключали союзы на равных, в то время как северные попали в полную зависимость к грекам и прозябали на правах второсортных граждан Боспорского государства.
И вдруг тут, в самом сердце Меотии, почти под боком у крепости Танаис, такая большая группа иноплеменных воинов! Как смогли они незамеченными пробраться в плавни? Чего ждут в засаде? Кто они? Ведь сарматы - это общее название многих родственных племен.
А может, меоты пропустили их сюда? Может, между варварами разных племен существует тайный союз против эллинов? Если же это не так, то почему не горят сигнальные огни на курганах?..
На алом войлоке большого шатра Дион увидел вышитого нитью из белой шерсти крылатого волка с яро пламенеющим кусочком сердолика вместо глаза. Изображение подавляло своим величием. Крылья зверя были расправлены, тело вскинуто в мощном рывке.
Эллин знал, что каждое сарматское племя считает своим предком какого-либо зверя и почитает его как покровителя, берегущего детей своих пуще глаза. Диону были известны некоторые родовые защитники.
Крылатый волк… Да это же сираки, самые грозные воители среди сарматов! Пока еще ни один враг, даже самый сильный и коварный, не достиг их главной крепости Успы, стоящей где-то в глубине степи на реке Ахардее.
Переходя от костра к костру, от одной группы воинов к другой, Дион теперь везде замечал изображение волка. Волк с птичьей головой… Гривастый волк, удивительно похожий на льва… Волк, держащий в пасти козла…
Волк… Везде волк: на шатрах, на утвари, на одежде, на оружии.
Как-то эллин спросил у Навака:
- Зачем у вас на всех вещах волк изображен?
- Волк наш отец, а наша мать - Солнце. Мы происходим от них. Давно это было, тьму годов назад. Великая матерь богов и людей светозарная Папануа обозревала однажды молодую землю. Видела она огромные горы, покрытые непролазными лесами, бурные реки, которые еще никто не переплывал, просторные степи, еще никем не заселенные. Никто не пас скот, не засевал землю. Везде бродили неразумные животные, вместе с ними жили в зарослях дикие люди. Они ели степную траву и ничем не покрывали тело.
А по степи, где живут теперь сираки, бродил одинокий Крылатый Волк, мудрый и скорбный, ибо не с кем ему было на земле обмолвиться ласковым словом. Ему не хватало подруги. Другие братья, мудрые звери, - а он был старшим, среди них - давно обзавелись женами из своих же родов, и только Волк хотел найти себе жену, какой ни у кого никогда не было. В поисках жены он перелетал из одного края земли в другой и всюду натыкался на голых людей, самки которых вызывали в нем отвращение.
Сжалилась Великая Богиня над Крылатым Волком, послала на землю дочь свою Солнце, и стали они с Волком мужем и женой. Дети их были нашими предками, и мудрый Волк научил их растить скот, носить одежду и ковать оружие для защиты от зверей и диких людей. Мать Солнце подарила сиракам огонь.
Великая Папануа отозвала затем на небо наших благословенных родителей, наказав Солнцу ежедневно пролетать над Степью, наблюдать, как живут ее дети, вовремя приходить им, на помощь: обогревать их, когда холодно, посылать дождь, когда засуха, очищать небо от туч, когда сираки пожелают увидеть мать свою Солнце.
В женщинах нашего племени течет кровь Солнца. Ты не знаешь, эллин, как горячи их объятия, но разве не чувствуешь ты, как глаза их обжигают тебя дивным солнечным светом? Мужчины наши рождены дочерьми Солнца, а Крылатый Волк наделил их мудростью, подарил им свою отвагу и дерзость. Тот, в ком есть хоть капля солнечной крови, не может стать ни трусом, ни предателем. И рабству он предпочтет смерть.
Покидая землю, Крылатый Волк выбрал наследника из своих детей, обещая ему покровительство. Другим приказал выбрать себе покровителя из его братьев, мудрых зверей. Роды славного племени сираков с тех пор называются по именам покровителей, а царствовать над ними может только женщина из рода Крылатого Волка…
Никто не обращал внимания на Диона. Незаметно для себя он углубился в заросли травы, доходившей до плеч. Он уже пересек остров и находился в той стороне, где не было видно ни одного варвара. Хотелось побыть одному…
Из задумчивости его вывел легкий шорох травы. Дион поднял глаза и замер. Его окружали Восемь рослых молчаливых воинов. Даже сквозь ткань грубого плаща он ощущал холодок острых копий, приставленных к его телу.
"Это все! - мелькнула на миг мысль. - Песчаная струйка времени моей жизни оборвалась". Тем не менее на лице его не дрогнул ни один мускул, взгляд, устремленный на стражей, оставался спокойным - многолетняя привычка воина, каждый день смотрящего в лицо смерти.
Так продолжалось несколько мгновений. Вдруг Дион почувствовал, что за спиной копий больше нет. Но нажим на грудь усилился, причиняя боль. Ему ничего не оставалось делать, как повернуться и идти по тропинке, протоптанной им самим.
Весь обратный путь они проделали в молчании. Дион даже стал сомневаться, есть ли у его стражей языки. Воины остановились перед большим шатром, на котором был вышит Крылатый Волк. По их лицам эллин понял, что они чего-то ждут.
Откинулся полог, и из шатра вышел человек, одетый по-иному, чем сираки. Высокого роста, широкий в плечах, мускулистый - в нем сразу угадывался воин крепкой закалки. Длинные ноги, в голени слегка выгнутые, выдавали в нем наездника от рождения. Он в нетерпении качнулся на носках, сдвинул на затылок красную шапку. Подскочившие сираки подали ему оружие, и он отошел к группе воинов, одетых в одинаковые одежды. Они обменялись несколькими отрывистыми фразами, произнесенными вполголоса, и в сопровождении двух сираков направились к зарослям камыша.
Дион в изумлении смотрел на неизвестных воинов. Но не их снаряжение поразило его. На круглых щитах, сплетенных из тростника и искусно обтянутых кожей, эллин успел разглядеть изображение черепахи. А черепаха была покровительницей меотского племени дандаридов. Значит, перед ним только что прошли сородичи его матери? Но дандариды давно откочевали к устью Антикита, где вступили в союз с племенем Радамсида-меотийца…
Диона ввели в большой шатер. У дальней стенки на розовых подушках, расшитых золотом, неподвижно сидела крупная пожилая женщина в боевой одежде сиракского воина. Ее седые брови, словно пучки жесткой травы, топорщились в разные стороны. Волосы, выбившиеся из-под шлема, были зелеными, как у наяды. Лицо сохраняло мрачное выражение.
Она слегка скосила глаза влево, и стражи исчезли. Лицо женщины-воина стало добрее. Она устремила взгляд на Диона и заговорила приятным вибрирующим голосом на эллинском языке:
- Приветствую тебя, достославный Дион, в моем стане. Рада видеть тебя в добром здравии. Я Томирия, царица Сиракская.
Эллин опустился на колени - он знал обычаи варваров.
- Я твой раб, царица!
- Ты мой гость. Встань. Клянусь Волком, воину не подобает стоять на коленях!
- Я твой пленник, - возразил Дион.
- Ты наш друг, - ответила повелительница сираков.
- Чем я обязан такой чести?
- Слушай, эллин, мы хвалим коня за силу и резвость, а не за сбрую, стрелу за быстроту полета, а не за красочность оперения, птицу за сильные крылья, а человека за хладнокровие, с каким он смотрит на копье, приставленное к его груди. Трусов мы презираем, мужественный - нам друг.
Эллин молчал, обдумывая слова царицы. Томирия пытливо всматривалась в него. Наконец Дион тихо проговорил:
- Коли я свободен, отпусти меня, царица.
- И куда же пойдешь ты?
- Будет на то воля богов, пойду к аргиппеям - белоконным всадникам. Живут они без карающей палки. Их добродетель сильна настолько, что соседи не нападают на них и даже обращаются к ним за разрешением споров. Мир царит в окрестных землях. И изгнанников они принимают, как родных сынов.
Глаза Томирии вдруг хитро прищурились, выдавая какую-то затаенную мысль, по лицу побежали темные морщинки.
- А что если ты вернешься в город? У меня достаточно воинов, чтобы справиться с боспорским гарнизоном. Твои сторонники откроют нам ворота. И ты снова станешь эллинархом.
Глаза царицы жгли Диона: то ли ей не терпелось узнать, о чем думает он, то ли она уже видела сираков, грабящих дома богатых купцов, волокущих за волосы эллинок по тесным улицам города.
Дион отшатнулся. Так вот как оборачивается ласка царицы варваров! Да, хватка у нее волчья, нечего сказать.
- Ты знаешь мою судьбу, царица. Так знай же еще, что никогда я не приведу в родной город врагов, как бы ни велика была обида, нанесенная мне согражданами. Никогда не куплю я власть и довольство ценой измены!
Томирия рассмеялась:
- Мы тоже не прощаем измены, эллин. Я испытывала тебя… (- но город, в общем, не помешал бы. - germiones_muzh.)
Огонек гнева погас в глазах Диона. Сникнув, совсем тихо он попросил еще раз:
- Отпусти меня, женщина. Зачем я тебе?
- Не спеши, Дион. Подумай над тем, что я тебе скажу. - В голос царицы вкралась грусть, столь не подходящая ее воинственной осанке. - Аргиппеи - скифы, негреки, варвары. Как же вы, эллины, можете считать их благородными, если все добродетели оставили за собой? И почему вы думаете, что другие, негреки, менее благородны, чем аргиппеи, чем вы сами? Вспомни свою судьбу. В твоих согражданах я не нашла благородства.
Слушай, Дион, подумай над тем, что я говорю. Тебя нам послали сами боги - наша светозарная Папануа и ваш Зевс-громовержец. Ведь он не хотел твоей гибели, покарай меня Волк! Сейчас мои гонцы снимают засады со всех плавней. Потом мы попросим у нашей матери Солнца прощения за наши неправедные деяния с вашими кораблями. Если ты уйдешь, я вновь буду ждать, пока боги пошлют мне удачу. Ты же можешь покинуть нас, ты свободен.
Слушай меня, эллин! У меня есть дочь, ей я передам племя. Наставники следят, чтобы тело ее было красивым и сильным, с пяти лет приучают ее к верховой езде, к обращению с оружием. Сейчас ей двенадцать. Но я хочу, чтобы и ты, Дион, был воспитателем Зарины. Ты, прославленный стратег Танаиса! Эта мысль родилась у меня уже здесь, в плавнях, когда я узнала от лазутчиков о судилище над тобой, Я приказала помешать Дону унести твою ладью смерти в море, и ради этого дети Волка обнюхивали все закоулки речного устья. Подумай, Дион, над тем, что я сказала тебе…
- Я к услугам твоим, царица! - вырвалось у Диона. - Только позволь мне вернуться на тот берег. Под стеной крепости я закопал мой меч "Дар Арея". Без него мне не будет удачи.
- За мечом я тебя отпускаю. Пусть Навак сопроводит тебя…

ВЛАДИМИР ПОТАПОВ «ПЫЛАЮЩИЕ АЛТАРИ»