October 6th, 2017

КРАБАТ. IX серия

КАК ПОДМАСТЕРЬЯ С МЕЛЬНИЦЫ БЫКА ПРОДАВАЛИ
время от времени Мастер посылал подмастерьев по двое, по трое в окрестные деревни, чтобы они там испробовали свое колдовское умение.
Как-то утром Тонда подошел к Крабату.
– Сегодня мы с Андрушем идем в Витихенау на рынок. Если хочешь, пойдем с нами. Мастер согласен.
– Что ж! Это получше, чем работа на мельнице!
Шли лесом. Был солнечный июльский день. Где-то в вышине трещали сойки, трудился дятел. Пчелы и шмели с деловитым жужжанием обрабатывали малиновые кусты.
Лица у всех праздничные, светлые. Андруш, тот всегда весел, как птица, но уж чтоб Тонда радостно насвистывал – это редкость! И конечно, не одна погода тому причиной.
Тонда все время весело пощелкивает кнутом.
– У тебя такой вид, будто ты уже ведешь его домой! – рассмеялся Крабат.
– Кого?
– Да быка! Мы ведь в Витихенау быка купим?
– Наоборот!
– Му-му-у, – раздалось вдруг за спиной Крабата.
Обернувшись, он увидел вместо Андруша тучного, гладкого рыжего быка. Бык глядел на него вполне дружелюбно. Крабат протер глаза. Тонда вдруг тоже исчез, на его месте стоял старый крестьянин-сорб в лаптях, в холщовых портах и рубахе. Подпоясан веревкой, в руках – засаленная шапка, отороченная облезлым мехом.
Кто-то похлопал Крабата по плечу. Крабат обернулся.
А вот и Андруш.
– Где ты был, Андруш? А где же тот бык?
– Му-му-у, – ответил Андруш.
– А Тонда?
Но и тот вдруг принял обычный вид – мужичок исчез.
– Ах, вон оно что!
– То-то и оно! – сказал Тонда. – Уж мы с Андрушем устроим на рынке потеху!
– Ты хочешь его продать?
– Этого хочет Мастер.
– А если его зарежут?
– Не бойся. Продадим Андруша, а веревку, на которой его привели, оставим себе. Тогда он сможет опять обернуться человеком или уж кем захочет.
– А если отдадим с веревкой?
– Только посмейте! – испугался Андруш. – Тогда мне придется остаток дней своих быть быком, жевать солому и сено. Б-р-р! Не забудьте про это!

Много шуму наделал рыжий бык на рынке в Витихенау. Торговцы скотом тут же окружили его. Крестьяне, уже успевшие продать своих свиней и овец, протискивались сквозь толпу. Не каждый день встретишь такого отменного быка! Надо не упустить, а то уведут из-под носа!
– Сколько за вашего красавца?
Торговцы напирали со всех сторон, кричали, надрывались. Мясник Густав Краузе из Хойерсверды давал за Андруша пятнадцать гульденов. Кривой Лойшнер из Кенигсброка – шестнадцать.
Тонда лишь головой покачал:
– Маловато!
– Маловато? С ума, что ль, спятил? За дураков принимаешь?
– Дураки ли, нет ли – господам виднее!
– Ладно, – буркнул Краузе. – Даю восемнадцать!
– Да нет уж, лучше себе оставлю.
Не отдал и за девятнадцать, и за двадцать.
– Ну и оставайся при своем быке! – орал Густав Краузе, а Лойшнер постучал кулаком себе по лбу.
– Я еще не спятил! Разорить меня вздумал? Даю двадцать два – это мое последнее слово!
Казалось, торг зашел в тупик. Но тут сквозь толпу пробрался, отдуваясь, как морж, какой-то толстяк. Лицо его с выпученными глазами блестело от пота. Одет он был в зеленую куртку с серебряными пуговицами. На бархатном красном жилете – массивная золотая цепочка, на поясе – туго набитый кошель. Самый богатый в округе торговец скотом, по прозвищу Бычий Бляшке, собственной персоной!
Он отпихнул Лойшнера и Густава и рявкнул:
– Черт подери! И как у такого тощего мужика вырос такой роскошный бык! Беру за двадцать пять!
Тонда почесал за ухом.
– Маловато, господин.
– Маловато? Ну, знаешь ли!
Бляшке вытащил серебряную табакерку, щелчком открыл крышку, протянул Тонде. Дав понюхать старому сорбу, понюхал сам.
– Апчхи! Значит, правда!
– Будьте здоровы!
Бычий Бляшке оглушительно высморкался в огромный клетчатый платок.
– Двадцать семь, черт бы тебя подрал, и дело с концом!
– Маловато, господин! Бляшке побагровел.
– За кого ты меня принимаешь? Двадцать семь за твою скотину, и ни полушкой больше! Не будь я Бычий Бляшке из Каменца!
– Тридцать, господин. Тридцать – и он ваш.
– Грабеж среди бела дня! Ты меня по миру пустишь! – Бляшке вращал глазами, размахивал руками. – Сердца у тебя нет! Что тебе до несчастного торговца! Одумайся, старик! Отдай за двадцать восемь!
Тонда был неумолим.
– Тридцать – и баста! Бык – просто чудо! Не отдам за бесценок. Знали бы вы, как мне тяжело с ним расставаться. Будто собственного сына продаю!
Бычий Бляшке понял, что старик не уступит. Только зря время проведешь. Да и уж больно хорош бык!
– Так и быть, согласен! Я сегодня добрый! Позволяю обвести себя вокруг пальца! Не могу не потрафить бедному человеку! По рукам!
– По рукам!
Тонда снял шапку.
– Клади сюда, господин!
Бляшке отсчитал тридцать гульденов.
– Следил?
– Следил!
– Ну так давай сюда своего дорогого сынка! Бляшке взялся за веревку и хотел было увести Андруша. Тонда тронул его за рукав.
– Ну что еще? – проворчал толстяк.
– Да так, пустяк! – Крестьянин казался смущенным. – Будьте так добры, господин, оставьте мне веревку. Такая бы мне радость...
– Веревку?
– На память. Знали б вы, господин Бляшке, каково мне с ним расставаться! Пусть хоть веревка от него останется... А я вам другую дам.
Тонда развязал подпояску. Бляшке, усмехаясь, наблюдал, как старик меняет веревки, потом увел Андруша. Зайдя за угол, довольно ухмыльнулся. Он явно выгадал! Цена по здешним понятиям умеренная. А вот в Дрездене нетрудно будет продать красавца быка втридорога!

На опушке Тонда с Крабатом легли на траву, поджидая Андруша. Теперь можно и подкрепиться. Хорошо, не забыли запастись хлебом и добрым куском сала.
– Ну и молодец ты, Тонда! Поглядел бы со стороны, как ты у толстяка монетку за монеткой вытягивал! «Маловато, господин, маловато...» Вот счастье-то, что вовремя про веревку вспомнил! Я так начисто позабыл...
– Привычка! – улыбнулся Тонда.
Отрезали хлеба и кусок сала для Андруша. Завернули в куртку Крабата. Усталые после долгой дороги, не заметили, как уснули. Спали крепко, пока не разбудило протяжное «Му-у-у!». Перед ними жив, здоров и невредим стоял Андруш в человеческом облике.
– Эй вы, сони, все бы вам спать! Нет ли горбушки хлеба?
– Вот хлеб с салом. Садись, брат, отдохни, поешь. Ну как там Бычий Бляшке?
– Ну, работенка! В такую жару в самый раз быть быком! Особенно с непривычки. Топай да топай по дороге, глотай пыль. Удовольствия мало! Но я не в обиде.
Бляшке вскоре завернул в корчму, к своему куму.
«Гляди-ка! Мой кум из Каменца! Как жизнь? Как дела?»
«Ни шатко ни валко. Умираю от жажды!»
«Ну это в наших силах. Иди в зал, садись за господский стол. Пива у нас хватает, не выпить и за год! Даже тебе не выпить!»
«А как же мой бык? – говорит толстяк. – Вот за тридцать гульденов какого красавца купил!»
«Отведем в хлев, дадим всего вдоволь – и сена, и воды!»
– Понимаешь, мне – вдоволь сена... – Андруш насадил на нож большой кусок сала и отправил в рот. – Ну вот, отвели меня в хлев. Корчмарь зовет прислугу:
«Эй, Катель, позаботься о быке моего кума. Да смотри, чтоб не похудел!»
«А то как же», – бормочет Катель и тут же кидает в ясли охапку свежего сена.
А мне, сказать по правде, бычья жизнь уже осточертела. Ну я и высказал им это недолго думая человечьим голосом: «Сено, говорю, и солому можете жрать сами, а я предпочитаю свинину с капустой да хорошего пивка в придачу!»
– Да ну? – изумился Крабат. – А дальше?
– Дальше? Троица буквально остолбенела. Когда очухалась, завопили как резаные. Я им на прощание помычал, обернулся ласточкой, порх-порх к двери, чивик-чивик – и привет!
– А Бляшке?
– Да пропади он пропадом! – Андруш схватил кнут и в ярости стегнул им по земле. – Как я рад, что опять с вами и такой, как был, – рыжий, конопатый!
– Я тоже рад, – улыбнулся Тонда. – Здорово ты справился! А Крабат сегодня, я думаю, многому научился.
– Еще бы! – отозвался Крабат. – Уж теперь-то я знаю, как забавно и весело колдовать!
– Забавно? – Лицо Тонды стало вдруг серьезным и грустным. – Впрочем, может, ты и прав. Иногда и забавно!..

ОТФРИД ПРОЙСЛЕР

индейский стиль - для дам

чем украшаются индианки? - Самое красивое в их наряде - многослойные многоцветные бусы из меленьких неуловимоприхотливой формы звеньев... - Это раковинки. Нанизывать их в тон индианки учатся с детства; художественный вкус у каждой из них лучше, чем у любого дизайнера. (Если вы неспособны сами - в Перу и Колумбии эти украшения продаются всюду). А для полного счастья на голову можно посадить крохотную обезьянку. Лучше игрунку - их несколько карликовых видов. Родившись, они привыкают держаться за шерстку матери; такчто гнездышко из ваших волос сделают охотно. Одна маленькая девочка недавно прославилась на весь мир, в наводнение продержавшись с обезьянкой по шею в воде двое суток. - Непросто быть индейцем.
- А вы думали: в сказку попали:)?  

РЕНЕ ГОССИНИ

НА ПЕРЕМЕНЕ БУДЕМ ДРАТЬСЯ

— ты все врешь, — сказал я Жоффруа.
— А ну-ка повтори, — сказал Жоффруа.
— Ты все врешь, — повторил я.
— Ах, так? — спросил он.
— Да, так, — ответил я.
Тут прозвенел звонок с перемены.
— Ладно, — сказал Жоффруа (мы в это время строились), — на следующей перемене будем драться.
— Договорились, — ответил я.
Ведь когда нужно драться, я слов на ветер не бросаю. Вот так-то.
— Прекратить разговоры! — крикнул Бульон, наш воспитатель, он очень строгий. (- это не погоняло, а нормальная францусская фамилия, от местности. Произносят скорее: Буйон. – germiones_muzh.)
Начался урок географии. Альцест, он сидит рядом со мной, сказал, что на перемене подержит мою куртку, пока я буду драться с Жоффруа. Еще он посоветовал бить в подбородок, как боксеры по телевизору.
— Ну уж нет, — сказал Эд, он сидит сзади нас. — Бить надо в нос. Ты налетаешь — бац! И победил.
— Думай, когда говоришь, — сказал Руфус, он сидит рядом с Эдом. — Это же Жоффруа, ему просто надо влепить сразу пару затрещин — и все.
— Вот дурак, ты видел когда-нибудь, чтобы боксеры влепляли друг другу затрещины? — спросил Мексан, он сидит недалеко и послал записку Жоакиму, потому что тот хотел знать, о чем спорят, но со своего места ничего не слышал. Плохо только, что записка попала к Аньяну, любимчику учительницы, а он поднял руку и сказал:
— Мадемуазель, я получил записку!
Учительница удивленно посмотрела на Аньяна и велела принести записку ей. Аньян пошел к столу учительницы, очень довольный собой. Она прочла записку и сказала:
— Здесь написано, что двое из вас собираются драться на перемене. Я не знаю и не хочу знать, о ком идет речь. Но я вас предупреждаю, что после перемены расспрошу мсье Дюбона, вашего воспитателя, и строго накажу виновных. Альцест, идите к доске.
Альцест пошел отвечать урок о реках. Только отвечал он не очень хорошо, потому что из рек знал только Сену, она все время петляет, и Нив, в которой купался на каникулах прошлым летом. Все ребята с нетерпением ждали конца урока и спорили между собой. Учительнице даже пришлось постучать линейкой по парте Клотера. А он спал и подумал, что она сердится на него, поэтому встал и сам пошел в угол.
У меня очень испортилось настроение. Ведь если учительница оставит меня после уроков, жди неприятностей дома, и вечером я уж точно не получу шоколадного крема. И вообще, неизвестно, может, учительница захочет исключить меня из школы, тогда будет совсем ужасно. Мама очень расстроится. А папа скажет, что в моем возрасте он был примером для своих маленьких товарищей. И стоило ли ему тратить столько сил, чтобы дать мне прекрасное воспитание, и что я плохо кончу, и в ближайшее время мне нечего даже мечтать о кино. В горле у меня стоял ком. Тут прозвенел звонок с урока. Я посмотрел на Жоффруа и увидел, что он тоже как-то не торопится выходить во двор.
А там нас уже ждали все ребята, и Мексан сказал:
— Пошли в тот конец двора, там будет спокойнее.
Мы с Жоффруа поплелись вслед за остальными, а потом Клотер сказал Аньяну:
— Ну нет! Ты не пойдешь! Ты же наябедничал!
— А я хочу посмотреть, — сказал Аньян и добавил, что если ему не позволят, он пойдет и скажет Бульону. Тогда никто не будет драться, и так нам и надо.
— Да ладно! Пусть посмотрит, — сказал Руфус. — Ведь в конце концов Жоффруа и Никола все равно будут наказаны, поэтому какая разница, когда Аньян скажет учительнице, до или после.
— Наказаны, наказаны! — сказал Жоффруа. — Нас накажут, если мы будем драться. Никола, я тебя в последний раз спрашиваю: — Берешь свои слова обратно?
— Ну уж нет, он ничего назад не берет! — крикнул Альцест.
— Ага, — сказал Мексан.
— Ладно, начнем, — сказал Эд. — Я буду судьей.
— Ты — судьей? — сказал Руфус. — Ну, обхохочешься! Почему ты будешь судьей, а не кто-то другой?
— Ребята, давайте поскорее, — сказал Жоаким. — Не будем же мы из-за этого ругаться. А то перемена кончится.
— Нет уж, простите, — сказал Жоффруа. — Судья — это очень важно. Я, например, не буду драться без хорошего судьи.
— Точно, — сказал я. — Жоффруа правильно говорит.
— Ладно, ладно, — сказал Руфус. — Судьей буду я.
Это уж Эду совсем не понравилось. Он сказал, что Руфус ничего не понимает в боксе. Ведь Руфус думает, что боксеры дают друг другу затрещины.
— Мои затрещины ничуть не хуже твоих ударов в нос, — сказал Руфус — и как даст Эду!
Тут Эд не на шутку разозлился. Я его таким еще никогда не видел. Он начал драться с Руфусом и хотел дать ему в нос, но Руфус все время увертывался. Эд от этого только сильнее злился и кричал, что Руфус — плохой друг.
— Прекратите! Прекратите! — кричал Альцест. — Перемена скоро кончится!
— А ты, толстопузый, лучше помолчи! — крикнул Мексан.
Тогда Альцест попросил меня подержать его рогалик и стал драться с Мексаном. Я очень удивился, ведь обычно Альцест не любит драться, особенно когда ест рогалики. Дело в том, что его мама дает ему какое-то лекарство для похудения, и теперь Альцест не любит, чтобы его называли «толстым» (- тогда ему, конечно, нестоит есть круассанов. – germiones_muzh.). Я смотрел на Альцеста и Мексана и поэтому не понял, почему Жоаким пнул ногой Клотера. Думаю, за то, что Клотер вчера выиграл у Жоакима целую кучу шариков.
Во всяком случае, ребята дрались изо всех сил, и было очень здорово! Я куснул рогалик Альцеста и отломал кусочек для Жоффруа. Тут прибежал Бульон. Он разнял дерущихся и сказал, что это позор и что всех ждет наказание. Потом он пошел звонить на урок.
— Ну вот, — сказал Альцест, — что я говорил? Мы все валяли дурака, а Жоффруа и Никола так и не успели подраться.
Когда Бульон рассказал обо всем учительнице, она очень рассердилась и оставила всех после уроков. Она не наказала только Аньяна, Жоффруа и меня и сказала, чтобы все брали с нас пример, и что все они маленькие дикари.
— Тебе повезло, что перемена кончилась, — сказал мне Жоффруа. — Ведь я правда собирался с тобой подраться.
— Ты все врешь, не смеши меня, — ответил я.
— А ну-ка повтори! — сказал он.
— Ты все врешь, — повторил я.
— Ладно, — сказал Жоффруа. — На следующей перемене будем драться.
— Договорились, — ответил я.
Ведь когда нужно драться, я слов на ветер не бросаю…
(- вообще, хорошие пацаны. Ничего нескажу. – germiones_muzh.)

АЛЬФРЕД ВАН ВОГТ

ЗАЩИТА

в глубинах мертвой планеты шевельнулся древний, усталый механизм. Тусклые электронные лампы засветились; медленно, с натугой заскрипел главный переключатель, меняя свое положение с нейтрального на рабочее.
Зашипел плавящийся металл, когда медный предохранитель разрушился под натиском мощной энергии. Металл напрягся, точно мускул человека от сильного электрического разряда. Клеммы тут же расплавились в огне и предохранитель с глухим звуком упал на пыльный пол.
Но перед этим сдвинулось колесо.
Многовековая тишина нарушилась. Колесо лениво закрутилось на скользкой прослойке смазки, которая — законсервированной — сохранялась миллион лет. Колесо совершило три оборота, а потом его основание развалилось на куски. Бесформенная масса, в которую превратилось колесо, ударилась о стену и обратилась в пыль, теперь уже совершенно бесполезную.
Но до этого колесо провернуло вал, открывший микроскопическое отверстие на дне уранового реактора. В мгновение ока началась цепная реакция. То, что было твердым металлом, перешло в жидкое состояние. Пылающая масса устремилась по каналу в специальную камеру. Там она закипела, забурлила, заклокотала. Разогрела холодные, изолированные стенки — и потек ток. Импульсы тока тихо разбегались по пещерам мертвого мира.
Во всех помещениях, образующих систему подземных фортов, послышались команды, хрипло отдаваемые мегафонами, на языке забытом настолько давно, что даже эхо перевирало их смысл. В тысяче мест тишину нарушили голоса из невообразимо далекого прошлого, они ждали ответа и, не дождавшись его, сочли равнодушное молчание за согласие.
И поэтому в тысячах помещений переключатели замкнули контуры, завращались колеса, в специальные камеры потек уран. Когда процесс окончательно завершился, наступила пауза. Электронные системы обменивались вопросами без слов.
Локатор определил цель.
— Туда? — тотчас спросила электронная система. — Оттуда?
Локатор сохранял неподвижность.
Выждав положенное время, система включила реле.
— Туда, — подтвердила она тысячам ожидающих электронных помощников. — Приближающийся обект несомненно появился оттуда.
Тысячи рецепторов сохраняли спокойствие.
— Готовность? — последовал вопрос.
В помещениях механизмов за камерами с кипящим ураном индикаторы лаконично подтвердили готовность.
Ответом была краткая, окончательная команда:
— Огонь!

В пятистах километрах над поверхностью Питерс, бледный и взволнованный, обратился к Грейсону:
— Что это было?
— Где? Я ничего не заметил.
— Могу поклясться, я видел там вспышки огня. Столько, что и не сосчитать. Потом мне показалось, как что-то пролетело мимо нас в темноте.
Грейсон понимающе покачал головой.
— Похоже, у тебя нервишки расшалились, приятель. Все-таки первая попытка высадиться на Марсе — вот и переволновался. Расслабься, дружище. Мы уже почти на месте.
— Но, клянусь…
— Чепуха!

Далеко-далеко от них Земля содрогнулась, когда непрерывная череда взрывов тысячи суператомных бомб покрыла ее поверхность ядерными грибами.
Мгла мгновенно окутала всю стратосферу, скрывая подробности катастрофы от взора звезд.