August 20th, 2017

ЗОВ РАЗУМА?

— да это вовсе не касатка, а какой-то большой дельфин! — закричал, как только прошло первое замешательство, доктор Ричард Лос, известный исследователь животного мира Антарктики. — Скорее в воду, Дэвид! И попробуй погладить дельфина по боку, не бойся, они не нападают на человека! Скорее в воду!
Оторопевший Дэвид не раздумывая нырнул, и только цепочка мелких пузырьков пробежала в том месте, где только что стоял человек. Привыкший к шуму и крику, Ле-Птони меланхолично смотрел на это сумасшествие: как только он убедился, что дельфина нет рядом, он перестал кого-либо бояться. Вероятно, и Ле-Птони тоже решил, что Гук — это какая-нибудь особенная касатка, которая вот-вот может его укусить.
А Гуку, спокойно плававшему подо льдом недалеко от полыньи, было над чем задуматься. Во-первых, Ле-Птони совершенно не боялся этих людей, да и они его, кажется, не трогали и не боялись. Во-вторых, было не похоже, чтобы все эти существа, находившиеся на льду у полыньи, занимались охотой или вообще добывали что-либо для пищи. Скорее всего, они тратили свое время для каких-то других занятий. А следовательно, может быть, они относятся к разумным? Гук хорошо знал, что только разумные существа настолько высоко стоят над окружающим миром, что могут не тратить всё свое время на защиту от хищников и поиски пищи.
Дэвид, пуская аквалангом пузыри, медленно приближался к Гуку. Гук решил, что представился хороший случай узнать, насколько разумно это существо. Прежде всего, понимает ли оно интернациональный призыв?
— Кто ты, друг? И нужна ли тебе моя помощь? — полетел навстречу Дэвиду знакомый нам сигнал.
В ушах Дэвида раздался лёгкий треск, и этот же треск, многократно усиленный приборами, раздался в динамике над полыньёй. Дэвид, конечно, не понял ни слова, но, увидев, что дельфин что-то пропищал, он сделал приглашающий знак рукой и замер на месте.
«Так, — подумал Гук, — это существо явно отреагировало на мой сигнал, не поняв его смысла. И оно слишком громко булькает, тоже без ясного смысла, это как урчание в животе усатого кита».
— Я дельфин Гук из рода Эрр! — решил продолжить свой монолог Гук, хотя теперь уже был уверен, что ответа от этого существа в жёлтой шкуре он не получит. Никаких ответных звуков действительно не последовало, но Гук увидел нечто другое, прямо-таки ошеломившее его. На голове этого человека вспыхнул сильный свет. Вспыхнул и погас. Через какое-то время снова вспыхнул, погас и вспыхнул. Пролетело, казалось, очень много времени, и снова вспыхнул свет, погас, вспыхнул, погас, вспыхнул, погас, вспыхнул… четыре вспышки. Потянулись мгновения, заполненные нетерпеливым ожиданием. Гук весь внутренне напрягся, стараясь не пропустить начало следующей серии вспышек. Если их будет… Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь! Да, их было восемь!! Один—два—четыре—восемь! Сомнений быть не могло: перед Гуком было разумное существо.
Забыв всякую осторожность, он решительно приблизился к этому жёлтому страшилищу. Прямо на Гука сквозь прозрачное стекло круглой маски смотрели два больших внимательных глаза, концы длинных передних конечностей расщеплялись на пять небольших подвижных отростков, и передние и задние конечности легко складывались пополам и направлялись в разные стороны… Гук почти вплотную приблизился к человеку, и тот мягким движением опустил свою руку на его бок. Гук весь напрягся и хотел отплыть в сторону, но почему-то замедлил движение: прикосновение этой странной, мягкой и тёплой, конечности к коже было удивительно приятным. Оно было мягче, чем прикосновение плавника мамы Зит, которое так любил Гук, когда он жил в стаде Зит. А человек гладил его снова и снова по спине, по боку, по нежному грудному плавнику. Гук совершенно растерялся от нахлынувших воспоминаний. Опасности не было никакой, и уже давно он не испытывал ничего похожего на это удивительное поглаживание.
Но вот человек слегка отодвинулся от Гука и направился к полынье, как бы приглашая за собой и Гука. Гук направился следом…
В последний раз Гук набирал воздух, вынырнув в полынье, и порядком испугался, увидев людей. Теперь, промешкавшись внизу с этим странным разумным существом с огнём на лбу, Гук пропустил возможность доплыть до другой полыньи и спокойно вдохнуть. Воздух подходил к концу, и надо было выныривать. Что-то подсказывало Гуку, что не стоит бояться этих людей. Да и кроме этого, его ум говорил, что существа, которые кажутся разумными, не могут сделать ничего плохого другому разумному существу. (- ! – germiones_muzh.) С этими мыслями Гук медленно приближался к входу в полынью. Оттуда, как и прошлый раз, падал яркий сноп желтоватого света, глубоко уходил вниз, освещая по пути пасмурную синеватую мглу и превращая её в зеленоватое рассеивающееся облако.
Жёлтый человек с широкими мягкими лапами, смешно перебирая ими вверх-вниз, довольно быстро двигался. Время от времени на Гука посматривали сквозь маску внимательные глаза, а одна из передних конечностей смешно дергалась, как бы приглашая следовать дальше.
Человек юркнул в отверстие полыньи и тихонько поплыл вверх. Помедлив, Гук сделал то же. Свет усиливался, становился ярче, и Гук почувствовал, что вода стала чуть теплее. Вот и поверхность. Выпустив отработанный воздух и вдохнув свежий, Гук внимательно рассматривал окружающее. Да, эти существа походили на тех, что тогда так здорово обманули его, когда он встретился с Моби Диком. Правда, здесь они были какие-то толстые и нескладные, но головы были точно такие же, с двумя неглубокими глазницами и большими глазами, смотрящими вперёд. Челюсти Гук сразу не заметил, такие они были маленькие и короткие сравнительно с длинными челюстями и большим ртом большинства подводных жителей.
Гук почувствовал вновь прикосновение к своему боку мягкой и тёплой конечности жёлтого человека, за которым он приплыл сюда. Приятное поглаживание успокаивало, но очень мешало думать. (- . – germiones_muzh.)
«Что же такое происходит? Он, образованный дельфин, знающий и понимающий всё на свете (или почти всё, — самокритично перебил свои мысли Гук), подчиняется каким-то членистым существам! Пусть-ка они докажут сначала своё отношение к разумному миру! Как? Ну хотя бы пусть ответят вот на это».
И Гук, встав почти вертикально в полынье, снова в который раз за сегодняшний день, воскликнул:
— Я дельфин Гук из рода Эрр! Кто ты, друг, и нужна ли тебе моя помощь?
При этом Гук чуть раскрыл свои длинные челюсти и повернулся в сторону сначала того страшилища, которое до сих пор находилось в воде и гладило его бок, потом медленно обвёл головой вокруг полыньи. При первых же его звуках, а может быть увидев раскрытую челюсть, сидящий в воде человек испуганно отпрянул от Гука и, схватившись за какой-то трос, лежавший на льду, моментально выскочил из полыньи. Другие двое людей внимательно приглядывались к Гуку, в углу палатки на столике поскрипывали какие-то вертящиеся диски, связанные тонкой лентой.
«Верно, они немые», — подумал Гук, так и не получив ответа на свой сигнал.
— Кажется, он что-то сейчас сказал, — возбуждённо прошептал тот, которого звали доктором Лосом. — Как жалко, что наши уши не улавливают ультразвук! А что, если…
Повернувшись к магнитофону (а это именно он стоял на столике — большой современный магнитофон, на котором они записывали звуки, которые издавал Ле-Птони, и вообще он служил в палатке вместо записной книжки, всегда готовый к употреблению), доктор Лос быстро переключил что-то — лента метнулась в обратную сторону, и барабаны закрутились в противоположном направлении. Повинуясь лёгкому движению пальцев, опустился другой клавиш на передней стенке ящичка и вдруг…
— Да это вовсе не касатка, а какой-то большой дельфин! — раздался голос. — Скорее в воду, Дэвид! И попробуй погладить дельфина по боку, не бойся, они не нападают на человека! Скорее в воду!
Послышалось шуршание, треск, наступила тишина, и из ящичка вдруг отчётливо разнеслось:
— Кто ты, друг? И нужна ли тебе моя помощь? — зазвучал сильно искаженный, какой-то приглушенный и хриплый голос Гука.
Гук сначала даже не узнал этот странный голос и вздрогнул от неожиданности, услышав наконец-то интернациональный разумный сигнал. А из шипящего ящичка между тем неслось дальше:
— Я дельфин Гук из рода Эрр!
И тут только Гук наконец понял всё: эти существа не могли с ним говорить, говорил он сам, эти слова он сказал всего несколько минут назад при встрече жёлтого существа под водой. Ему возвращали эхом его собственные слова!
«Они сумели вернуть мои слова, но не могут ничего сказать сами! — догадался неожиданно Гук. — Они глупее, чем тюлени, которые хоть немного понимают и откликаются на сигналы тревоги и выражения радости».
И как бы в ответ на его мысли в другой стороне проруби зашевелился наконец оправившийся от испуга Ле-Птони. Широко разевая пасть и смешно поводя вытаращенными глазами из стороны в сторону, он издал странный звук, похожий и на лай и на треск одновременно. По крайней мере именно так его услышали люди в палатке. Но для Гука этот лай был полон смысла.
— Уходи отсюда! Это мой дом! Буду кусаться и драться! — разобрал Гук в этом наборе звуков.
Однако Ле-Птони не спешил выполнить свое грозное обещание, и Гук это понял. Понял он и то, что Ле-Птони боится его.
— Не бойся! Не бойся! — дважды повторил Гук, обращаясь к Ле-Птони, и стал внимательно прислушиваться к звукам, которые долетали из магнитофона.
Однако магнитофон замолк, но зато внимание Гука привлёк тот человек, которого звали доктором Лосом. Быстро двигая передними конечностями, губами и глазами — никогда прежде Гук не видел такого подвижного лица, — он издавал какие-то плавные низкие звуки, которые Гук не мог сложить ни в какую членораздельную речь. Именно бесформенным звуковым шумом воспринял Гук пламенную речь доктора Лоса…
Через час, уже отплыв на порядочное расстояние от странной полыньи, Гук снова и снова мысленно возвращался к прошедшим событиям, старался вспомнить всё, что он знал о людях, живущих у поверхности моря. Но на память ему приходили только какие-то бессвязные отрывки рассказов и уроков детства, которые ему одному без запаса знаний, что хранятся в головах всего стада, просто нельзя никак было понять.
«Странные существа, — думал Гук, — ужасно нелепые на вид со своими длинными конечностями и такие неуклюжие в воде. И как ловко они смогли запомнить и подражать моим словам!» В мозгу Гука, как на хорошем фотографическом снимке, запечатлелось всё, что он видел в палатке. Запечатлелось так же, как запечатлевалось множество событий до этого — накрепко, надёжно и лежало безмолвным грузом, до тех пор пока другие связи, которые будут возникать, не сольются с этими впечатлениями, не разбудят их, не осветят их каким-то смыслом…
А на берегу Антарктиды, в маленьком домике с толстыми стенами и без окошек, в уютном кресле сидел теперь совсем не толстый, без меховой одежды, доктор Лос и быстро писал в рабочем дневнике:
«…Этот дельфин несомненно что-то говорил нам. Удивительно и то, что он, вероятно, как-то понимает нашего прирученного тюленя. И если он поднялся к проруби после сигналов светом Дэвида, то неужели же у него есть разум? Надо обязательно сохранить запись нашего разговора и попробовать её изучить как следует…»

ТУР ТРУНКАТОВ «ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГУКА»

(no subject)

если тетка отрастит усы, она станет дядей. (тамильская поговорка)
- а в Европе нет:) Правда, Кончита?

(no subject)

свою простоквашу кто кислой назовет? (бенгальская поговорка)
- ну да. Никто.

ДЕЙМОН РАНЬОН

ПРОФЕССОР ИДЕТ ДОМОЙ

однажды гуляем мы с Профессором по Бродвею перед рестораном Минди, болтаем о том о сем, как вдруг навстречу шагает рыжая куклёшка в каком-то рванье и предлагает яблоки по пять центов за штуку. Профессор выхватывает у нее из корзины яблоко — он у нас большой любитель яблок — и сует ей пятидолларовую банкноту.
А рыжая куклёшка, ей уж, поди, за тридцать перевалило, настоящая такая страшилка, недоверчиво косится на профессорову пятерку и говорит что-то вроде того:
— У меня сдачи с таких денег нет, — говорит. — Сейчас пойду разменяю.
— Не надо сдачи, — отвечает Профессор, откусывая чуть не пол-яблока, и берет меня под руку, чтобы дальше идти.
А рыжая куклёшка все смотрит на Профессора, и на глазах у нее ни с того ни с сего навертываются огромные слезы.
— О, благодарю вас, сэр! Благодарю вас, благодарю, — лепечет она. — Храни вас Господь.
А потом спешит вверх по улице, закрыв лицо руками, и плечи у нее вздрагивают, а Профессор удивленно оборачивается и смотрит ей вслед, пока она не исчезает из виду.
— Черт возьми! — говорит он. — Вчера я дал Дорис Клэр десять кусков, и хоть бы хны, а эта куколка из-за фунтовой бумажки так разволновалась.
— Может, — говорю я, — этот фунт нужен яблочной куклёшке гораздо больше, чем твоей Дорис десять тысяч.
— Конечно, — говорит Профессор. — Но ведь и Дорис дает мне взамен больше, чем яблоко и хранящего Господа. Дорис-то меня любит. А по моим прикидкам, не родился еще тот малый, который платил бы за любовь больше меня.
— По моим тоже, — отвечаю я, и, вероятно, мы оба прикидываем правильно. Даже по самому грубому подсчету за год Профессор укладывается в триста кусков — экономненькое веденьеце любовного бизнеса — хотя, у Профессора целых три куколки, помимо вечно любящей жены — это известно всем и каждому.
Иногда его даже называют Профессором любовных наук, но только за глаза, так как Профессору приятно думать, что его любовные похождения для всех, кроме пары-тройки друзей — великая тайна, но я знаю только одного малого в нашем городе, который не в курсе похождений Профессора, да и то лишь потому, что бедняга глух, слеп и нем от рождения.
Как-то раз я прочел сказку о малом по имени царь Соломон. Он жил в стародавние времена, и было у него сразу тысяча куколок — размах, что надо, но могу гарантировать: все соломоновы куколки вместе взятые не обходились так дорого, как любая профессорова.
Одни только накладные расходы на Дорис Клэр свели бы с ума среднего американца, а Дорис еще довольно бережливая по сравнению с Синтией Хэррис и Бобби Бэкер.
Кроме того имеется вечно любящая жена Шарлотта, она помешалась на высшем свете и желает безостановочно выглядеть настоящей леди, а для этого ей во все времена года нужны башли и нехилые. Слышу однажды, Профессор рассказывает Бобби Бэкер, как его вечно любящая жена все время чем-то хворает. На самом деле у Шарлотты ничего серьезного, и пара новеньких побрякушек всегда поможет ей избавиться от недуга, хотя, конечно, точно так же обстоят дела с любой куколкой в нашем мире, которая слегка прихворнет.
Если бы какой-нибудь малый слонялся по Бродвею столько, сколько Профессор, он бы наверняка подцепил пару-тройку куколок, однако, обычному малому удается подцепить только одну куколку за раз, а когда она его бросает, как все бродвейские куколки, он находит другую, и так далее, и так далее, пока ему не стукнет лет сто, а тогда уж не до куколок, правда, я знаю малых, которым и этот возраст не помеха.
Но уж если Профессор подцепит куколку, то не расстается с ней, и она от него не удирает. И хотя любому другому она бы давно уже осточертела, Профессору такая жизнь нравится — ведь он воображает, будто имеет огромную притягательную силу.
— Они не виноваты, что влюбляются в меня, — говорит как-то Профессор. — И я ни за что на свете не причиню им страданий.
Мне, конечно, смешно — такой остряк, как Профессор, и вдруг выражается таким высокопарным языком, но может, он и в самом деле верит в свои слова, ведь во все времена года он о себе самого лучшего мнения. Однако другие малые утверждают, что Профессор — эгоист, и только поэтому не отпускает своих куколок, хотя лично я не позаимствовал бы у Профессора ни одной — кроме, разве что, Бобби Бэкер — даже если Профессор давал бы за них приданое наличными.
Но как бы то ни было, он не расстается со своими куколками и вдобавок тратит на них уйму денег — покупает им автомобили, меха, бриллианты и роскошные дома, самое главное, роскошные дома. Как-то раз я посоветовал Профессору в целях экономии снять один дом и запихнуть в него всех куколок — пусть живут большой счастливой семьей, какой смысл разбрасывать их по городу, но Профессору моя идея не нравится.
— Во-первых, — говорит он, — они не знают друг о друге, только Дорис, Синтия и Бобби знают о Шарлотте, а она о них нет. И каждая думает, что она у меня единственная. А если я загоню их в одно место, они будут ревновать меня друг к другу. И вообще, — говорит Профессор, — такая расстановка аморальна и противозаконна. Лучше я буду держать их в разных местах. Сам подумай, сколько у меня домов, если я вдруг захочу пойти домой. И верно, — добавляет Профессор, — домов у меня больше, чем у любого бродвейского малого.
Все это так, но зачем Профессору столько домов, не понятно — он так редко туда ходит — ведь если сидеть дома, считает Профессор, обязательно пропустишь самое интересное. И вообще Профессор почти никуда не ходит. Никогда не показывается на людях со своими куколками, разве что, раза два в год с вечно любящей женой Шарлоттой, а в последнее время даже с ней не показывается — это, видите ли, не нравится личным друзьям Дорис Клэр.
Профессор женился на Шарлотте задолго до того, как стал крупнейшим владельцем игорных домов на Востоке (- Нью-Йорка. – germiones_muzh.) и трижды миллионером, но сидеть дома и пережевывать с женой всякую чушь, как другие мужья, он никогда не любил. К тому же вначале ему приходилось жить в дальнем районе для бедных, куда очень неудобно добираться, и в конце концов он вовсе отвык туда ходить.
Шарлотта тоже оказалась не из тех куколок, которые могут высидеть дома, разглядывая картины на стенах, больше двух лет, тем паче, что картины на стенах ее дома изображают исключительно пасущихся коров и занесенные снегом дома, поэтому и Шарлотта не ходит домой без дела. У нее свои друзья, и она вполне счастлива, особенно с тех пор, как Профессор разбогател и стал бесперебойно снабжать ее деньгами.
Да, вот еще что я хотел сказать о Профессоре и его куколках: Профессор никогда не цепляет страшилку. Глаз у него наметан, даже вечно любящая жена Шарлотта и та не страшилка, хотя уже не так молода, как прежде. А Дорис Клэр в свое время была одной из самых известных красавиц варьете Зигфельда, а так как ее время еще не стало вчерашним днем, не говоря уже о позавчерашнем, выглядит она отлично. Ей не дашь больше тридцати трех, если заранее скостить пару лет, она очень привлекательна и остается блондинкой несмотря ни на что.
Вообще-то, Профессору все равно, блондинки его куколки или брюнетки: у Синтии Хэррис волосы чернее, чем волчья душа, а Бобби Бэкер — светлая шатенка, так что ее можно назвать промежуточной. Синтия Хэррис появилась на сцене гораздо позже Дорис и выступала в варьете Кэррола. Говорят, она впервые приехала в Нью-Йорк как участница конкурса красоты и победила бы — зуб даю — если бы другая мисс не подмигнула бы одному из членов жюри.
Конечно, Синтия и сама не преминула подмигнуть члену жюри, но он оказался всего-навсего журналистишкой, не имеющим в конкурсе права голоса.
Тут мистер Кэррол жалеет Синтию и берет ее к себе в варьете, где ей разрешается разгуливать нагишом. Там-то ее и замечает Профессор, и вот Синтия уже разъезжает в шикарном заграничном автомобиле размером с истребитель и воображает себя пупом земли.
Что касается Бобби Бэкер, то лично мне она нравится больше остальных профессоровых куколок, хотя внешность у нее средняя, и по сцене она не носится, как Дорис Клэр и Синтия Хэррис, и не выставляет свои прелести перед всякими малыми, вроде Профессора — таких преимуществ у нее в жизни нет. Бобби Бэкер начинает с нуля, с личной секретарши одного малого на Уолл-Стрит и уж, конечно, не расхаживает нагишом, правда, одежды на ней не больше, чем носит любая куколка в наши дни, то есть не слишком много.
Насколько мне известно, как-то раз у Профессора заводятся дела с этим малым на Уолл-Стрит, там он знакомится с Бобби, и она тут же начинает заливать Профессору, как она о нем много читала и слышала, да как она всегда жаждала с ним познакомиться, и что он, мол, именно такой, каким она его себе представляла — романтичный и привлекательный.
Должен вам сказать, я был и остаюсь джентльменом и поэтому никогда не назову куколку вруньей. Может, Бобби Бэкер всерьез считает Профессора романтичным и привлекательным и не врет, произнося эти слова, но, мне кажется, такое с ней случается только в минуты крайнего возбуждения. На мой взгляд, самое большее, что можно сказать Профессору, если хочешь сделать ему комплимент, это — «Какой у тебя отличный костюм».
Профессору лет сорок или около того, и у него уже начинает завязываться животик, а все потому, что он так много сидит за карточными столами и не занимается спортом, только прогуливается перед сном около ресторана «Минди» с малыми вроде меня. Правда, лицо у него гладкое, так и пышет здоровьем, зубы превосходные и приятная улыбка, если он соизволит улыбнуться, чего, однако, никогда не делает при встрече со своими должниками.
О Профессоре можно сказать: вот личность. Он прекрасный рассказчик, правда, он же и герой всех своих историй, но самое главное, Профессор знает тысячу и один способ, как понравиться куколке. У него неплохое образование, и хотя куколки вроде Синтии, Дорис, да и Шарлотты тоже, гораздо охотнее заимели бы счет в ювелирном магазине Картье, чем все образование Ейля и Гарвада вместе взятое, Бобби Бэкер любит всякую заумь, которой она и набирается от Профессора в больших количествах.
Ну вот, вскоре после знакомства с Профессором Бобби тоже начинает разъезжать на автомобиле — и ее автомобиль, между прочим, больше, чем у Синтии, хотя, конечно, самый большой у Дорис — и флэтбушские девчонки — это местечко, где она родилась, из зависти распускают о ней сплетни по всей округе, а сами только и мечтают, как бы заполучить большой автомобиль. Лично я считаю: взяв куколку из такой дыры как Флэтбуш, Профессор упал в глазах общества, особенно после того, как Бобби стала интересоваться всякими там газетными писаками и прочими пижонами из Гринвич Виллидж.
Не буду отрицать, малышка Бобби необычайно умна: за четыре-пять лет пребывания у Профессора в куколках ей удалось вытянуть из него больше денег, чем всем остальным куколкам вместе взятым, а все потому что она безостановочно бубнит ему, как она его любит, да как она без него не может, а Дорис Клэр и Синтия Хэррис забывают напоминать ему о своей любви чаще двух раз в месяц.

Так, и что же случается однажды ночью? К Профессору подваливает малый по имени Дэффи Джек и всаживает ему перо в левый бок. По-моему, его нанял Хоумер Свинг, этот субъект задолжал Профессору кучу монет в одном деле и все бесился, когда Профессор торопил его с платежом. Ну вот, Дэффи Джек целится Профессору в сердце, но попадает немного ниже, хоть и считается профессионалом по части пера, в результате в боку у Профессора появляется дырка, которую нужно срочно залатать.
В это время — часа в два ночи — мы с Большим Нигом, игроком в кости, стоим на пересечении Пятьдесят второй стрит и Седьмой авеню, ни о чем особо не болтаем, и вдруг нам навстречу, по Пятьдесят второй стрит, ковыляет Профессор, падает прямо на Большого Нига и заливает кровью его с иголочки новое пальто, за которое Большой Ниг заплатил 60 долларов всего два дня назад. (- как дороги были деньги в те времена! – germiones_muzh.) Большой Ниг, конечно, вне себя, но мы видим, что сейчас не время говорить с Профессором о таких мелочах, как залитое кровью пальто Большого Нига. Мы видим, что Профессора здорово поцарапали, и ему очень плохо.
Мы не сильно удивляемся, увидев Профессора в таком переплете — в нашем городе за ним уже давно охотились, и некоторым малым просто не терпелось сделать с ним что-нибудь этакое — но мы никак не ожидали, что Профессора зарежут, как индюка. Если бы в него всадили пару-тройку пуль, тогда ладно, но пускать в ход нож — это уж слишком.
Пока мы с Большим Нигом перевариваем ситуацию, Профессор говорит:
— Позовите Гимми Вайссбергера и доктора Фриша и отвезите меня домой.
Конечно, такой малый как Профессор хочет сперва повидаться с адвокатом, а там уж можно и врача вызвать, тем более что Гимми Вайссбергер чувствует себя на редкость уверенно в этой жизни и уже не раз вытаскивал Профессора из разных передряг.
— Сейчас мы отвезем тебя в больницу, — говорю я, — и все будет о'кэй.
— Нет, — отвечает Профессор, — из больницы наверняка доложат легавым, а если дело всплывет, мне крышка. Везите меня домой.
Я, естественно, спрашиваю, куда именно — вечно я путаюсь в профессоровых домах — он с минуту раздумывает, будто такой вопрос нельзя решить сразу, и наконец говорит:
— Парк-авеню.
Большой Ниг ловит такси, мы помогаем Профессору залезть в машину и объясняем шефу, что нам нужен дом на пересечении Парк-авеню и Шестьдесят четвертой стрит — там живет вечно любящая жена Шарлотта.
Когда мы подъезжаем, я прикидываю, что лучше мне пойти первым и подготовить Шарлотту — я же понимаю, какой это удар для вечно любящей жены, если ей среди ночи привозят мужа с пером в боку.
Однако швейцар и лифтер не сразу пускают меня наверх, в квартиру Профессора, говорят, там какая-то вечеринка, и только когда я объясняю, что Профессор болен, они уступают. Звоню, дверь открывает толстый лакей огромного роста, и я вижу — в квартире полно куколок в вечерних платьях и разных малых в смокингах, и кто-то очень громко поет.
Лакей пытается доказать, что мне никак нельзя увидеться с Шарлоттой, но в конце концов я его убеждаю. Вскоре она протискивается к двери и, надо сказать, выглядит очень неплохо во всех своих побрякушках. Я для начала напускаю тумана — надо же ее как-то подготовить — а потом говорю с Профессором, мол, произошел несчастный случай, внизу он, в машине и спрашиваю, куда его положить.
— Как куда? — отвечает она. — Конечно, в больницу! У меня сегодня очень важные люди, не могу же я втащить к ним больного. Везите его в больницу и скажите, приеду завтра утром и привезу бульон.
Я пытаюсь объяснить, что Профессору нужен не бульон, а хорошая кровать, но она вдруг вспыхивает и захлопывает перед моим носом дверь, успевая, правда, сказать:
— Говорю вам, везите его в больницу. Тоже мне, нашел время являться домой. Он уже двадцать лет так рано не приходил.
Пока я жду лифта, она приоткрывает дверь и спрашивает:
— А что там с ним? Что-нибудь серьезное?
Я говорю, мол, не знаю, она снова захлопывает дверь, я спускаюсь вниз, иду к машине и думаю, какая же она бессердечная куколка, хотя понимаю — ей в самом деле было бы неловко свернуть эту вечеринку.
Профессор сидит откинувшись на сиденье в углу машины, и хотя Большой Ниг, вроде, приостановил кровь платком, Профессор как-то вяло на меня реагирует: он немного приподнимается, пока я забираюсь в машину, и, когда я говорю, что вечно любящей жены нет дома, он слегка улыбается и шепчет:
— Везите меня к Дорис.
Дорис живет в большом доме на Восточной Семьдесят второй стрит около Ривер-Сайд-Драйв, и, пока я объясняю шефу, куда ехать, Профессор начинает дремать. Тут Большой Ниг наклоняется ко мне и говорит что-то вроде:
— Бесполезно везти его туда, — говорит Большой Ниг. — Вечером я видел, как Дорис выходила из дома, вся в горностаях, и с ней этот ее актеришка, Джек Уэйлен. Ты же знаешь, скандальная интрижка… Давай отвезем его к Синтии, — говорит Ниг. — Она добрая куколка и будет рада его принять.
У Синтии роскошные апартаменты в большом отеле неподалеку от Пятой авеню, которые стоят Профессору пятнадцать кусков в год; Синтия из тех куколок, которые предпочитают жить в деловой части города, а иначе как поспеешь к самому интересному. В отеле я нажимаю кнопку селектора, говорю Синтии, что мне нужно срочно ее видеть насчет одного важного дела, и она разрешает мне подняться.
Времени уже, наверное, четверть четвертого, к тому же я несколько удивлен, застав Синтию дома, но тем не менее она дома и, надо сказать, выглядит очень неплохо в домашнем платье и с распущенными волосами — у Профессора губа не дура. Она довольно приветливо со мной здоровается, но как только я объясняю, зачем я здесь, она строго поджимает губки и говорит что-то вроде того:
— Послушай, — говорит она, — у меня и так полно неприятностей: вчера были гости, двое парней из-за меня подрались, и полицейскому пришлось их разнимать. По-моему, вполне достаточно. Сам подумай, какая у меня будет репутация, если дело вскроется? А что обо мне будут писать в газетах?
Через десять минут я понимаю — спорить с ней бесполезно, ведь она говорит быстрее меня, и смысл ее слов сводится к тому, что станет с ее репутацией, если она пустит Профессора, поэтому я ухожу, а она все еще стоит на пороге в домашнем платье и все еще выглядит очень неплохо.
Теперь нам ничего не остается, как везти Профессора к Бобби Бэкер; она живет в двухэтажной квартире в Саттон-Плейс недалеко от Ист-Ривер, где всякие шишки понастроили себе пижонских домов в центре старой трущобы, и вот, мы туда едем. Профессор откинулся на сиденье и еле дышит. Я наклоняюсь к Большому Нигу и говорю:
— Слушай, Ниг, — говорю, когда приедем к Бобби, нужно сразу тащить к ней Профессора, без предупреждения, и кинуть его там, тогда ей уже некуда будет деваться, хотя, — говорю, — Бобби Бэкер прелестная малютка и сделает все, что надо, ведь Профессор платит за ее квартиру целых пятьдесят кусков.
Ну вот, такси останавливается перед домом Бобби, мы вытаскиваем Профессора из машины, взваливаем его себе на плечи, ползем наверх, к Бобби, и я звоню в дверь. Бобби сама открывает, и я вижу, как в комнату прошмыгивают мужские ноги, хотя в этом, конечно, ничего особенного, тем более, что ноги одеты в розовую пижаму.
Бобби, разумеется, страшно удивлена при виде меня, Большого Нига и болтающегося между нами Профессора, однако войти не приглашает, и я в дверях объясняю ей, что Профессора пырнули ножом и что его последними словами было: «К моей Бобби». Тут она прерывает меня, прежде чем я успеваю закончить свой грустный рассказ, и говорит что-то вроде:
— Если вы сейчас же не увезете его отсюда, я вызову полицию, и вас, мальчики, арестуют как соучастников.
Потом она захлопывает у нас перед носом дверь, и мы тащим Профессора обратно к машине, понимая, что Бобби права и что если нас застанут с изрезанным Профессором, и ему вдруг вздумается откинуть коньки, нам не сдобровать — легавые обычно не верят малым вроде меня и Большого Нига, что бы мы ни говорили.
К тому же, когда мы вытаскивали Профессора из машины, наш шеф, очевидно, тоже кое-что прикинул, и теперь его и след простыл. И вот мы ранним утром стоим у Ист-Ривер, на горизонте ни одного такси, и в любую минуту может появиться легавый.
Нам ничего не остается, как убраться подобру-поздорову. Мы разворачиваемся и медленно идем — я держу Профессора за ноги, а Большой Ниг подмышками, услышав шаги, прячемся в подворотнях. Отойдя несколько кварталов от Саттен-Плейс, мы попадаем в трущобы с многоквартирными домами, и вдруг из какого-то подвала выскакивает куколка.
Она замечает нас раньше, чем мы успеваем спрятаться, и, надо сказать, нахальства в ней больше, чем положено иметь куколке: она идет прямо на нас и смотрит сначала на меня и Большого Нига, а потом на Профессора, который где-то успел посеять шляпу, и теперь его бледное лицо можно разглядеть даже при таком тусклом свете.
— Невероятно! — восклицает куколка. — Да ведь это тот самый добрый господин, который дал мне за яблоко пять долларов и спас моего Джонни. Что с ним?
— Ничего страшного, — отвечаю я куколке, которая все в том же рванье и такая же рыжая, — только если мы сейчас же не пристроим этого малого, он отбрыкнется прямо у нас на руках.
— Так несите его ко мне, — говорит она, указывая на подвал, откуда только что вылезла. — Комнатушка моя, конечно, не бог весть что, но вы можете его там устроить, пока не подоспеет помощь. А я как раз снова иду за лекарством для Джонни, хотя теперь он уже в безопасности, спасибо этому господину.
Ну вот, мы тащим Профессора по ступенькам в подвал, а куколка шагает впереди, показывая дорогу, и приводит нас в комнатенку. Вонь в ней стоит, как в китайской прачечной, и весь пол уложен спящими малышами. И только одна кровать, вернее, не кровать, а развалюха, с какой стороны ни глянь, а на ней — малыш. Рыжая куклёшка перекатывает его на одну сторону развалюхи и кивает нам, чтобы мы клали Профессора рядом с малышом. Потом берет мокрую тряпицу и начинает прикладывать ее к профессорову котелку.
В конце концов, он открывает глаза, смотрит на нее, и она, очень довольная, улыбается ему во весь рот. Теперь мне кажется, Профессор догадывался, почему мы таскали его с места на место, только молчал, хотя, может, у него не было сил ворочать языком. Так, значит, переводит он взгляд на Большого Нига и говорит что-то вроде:
— Приведи мне Вайссбергера и Фриша, да поскорее, — говорит Профессор. — Самое главное Вайссбергера. Мне нужно ему кое-что сказать, пока я жив.

Профессор ранен очень тяжело, и выздоровление ему не светит. Через три дня он умирает в этом самом вонючем подвале, и все три дня рыжая куклёшка ухаживает за ним и за своим больным малышом; а остается он в этом подвале потому, что док Фриш, старая зануда, говорит, что Профессора нельзя перевозить, а то он откинется еще раньше. И вообще, док Фриш недоумевает, как Профессор до сих пор жив после того, как мы всю ночь мотали его по городу.
Прощание с телом происходит в Виггинском зале траура, там собирается весь Бродвей, и, надо сказать, я никогда в жизни не видел столько цветов. Ими завален весь гроб и пол по колено, и некоторые букеты, наверняка стоят бешеных денег — такие уж сейчас цены на цветы в нашем городе. Вдруг среди этого обилия огромных дорогих цветов я замечаю букетик красных завядших гвоздик не больше кулачка; они лежат рядом с охапкой фиалок, размером с лошадиную попону.
К гвоздикам привязана бумажка с надписью: «Доброму господину», и мне приходит в голову, что среди всех цветов, стоящих тысячи долларов, увядшие гвоздики — единственный искренний букетик. Я делюсь своими мыслями с Большим Нигом, и он отвечает, что, по всей вероятности, я прав, но там, куда собрался Профессор, ему не пригодится даже единственный искренний букетик.
Любой вам скажет, что вечно любящая жена Шарлотта может заслуженно гордиться умением пускать слезу на похоронах, но куда ей до Синтии Хэррис, Дорис Клэр и Бобби Бэкер — они кому хочешь дадут сто очков вперед. Собравшиеся начинают подумывать, не увезти ли домой Бобби — так она громко рыдает.
На похоронах профессоровы куколки плачут здорово, но вы бы слышали, что они закатывают, когда выясняется, какую штуку выкинул перед смертью Профессор: он попросил Гимми Вайссбергера составить новое завещание, по которому все его деньги достаются рыжей куклёшке в рванье, вдове каменщика с пятью ребятишками, которую зовут не то О'Хэллоран, не то еще как-то.
Ну, сначала все жители Бродвея восхищаются поступком Профессора и говорят, эта история послужит хорошим уроком вечно любящей жене, Дорис, Синтии и Бобби. Они так восхваляют Профессора, что можно подумать, будто они собираются ставить ему памятник за щедрость к рыжей куклёшке в рванье.
Но недели две спустя после похорон бродвейские жители начинают поговаривать, мол, скорее всего рыжая куклёшка в рванье не кто иная, как одна из давнишних профессоровых куколок, и дети, мол, тоже его — просто перед смертью Профессора замучила совесть, вот он и оставил им все деньги. Таков Бродвей. Но лично я знаю — все это чушь: чего-чего, а совести у Профессора никогда не было.

СПАЙДЕР РОБИНСОН

НЕ ПРОПАДАЙ

я засек его за пять парсеков. Он несся на громадном астероиде, состоящем из никеля с железом, массой в сотню метрических тонн, оседлав его, словно дикого жеребца, отламывал глыбы и швырял их в звезды и при этом ревел.
Я расположился на периферии его территории и спокойно ждал, пока на меня обратят внимание. Я не сомневался, что ему стало известно о моем присутствии задолго до того, как я обнаружил его, но он предпочел не замечать меня несколько недель, пока мой свет не достиг его.
Ожидая, я изучал его. Что меня сразу удивило, так это его внешность. В конце концов я понял, что к чему: он взял за основу оригинал, форму тела, присущую нашим предкам! Я присмотрелся повнимательнее и выяснил, что это единственное тело, в котором он существовал.
Разумеется, полностью сбалансированное, непроницаемое для космической пустоты и с надежной защитой головы. Но выглядел он так, словно в те времена, когда изобрели Баланс, он был слишком юн, чтобы пройти этот процесс. Должно быть, он был одним из самых старых среди Старейшин.
Но к чему держаться за столь нелепое тело? Предки наши жили на довольно-таки больших планетах, но и там оно было не из лучших. Даже для нормальной среды обитания оно совершенно не годилось. Я заметил, что оригинальные органы чувств приспособлены для космических условий, но они имели ограниченный радиус восприятия и располагались очень Неудачно. А само тело… Сплошные углы и кривые, да еще наличие мертвой зоны! Инженерия никудышная, все четыре конечности имели минимальную подвижность. Большинство суставов одномерные, по существу, простые петли.
Что удивляло, так это гипертрофированные мышцы. Когда он поворачивался спиной к своему астероиду, брошенная им сорокакилограммовая глыба достигала скорости отрыва, но ему тем не менее удавалось удерживать зажатый могучими бедрами астероид на прежнем курсе. Кому нужна такая сила в открытом космосе?
Но уж совсем потрясло меня другое: обнаружилось, что разум его закупорен.
Абсолютно закупорен. Я не мог считать ни одной мысли, а я очень хороший считыватель. Должно быть, он не подключался к Связи, а за три тысячи прожитых мной лет я с такими сталкивался только четыре раза. Он предпочитал мучиться в одиночестве, как и большинство наших предков, потому что знал о Связи, но не желал иметь с ней ничего общего.
На его теле крепились какие-то предметы, древние, хотя и они выглядели как новенькие. Несколько дней ушло у меня на то, чтобы понять, что это инструменты. И уж потом я осознал, что это оружие. Чтобы идентифицировать их, пришлось нырнуть в самые глубины памяти.
К тому времени он соблаговолил обратить на меня свое внимание. Сосредоточился на мне и проревел, игнорируя всеобщую мою часть и обращаясь непосредственно к личностной.
— УБИРАЙСЯ!
— Но почему? — задал я резонный вопрос.
— УБИРАЙСЯ НЕМЕДЛЕННО ИЛИ Я ПОКОНЧУ С ТОБОЙ!
Я преисполнился интересом.
— В самом деле? Но зачем вам это нужно?
— О-О-О… ДА Я-Я-Я-Я… Пауза длилась несколько часов.
— Я уйду, — молвил наконец я, — если вы скажете, почему вы этого добиваетесь.
С крика он перешел на ровный тон.
— Тебе известно, кто я?
Я рассмеялся.
— Откуда? Ваш разум закупорен.
— Я — последний Воитель.
— Воитель? Подождите, подождите… — «воитель». Вот уж воистину древнее слово. Воитель… Ну, конечно. Вы убиваете и уничтожаете. Сознательно. Как странно. И вы собираетесь уничтожить меня?
— Надо будет — уничтожу, — мрачно ответил он.
— Как мне вас разубедить? Я еще не так стар, чтобы умереть навсегда, да и за мной числится один серьезный должок.
— Тебе не хватает смелости смотаться отсюда? Или мозгов?
— Я попытаюсь убежать, если возникнет такая необходимость. Но скорее всего у меня ничего не получится.
— Ага. Ты меня боишься.
— Бояться… нет. Я осознаю угрозу, которую вы из себя представляете. Повторюсь: как мне уговорить вас не уничтожать меня? Могу я вам что-нибудь предложить взамен? К примеру, доступ к Связи?
Его ответ последовал без малейшей заминки.
— Если бы я подозревал, что ты намерен подключить меня к Связи, я обеспечил бы тебе бесконечно долгую и мучительную смерть.
Я хотел было выразить изумление, потом передумал.
— Так что я могу тогда для вас сделать?
Он рассмеялся.
— Только одно. Организуй мне славную драку. Найди достойного противника. Если он или она окажутся равными мне по силе, я отпущу тебя целым и невредимым. Если одержат' надо мной верх, я отдам все, чем владею, и посвящу свою смерть тебе.
— Что-то я не очень вас понимаю.
— Я — последний Воитель.
— И что?
— Когда я выбирал эту профессию, Воителей было много, ими восхищались, им поклонялись. Мы убивали и уничтожали не ради личной выгоды, а чтобы защитить группы не Воителей или проповедуемые ими идеи.
Я почувствовал замешательство.
— Защитить от кого?
Ответ пришел нескоро.
— От других Воителей. (- это далеко неполный ответ:). - Склероз уже, наверное, что поделаешь… – germiones_muzh.)
— И с чего все это началось?
— Примитивные люди поголовно были Воителями. Потом наступили времена, когда обычного человека приходилось заставлять идти на войну. И сделать это становилось все труднее. Сбалансированных людей, обитающих в открытом космосе, заставить нельзя вообще, их можно только уничтожить. Взять вот тебя, что может подвигнуть тебя на убийство?
— Наверное, я смогу убить, если никакого иного выхода мне не останется. Но вам нравится это? Вы получите удовольствие, убив меня?
Миновала неделя. Он остановил астероид ударом кулака, так резко, что от задней части отвалилась целая гора.
— Нет. Я солгал. Я не собираюсь убивать тебя. Какой смысл вступать в бой, который не можешь проиграть?
— А почему вы… солгали?
— Чтобы нагнать на тебя страху.
— Ничего не получилось.
— Я знаю.
— А зачем вам пугать меня?
— Чтобы заставить подчиниться моей воле.
— Г-м-м-м. Кажется, я вас понял. Вам, значит, надобно найти противника. Странно. Вроде бы главная цель Воителя — уничтожение других Воителей.
— Нет. Главная цель Воителя — победа над другими Воителями. Я — величайший Воитель, рожденный нашей цивилизацией. И сижу без работы последние пять тысяч лет. Некого побеждать.
— Тяжелое дело.
— Ты знаешь, что такое эр-мозг.
— Подождите… Ага. Да, я знаю, что такое эр-мозг. Это мозг примитивных рептилий, из которого в процессе эволюции развился мозг человека.
— А тебе известно, что достаточно долгое время первые люди, настоящие люди, обладали помимо большого мозга весьма развитым эр-комплексом?
— Разумеется. Это же Первый великий парадокс.
— У меня тоже эр-комплекс.
Я выразил изумление.
— Не можете же вы быть таким старым!
И не увидел, но почувствовал его горькую усмешку.
— Ты не замечаешь чего-то особенного в этой звездной системе?
Я огляделся.
— Если не считать вашего присутствия, то нет.
— А присмотрись-ка к третьей планете,
На первый взгляд обычная планетка, каких тысячи в этом заброшенном уголке Галактики. Но через несколько дней я просто вскрикнул от пронзившей меня догадки.
— Неужели… период обращения равен стандартному дню, оборот вокруг звезды — стандартному году. Вы хотите сказать, что эта планета…
— Земля, — подтвердил он. — А звезда — Солнце.
— И вы…
— Да. Родился здесь. На этой самой планете. В те времена, когда люди еще носа не казали за пределы Солнечной системы и освоили лишь несколько планет.
— Фантастика!
— Так ты еще удивляешься, почему я послал ко всем чертям вашу Связь?
— Нет. Для вас, с вашим подмозгом рептилии отвратительна сама мысль об этом.
— Естественно. Для меня главное — самозащита.
— Да.
— Вас можно излечить. Если эр-мозг…
— Меня можно и кастрировать. Почему нет, все равно продолжать род мне не с кем. Но я предпочитаю сохранить детородные органы. Как и эр-комплекс.
— Понятно, — я призадумался. — А что удерживает вас от нападения на Связь? Я думаю, вы можете нанести ей серьезный урон, может, и уничтожить.
— Повторяю, кому нужна драка, в которой нельзя проиграть?
— Да, да, конечно.
— В стародавние времена… вот уж где можно было развернуться. Покорение Галактики, создание империй, достойные противники. Однажды я стер звезду в порошок. С четырьмя союзниками сразился с Десяткой с Ангола и через два столетия жестокой борьбы победил их. Потом мы нашли другие цивилизации, в другом рукаве Галактики. Я научился бороться и с ними, — он помолчал. — В те дни меня боготворили. Я почитался одним из спасителей человечества, — он безрадостно хохотнул. — Ты представляешь себя, каково быть безработным спасителем?
— А ваши друзья?
— В один день все изменилось. Мозг эволюционировал. Врагов человечества стерли в порошок или ассимилировали. Война закончилась. Наступило время чертовой Связи. Сначала мы боролись с ней, как с чумой. Но достаточно быстро увидели, что люди добровольно выбирают Связь. И наконец пришел миг, когда нам осталось сражаться только друг с другом.
— И что?
— Вот мы и сражались. Уничтожались целые звездные системы. Заключали союзы, предавали, при этом высвобождалась невероятная энергия. Человечество постаралось уйти от нас и забыть про наше существование.
— Как такое могло случиться?
— Человек больше в нас не нуждался. Он научился жить в гармонии с себе подобными (- неужели??? – germiones_muzh.), а враждебных цивилизаций в Галактике не осталось. Долгое время мы тешили себя надеждой, что враг объявится извне и человечество вновь призовет нас. Поэтому мы устраивали псевдосражения, сохраняя себя для грядущих войн. Мы мечтали о том, чтобы вновь пойти в бой за человечество. Мы мечтали о жарких схватках.
Долгая пауза.
— Потом мы услышали о контакте со Связью разумных существ соседних Галактик. Началось Единение. В ярости и отчаянии мы набросились друг на друга. Славная получилась бойня. Последняя искорка надежды вспыхнула, когда в Крабовидной туманности обнаружилась Пагубная Связь, — голос Воителя задрожал от ярости. — Мы думали, что теперь-то нас призовут. А вы… вы… — внезапно он сорвался на крик. — Вы излечили этих мерзавцев!
— Послушайте меня, — начал я. — Нейрон — удивительное творение природы. А если миллиард нейронов соглашаются действовать сообща, то возникает творение потрясающее — мозг. Разум. В Галактике звезд, что нейронов в мозгу человека. Это не просто совпадение. Галактика стала единым мозгом: Связью. Во Вселенной галактик примерно столько же, сколько звезд в средней Галактике. Каждая обрела или обретает свою Связь. Каждая Связь — нейрон Космического разума, В будущем Единение закончится и вся Вселенная станет разумной. Вы можете стать частью этого разума, влиться в него.
— Нет, — воскликнул он. — Становясь частью Космического разума, я стану частью его примитивного подсознания. Подсознание первым предупреждает о внешней угрозе. Твой мозг, ваш вселенский разум прошли слишком длинный путь. Вы уже забыли, что такое страх. — Он наклонился вперед, обхватив астероид руками. Я начал осторожно приближаться к нему, чтобы не вспугнуть.
— Осознав это, — продолжал он, — мы, Воители, с новой силой набросились друг на друга. Четыреста лет тому назад мы с Джэрлом объединились ради победы над Одетым-в-красное. В результате мы остались вдвоем. Терпели друг друга, сколько могли. Но в конце концов схлестнулись в величайшем поединке всех времен. Джэрл был лучшим из всех. Потому-то я приберег его напоследок.
— Вы победили его?
— И с тех пор я одинок. — Он поднял голову, проревел в пространство: — Джэрл, сукин ты сын, почему ты не убил меня? — И вновь уткнулся в астероид.
Я не знал, чувствует ли он мое приближение.
— И все эти годы у вас не было соперника?
— Как-то я попытался клонироваться. Бесполезно. Не передать клону весь мой опыт, не вывести на мой уровень подготовки. Условия, породившие меня, давно канули в Лету. А какой смысл вступать в бой, который ты не можешь проиграть?
Я вроде бы обдумывал его слова, подбираясь все ближе.
— А почему вы не покончили с собой?
— Какой смысл вступать в бой, который ты не можешь проиграть?
Я был совсем рядом.
— И все эти годы вы мечтали о сопернике?
— Да, — голос его переполняло отчаяние.
— Твои мечты осуществились.
Он замер. Поднял голову, увидел меня.
— Я представляю Связь Крабовидной туманности. Лечение не удалось. — И я направил на него лазер.
Я был совсем рядом, но реакцией он обладал феноменальной, и его щит-зеркало отразил луч, прежде чем он услышал мою последнюю фразу. Без труда он отразил и рассеял другие энергетические заряды, которыми я попытался его поразить.
Возникла короткая пауза, а потом я увидел, как его лицо медленно расплывается в улыбке.
— Я свободен, — проорал он и, сместившись в пространстве, закрутил свой астероид. Когда он оказался между нами, я подумал, что он толкнул его ногами, так как астероид внезапно надвинулся на меня. Разумеется, я легко увернулся, но, когда астероид пролетал мимо, Воитель выскочил из-за него и схватился со мной.
Вот тут я понял, почему он сохранил столь древнюю форму тела: для рукопашной она подходила идеально. Числом конечностей я его превосходил, но каждое было слабее, и одно за другим он вырывал у меня орудия убийства и отшвыривал их. Насмерть схватились и наши психоэнергии. От напряжения боя начало свертываться пространство.
Психически я был сильнее, ибо он слишком долго пробыл один, а психомышцы можно тренировать только на другом разуме. Но физическая его сила потрясала, а с такой яростью встречаться мне еще не доводилось.
И теперь я знаю, что конец близок. Скоро его ужасные руки доберутся до моего черепа и раздавят его. Когда это произойдет, мое тело разорвется, словно гигантская бомба, и мы оба погибнем. Он это знает, и за мгновение до смерти я понимаю, к чему он стремится, какие мысли бродят за психоблоком, проникнуть за который мне так и не удалось. Он сочиняет последнее Послание вам, своему народу, своей Связи. Он предупреждает вас о смертельной опасности. Он говорит вам, где хранятся его клоны-зародыши, где найти его архивы, в которых записано все, что он знал о боевых искусствах, о методике боевой подготовки, пройдя которую его клоны станут великими Воителями, почти равными ему. И он чувствует удовлетворенность. Свою жизнь он прожил не зря, хотя никто этого не оценил. «Я же вас предупреждал! — слышу я его слова. — Вы-то меня недооценивали, просто забыли обо мне, а я вас спасаю!»
Это и мое послание вам, тому же народу, той же Связи. Сработало. Он мне верит. Я добился того, о чем вы меня попросили. Он умирает той смертью, о которой мечтал.
Мы умрем вместе, он и я. Логичный исход, ибо я — последний Целитель космоса, и теперь тоже остаюсь без работы.
(- а без работы теперь будут все. Потому что и другим деятелям делать уже нечего:). - Сингулярність прийде. – germiones_muzh.)