July 27th, 2017

зулусы уходят. XIII

глава XIII
ПРИБЫТИЕ В МИРНУЮ СТРАНУ

для первобытного человека ночь населена ужасами, потому что в темноте он теряет ощущение той безопасности, какую приносит ему дневной свет. А страх порождает суеверия. Кафр населил ночь злыми духами, но бушмен — более близкий к диким животным, всегда активным в темноте, — пытался дать иное объяснение таинственным загадкам, обступающим его во мраке, — в том мраке, в котором звери, наделенные более острым зрением, слухом и обонянием, одерживают верх над человеком.
Четверо бушменов сидели у костра, прислушиваясь к шорохам и звукам, и чудилось им, что река — живое существо, и струйки воды шепчутся о людях, поселившихся на островке. И не только река, но и деревья, и скалы казались им живыми существами, насторожившимися в ожидании какой-то надвигающейся опасности. Это чувство настороженности разделяли с бушменами и некоторые животные. Антилопы переставали пастись и трепетно ждали появления ночных хищников.
Встревоженные странными таинственными шорохами, бушмены с облегчением отмечали звуки знакомые и понятные. Они прислушивались к каждому шагу бегемота, выбравшегося из реки, пока он не провалился в яму, которую они вырыли на берегу, в тростниковых зарослях.
Кару заявил, что бегемот упал головой вниз и сейчас тщетно пытается выбраться.
Вдруг раздался голос в ночи — голос человека.
Кару поспешно засыпал костер песком и приказал женщинам молчать. Они прислушивались к отчаянной возне бегемота, попавшего в западню.
— Да, — прошептал Кару, — он упал вниз головой, и ему нечем дышать, потому что ноздрями он уткнулся в землю.
— Кто это кричал? — шепотом спросил Дакуин.
— Человек. И это очень плохо. Здесь, на берегах Гарип, живут коранна из кои-кои. Они наказывают тех, кто охотится на их земле.
— Яму вырыли мы. Кару, ты всегда говорил, что добыча льва принадлежит льву. Значит, наша добыча принадлежит нам.
— Лев защищает свою добычу; мы тоже будем защищать, если хватит сил. Крик человека предвещает опасность. Велика ли она? Это мы узнаем лишь на рассвете.
Кару, охотник осторожный и предусмотрительный, решил покинуть островок. Вместе со своими спутниками он переправился на противоположный берег. Женщины спрятались в кустах, а мужчинам предстояло отправиться на разведку. Свои луки они оставили женщинам, так как тетива намокла бы в реке, и взяли с собой только ассегаи. С ног до головы они натерлись жиром рыбы, чтобы обезопасить себя от нападения крокодилов. Лучшей защитой против крокодилов бушмены считали жир водяного козла; они говорили, что раненый водяной козел, бросаясь в реку, испускает запах, разгоняющий крокодилов. Но сейчас у них не имелось этого жира.
Снова переплыли они реку. Кару ползком стал взбираться на холм, а Дакуин свернул на тропу, проложенную многими поколениями бегемотов. Тростник шуршал над его головой, у Дакуина пересохло во рту, и сердце замирало от страха. Он поднял голову и сквозь завесу из тростника посмотрел на звезды. Небо уже светлело, затянутое туманной дымкой. Юноша почувствовал холодное дыхание рассвета.
Вдруг он вздрогнул, услышав треск тростника: крокодил выполз из воды. Раздались удары палкой по тростнику, человек, невидимый Дакуину, хотел прогнать пресмыкающееся. В течение нескольких секунд юноша стоял неподвижно, потом осторожно шагнул вперед.
Все мускулы его тела были напряжены, малейший шорох предупреждал об опасности. Еще один шаг — и Дакуин припал к земле. Чудилось ему — зубы крокодила вонзились в его ногу. Пот выступил у него на лбу. Резкий запах мускуса возвещал о близости врага. Дакуин разглядел впереди какой-то темный предмет и две тускло светящиеся точки. Он знал, что крокодил его увидел. В этот момент ком земли, брошенный невидимым человеком, упал на тропинку. Затрещал тростник, раздался плеск: крокодил нырнул в воду, и путь был свободен.
Дакуин глубоко вздохнул и смело шагнул вперед. Под его ногой треснула сухая ветка.
Послышалось грозное рычание и голос человека. Ему ответил другой голос. Дакуин увидел темную фигуру и отблеск костра. Эти люди говорили на языке коранна, непонятном бушмену. Юноша догадался, что они караулят у ямы, куда провалился бегемот, и не остановятся перед тем, чтобы пустить в ход оружие. Рычание собаки заставило их насторожиться.
Дакуин стал отступать. Сначала он шел очень медленно, потом ускорил шаги. Из тростниковых зарослей он выбрался в тот момент, когда занялась заря. Кто-то бежал по берегу. В тумане эта фигура казалась гигантской. Дакуин едва не завыл от страха, но вовремя узнал Кару. Он догнал его, вместе прыгнули они в воду и вылезли на островок.
— Нужно уходить, — сказал Кару. — Людей кои-кои много, очень много. Им принадлежит река и животные, приходящие сюда на водопой. У кои-кои есть стада коз; их запах прогоняет антилоп.
Дакуин не противоречил. Он не мог восстать против старого закона, гласящего: «Земля и дичь принадлежат сильнейшему; кто может, тот отстаивает свою добычу».
Две женщины и юноша снова побрели за старым Кару, отыскивавшим страну своих грез. На третий день они расположились на отдых в тени большого дерева, которое росло на берегу глубокого пруда, пополнявшегося водой из подземных источников.
К ним подошел человек, очень старый и безоружный. Внимательно, с ног до головы, осмотрел он путников.
— Пришли ли вы с мирными намерениями? Входите ли вы в Сан? (- союз бушменов-охотников. – germiones_muzh.)
— Мы пришли с мирными намерениями. Мы входим в Сан.
— Тогда живите в мире. Но вода эта — вода Сана, и животные, приходящие сюда на водопой, принадлежат Сану.
— Я знаю этот пруд, — сказал Кару. — Ребенком я купался в этом пруду, и права Сана — также и мои права. Я — Кару, а отца моего звали Каббо.
Старый бушмен, выслушав его внимательно, ответил:
— Потому-то я и пришел сюда безоружным. Нас предупредили о вашем приходе, и мой народ отложил в сторону стрелы. Вы можете построить жилище на склоне холма. Я знал твоего отца, Кару. Он был хорошим охотником.
На склоне холма построили они шалаши из гибких веток и шкур, а люди Сана принесли им кореньев, мяса и жира. Дакуин занимал их разговорами. Они уселись в кружок — мужчины, женщины и дети. — а Дакуин, стоя в центре круга, повествовал о пережитых приключениях, мастерски подражал лаю павиана, диких собак и боевым возгласам воинов-зулусов. Представление имело большой успех, и зрители хохотали, держась за бока.
Женщины принесли свои музыкальные инструменты, а те, у кого музыкальных инструментов не было, громко хлопали в ладоши, в то время как мужчины плясали.
Так приняты были пришельцы в клан, а на следующий день Кару и Дакуин отправились на охоту, так как теперь настала их очередь устраивать пиршество для членов клана.
Суолла и Куикен попросили взаймы у женщин несколько горшков и собрали хворосту для пиршественного костра, а мужчины выкрасили лицо красной краской, волосы посыпали блестящим порошком слюды и достали танцевальные мешочки, сделанные из ушей газели. Эти мешочки служили погремушками. Охотники принесли туши газелей, и когда спустилась ночь, закипела в горшках похлебка и повеяло запахом жареного мяса.
Мужчины плясали до рассвета, и путешественники окончательно приняты были в семью бушменов и отныне должны были разделять все ее горести и радости.
Наконец пришли они в страну, где не было войн, и мудрый Кару, который провел своих близких через пустыню и избег великих опасностей, пожелал излить свои чувства — не в стихотворении, конечно, ибо это ему было недоступно, — а в рисунке, сделанном на скале.
Смешав красную охру с жиром, он сгладил неровности на поверхности скалы и твердым кремнем выдолбил контур антилопы.
Некоторые ученые считают, что выдолбленные рисунки сделаны другими художниками, — не теми, которые пользовались красками. Но нельзя забывать, что красками художник рисовал в пещере, где рисунок был защищен от непогоды; выдолбленные же рисунки находятся на поверхности скал, подвергающихся действию дождя и ветра. Возможно, что приемы одного и того же художника изменялись в зависимости от условий. В пещере художник писал красками, на поверхности скалы — выдалбливал свой рисунок.
Сидя на корточках перед скалой, Кару долбил каменную стену и что-то мурлыкал себе под нос.
Между тем старейшины клана собрались на совет и обсуждали просьбу Дакуина, который хотел построить свою собственную хижину и взять в жены Суоллу. Однако он еще не завоевал репутации хорошего охотника. Правда, он рассказывал о совершенных им подвигах, но старейшинам нужны были дела, а не слова. Видя, что на слово ему не верят, Дакуин призадумался. Один из охотников, Краг, которому приглянулась Суолла, бросил Дакуину вызов.
— Принеси когти желтого убийцы, — сказал он. — Великий подвиг совершит тот, кто убьет этого льва.
Окружающие засмеялись и посмотрели на Дакуина, но тот выпрямился во весь рост, выпятил грудь, подражая Сирайо, военному вождю зулусов (- как видите, бывает польза и от врага. – germiones_muzh.), и объявил, что он пойдет по тропе желтого убийцы, а Краг будет посрамлен. И, встретив взгляд Крага, он заставил его опустить глаза.
Снова захохотали старейшины, но на следующее утро Дакуин ушел, захватив с собой съестных припасов на неделю, а Суолла спряталась в хижине и заплакала…

ЭРНЕСТ ГЛЕНВИЛЛ (1855 – 1925. англичанин. родился в Африке, жил и умер в Африке). ЗУЛУСЫ НАСТУПАЮТ

нильская барка из паззлов - дахабиэ

нивкоем случае не рекламируя нынешнее жульническое катанье арабами под парусом между двумя мостами Каира (высокая мачта фелуки под ними не пройдет) за бешеные деньги - расскажем об остроумной конструкции египетских барок, еще в XX веке возивших по Нилу путешественников и грузы. - Слоновую кость, тюки хлопка, черное дерево, черных рабов. Даже через пороги!
В древнем Египте речные суда связывались обычно из папируса (и папирусные лодки до сих пор ходят в нильских верховьях, по озеру Тана). А позднее, уже в исламскую эпоху, корпуса этих широких палубных плоскодонок водоизмещением от 20 до 100 где-то тонн, набирались, как из паззлов, - из входящих друг в друга кусков крепчайшего мимозового дерева. - Конечно, каждый брусок шире наружу, чем вовнутрь. Такая конструкция помогала баркам выдерживать жестокие удары на порогах Нила, когда с разгона по быстрине "шеллаля" судно с треском билось о камни. Весла, по свидетельствам путешественников, разлетались как стеклянные - а барка отделывалась лишь незначительной течью! И чинили ее моментально - молотом, выгоняя вбитые внутрь бруски обратно, наружу...
Барки в основном строились двухмачтовые - но иногда на корме выводили выносную третью. Мачты на барках были невысоки - зато рея на них навешивалась дли-и-иннющая! (Это, видимо, наследие древнеегиптских эпох: тогда была такая же). Треугольный, широкий сверху "латинский" парус выходил далеко за пределы корпуса барки. Его постоянно перекидывали из стороны в сторону, совершая маневр. На порядочных барках корму занимала каюта (в три-четыре помещения, включая спальню=гарем для женщин); а палуба впереди несколько выступала над ее полом. На палубе, как и в трюме, было место для грузов; также там могли располагаться простые пассажиры. На носу занимал пост капитан-реис; а на крыше каюты - мустамэль-штурман с румпелем в руках (он выполнял команды впередсмотрящего капитана неглядя, и рулил почти вслепую). Между двумя мачтами - скамьи для гребцов; мачтовые же матросы сидели наготове под парусами: тянуть шкоты по приказу реиса, а сядет барка на мель - дружно спрыгивать в воду и со вздохами организованными ритмичными толчками спихивать ее обратно, на глубину...
За баркой обычно на канате следовали один-два сандала - узкие парусно-гребные лодки. Но роль экстренных спассредств выполняли восновном надутые воздухом кожаные бурдюки: смелые пловцы нубийцы на таких преодолевали водиночку даже шеллали.
Уточню, что дахабиэ по-арабски значит - "золотая", и так справедливо было называть только прогулочные, богатоукрашенные и роскошно обставленные барки. - Но какой же хозяин, какой реис не считает свою белопарусную резвушку золотой? А возить на ней хоть камень можно. Дахабиэ, так дахабиэ!

занюшка древнеегиптского пира

когда вы приходите на пир к вельможе древнего Египта - вас встречают у пилона рабы во главе с вооруженным жезлом мажордомом; ведут через сад с сикоморами, смоковницами-инжырами, гранатовыми деревьями среди васильков и роз - в палаты, где прекрасные рабыни (всего лишь набедренная полоска, и много украшений!) первым делом подают вам чашу или кубок вина либо ледяного финикового пива - и лотос на занюшку.
Вы знаете, как ухАет лотос? О!!
- "Снеком" сие не назвать никак.

любовные стихи из древнего Египта

ДЕРЕВЬЯ ЕЁ САДА

говорит гранатник

Ряд ее зубов за образец
Я избрал для зерен, а примером
Для плодов — ее грудей округлость.
Я листвой красуюсь круглый год.
Под моим шатром чета влюбленных,
Умащенных маслом и бальзамом,
От вина и браги охмелев,
В знойный день приют себе находит.
Соблюдая года времена,
Осыпаются деревья сада.
Я, не увядая, зеленею
Все двенадцать месяцев подряд.
Не успеет облететь мой цвет —
На ветвях уже набухли почки.
Дерево я первое в саду!
Мало чести мне вторым считаться.
На себя пеняйте, если впредь
Вы меня осмелитесь унизить!
Я уловки ваши обнаружу:
Пусть в глаза бросается обман!
Милая получит по заслугам,
И — жгутом из голубых и белых
Лотосов — любимого проучит,
Выместит на нем свою досаду.
Заточит его по обвиненью
В опьяненье пивом всех сортов;
Взаперти заставит провести
День любви в беседке тростниковой.
— Что и говорить, гранатник прав!
Улестим как следует его,
Чтоб на целый день под ним укрыться!

говорит смоковница (- инжир. – germiones_muzh.)

Вот блаженство — ей повиноваться!
Среди знатных женщин равной нет!
Если мало у нее рабынь,
Я могу пойти к ней в услуженье.
Уроженку Сирии — меня
Привезли, как пленницу, влюбленным.
Было госпоже моей угодно,
Чтобы я росла в ее саду.
Сами наслаждаясь опьяненьем,
Мне вина не жертвуют ни капли.
Из мехов прохладною водой
Тела моего не наполняют.
Тень моя нужна им для утех
Только в день, когда они не пьют.
О прекрасная, клянусь душой,
Будет за меня тебе отмщенье!

заговорил маленький сикомор, посаженный её рукой

Шелест листвы сикомора
Запаху меда подобен.
Пышные ветви его
Свежестью взор веселят.
Грузно свисают плоды (- съедобны. Инжиры вкусней; но сикоморы полезней. – germiones_muzh.)
Яшмы краснее.
Листья под стать бирюзе,
Лоском поспорят с глазурью.
Ствол будто выбит из камня
Серого с голубизной.
Манит к себе сикомор,
В зной навевая прохладу.
Владелица сада
Любимому пишет письмо
И дает отнести
Быстроногой садовника дочке:
«Приходи погостить в окруженье подруг!»
Деревья в роскошном цвету.
Шатер и беседка
Тебя дожидаются здесь,
И домочадцы, как мальчики, рады тебе.
Нагруженных пожитками слуг
Выслать вперед поспеши.
Предчувствие встречи с тобой
Пьянее вина.
Челядь сосуды несет
С пивом различных сортов,
Хлебы и овощи,
Пряные травы, плоды в изобилье.
О, приходи провести
Три усладительных дня под моими ветвями!
Друга сажают
По правую руку прекрасной.
Она опьяняет его
И покорна ему.
Где стояло хмельное — гости хмельные лежат.
Она остается с любимым.
Обыкновенье у них —
Уединяться под сенью моей.
Что видел — то видел... Но я не болтлив
И не обмолвлюсь об этом ни словом.

ЛЮФТИ АЛЬ-ХУЛИ (недревний египтянин)

Э-ЭХ, РЕБЯТКИ!..

его полное имя, занесенное в тюремные списки и нацарапанное красными чернилами в верхнем углу карточки, укрепленной на двери камеры номер десять на седьмом этаже, — Исмаил Мухаммед аль-Хадари. Однако все, кто знал его на воле и в тюрьме, называли Абу Сиба (- Сильнейший из львов. – germiones_muzh.).
Если когда-нибудь тебе приходилось поздороваться с Абу Сиба за руку, ты на всю жизнь запоминал это рукопожатие. Твоя рука, опустившись в его грубую ладонь, попадала в железные тиски, сжимавшие ее с нечеловеческой силой. Как бы ты ни старался выдернуть руку, тебе это не удавалось. Ты охал, стонал, кричал. И только тогда Абу Сиба отпускал тебя, при этом из его рта вылетал прерывистый смех, сопровождаемый его любимым восклицанием: «Э-эх, ребятки!»
Абу Сиба произносил это «э-эх, ребятки!» утром, едва проснувшись, и вечером, укладываясь спать, в минуты гнева и в часы веселья, во время спора и после глубокого раздумья, которое на него находило иногда.
Те, кому довелось встретиться с Абу Сиба и провести с ним хотя бы несколько часов, рассказывают легенды о жизни этого человека. Одни клянутся Аллахом, всеми пророками и даже могилами своих близких, что знали Абу Сиба, когда он был еще новобранцем и были свидетелями такой истории.
Один из офицеров решил сделать Абу Сиба своим денщиком. Абу Сиба отказался, офицер настаивал. И тогда Абу Сиба будто бы заявил, что приехал из деревни служить солдатом, а не лакеем. Офицер взорвался и осыпал Абу Сиба ругательствами и градом ударов, но тот продолжал стоять не шелохнувшись, как гранитная скала, а офицер бегал перед ним словно крикливый мальчишка. Так продолжалось несколько минут. Вокруг собралась толпа солдат. Это еще более распалило офицера. Он выхватил винтовку у одного из них и замахнулся прикладом, но Абу Сиба отобрал у него винтовку и сломал ее о колено…
За нарушение воинской дисциплины и порчу казенного оружия Абу Сиба предстал перед судом военного трибунала и был приговорен к трехмесячному заключению на гауптвахте. Однако утром следующего дня надзиратель нашел камеру Абу Сиба пустой. Толстые железные прутья оконной решетки были выломаны…
Другие рассказывают, как Абу Сиба на глухой проселочной дороге остановил машину Савфан-бека — хозяина огромного поместья, включавшего несколько деревень.
Богатый помещик ехал, как всегда, с вооруженной охраной. Он сидел между своими телохранителями, важный и надутый, как индюк среди выводка кур. Заметив на дороге Абу Сиба, просившего шофера остановиться, он велел притормозить, боясь, что тот начнет стрелять. Когда же автомобиль поравнялся с великаном, шофер снова дал полный газ. Но Абу Сиба успел ухватиться за багажник, остановил машину и даже протащил ее несколько шагов назад. Мотор ревел, колеса вертелись, машина не двигалась.
Помещик, с которого мгновенно слетела вся спесь, и его дрожащие от страха телохранители поспешно вылезли из машины, испугавшись, что Абу Сиба выполнит свою угрозу и спихнет ее в канаву. Побросав оружие, они покорно стояли на дороге, испуганно косясь на толстую черную палку в руках Абу Сиба; кровь отлила от лица Савфан-бека, и оно стало зеленым, как окружающие поля.
Последовавший затем разговор между помещиком и Абу Сиба рассказчики передавали с особым удовольствием.
Дрожа и заикаясь, Савфан-бек забормотал:
— Добрый день, добрый день, о Абу Сиба!
Тот не отвечал, продолжая небрежно помахивать огромной палкой.
— О Абу Сиба! — взмолился помещик. — Вспомни, что у меня есть дети!..
— Почему ты беспокоишься только о своих детях? Побеспокойся и о детях других! — оборвал его великан.
— Все мои мысли о детях других людей!
— Очень нужны им твои мысли! Лучше оставь им свой кошелек. Заплати людям за работу. Они умирают с голоду на твоей земле! Отдай им их деньги, чтобы они могли накормить детей!
— Сейчас, сейчас… один момент… один момент, о Абу Сиба…
— И я тоже хочу получить свою плату, плату за этот разговор.
— П-п-п-плата твоя… сколько?
— Пятьдесят гиней.
— М-м-м-может быть, х-х-х-хватит тридцати?
— Я сказал пятьдесят!
— С-с-с-сейчас… сейчас…
Савфан-бек извлек из бумажника несколько кредиток и трясущейся рукой вручил их великану. Тот сунул деньги в карман, взмахнул палкой и затолкал всех в машину. Еще мгновение, и автомобиль, сорвавшись с места, умчался прочь, оставив густое облако пыли, из которого доносился громкий прерывистый хохот и хриплый голос Абу Сиба:
— Э-эх, ребятки!..
(- а отсюда мораль: ездите на полноприводных автомобилях. – germiones_muzh.)
Не знаю, что в этих историях правда, а что вымысел, но сам я был свидетелем такого случая. Однажды Абу Сиба сжал большим и указательным пальцем монету в два пиастра; через две-три минуты она переломилась пополам. Все мы — и заключенные и надзиратели — столпились вокруг и изумленно смотрели на его пальцы. Потом тюремщик вынул из кармана другую монету и, хотя давать деньги заключенным категорически запрещалось, протянул ее великану, прося повторить опыт. Абу Сиба взял монету теми же двумя пальцами, и через минуту у него на ладони лежали две половинки. Да, было чему удивляться! Сила этого человека могла сравниться лишь с силой тех богов и титанов, о которых я когда-то читал в греческих мифах.

* * *
Скоро стало известно, что в тюрьме два коменданта.
Один был одет в светло-зеленый военный мундир с рядами сверкающих пуговиц и золотыми погонами. Он сидел в кабинете, подписывал бумаги, пил кофе, курил трубку и читал газеты.
Другой — великан Абу Сиба — носил серую арестантскую одежду, еле налезавшую на него. Рукава куртки едва покрывали локти, а штанины кончались где-то чуть ниже колен. Куртка и штаны так плотно обтягивали его фигуру, что казались приклеенными к ней.
Камера, в которой Абу Сиба чувствовал себя почти как дома, походила на маленькую бакалейную лавочку, какие можно встретить в деревнях или в бедных городских кварталах. Она была забита коробками сигарет и спичек, сыром, халвой, чаем, сахаром, кофе. Все это, разумеется, запрещалось держать в камере, однако протоколы обыска, которые ежедневно подписывал главный надзиратель после обхода тюрьмы, всегда заканчивались фразой: «… в результате тщательного осмотра в камерах ничего недозволенного не обнаружено»…
Вскоре все заключенные стали клиентами Абу Сиба. Цены, которые он сам устанавливал на свой товар, были ниже цен «черного рынка», давно возникшего в тюрьме благодаря тайной торговле многих надзирателей. Между ними и Абу Сиба вспыхнула жестокая конкуренция. Самого Абу Сиба никто не трогал. Но ему часто приходилось прибегать к помощи кулаков и даже палки, чтобы защитить своих покупателей от преследования конкурентов, пытавшихся применять к ним параграфы тюремного устава.
Тюремщики возненавидели Абу Сиба, хотя прикрывали свою ненависть льстивыми улыбками и приветствиями. Назревало столкновение. И оно произошло.
Это случилось во время дежурства молодого офицера, только что назначенного на службу в тюрьму. В тот вечер он должен был наблюдать за обыском. Все шло хорошо, пока не наступила очередь камеры номер десять на седьмом этаже. Огромная фигура ее обитателя загородила вход.
— Здесь ничего запрещенного нет! — сердито проговорил Абу Сиба.
Молодой офицер оцепенел от изумления и возмущения. В первый день службы в тюрьме в присутствии надзирателей его престижу нанесен такой удар! Нет, он это так не оставит! Офицер размахнулся и сильно ударил великана по лицу.
Глаза Абу Сиба сверкнули яростью, кровь прилила к щекам, а зубы лязгнули с такой силой, словно челюсти были из камня.
Один из надсмотрщиков подошел к офицеру и хотел было что-то шепнуть ему, но тут же в страхе попятился: его начальник застонал, дернулся всем телом и рухнул на пол, скорчившись в нелепой позе. Это Абу Сиба в ответ на пощечину ткнул его пальцем в живот.
Немного оправившись от ужаса, тюремщики помогли офицеру подняться и, поддерживая его с обеих сторон, покинули поле сражения. А вслед им в тюремной тишине раздавался громкий прерывистый хохот и привычное восклицание:
— Э-эх, ребятки!..
И тотчас со всех сторон послышались радостные крики заключенных…

* * *
Прошло несколько часов. Ночь окутала тюрьму непроницаемым мраком. Все камеры погрузились в сон. Слышался громкий храп заключенных, в котором утонули еле различимые звуки шагов нескольких десятков пар босых (- они хотели все сделать тихо. - germiones_muzh.) ног, направлявшихся к дверям одной из камер на седьмом этаже. Дверь камеры распахнулась, и туда ворвалась толпа тюремщиков, вооруженных винтовками, револьверами, железными ломами, палками, наручниками. Раздались выстрелы, звон цепей, дикий рев, отчаянные вопли и стоны, хруст костей… (- тот, кто такое увидел, никогда не станет больше смотреть «бои без правил». - germiones_muzh.) Мгновенно тюрьма всполошилась и зашумела…
Прошел час… второй… И главный надзиратель дрожащим голосом прокричал:
— Всем спать! Абу Сиба больше нет!
Он перевел дыхание и поспешно добавил:
— Абу Сиба хотел убить офицера!..
(- да. Добрые великаны не живут долго на свете. - germiones_muzh.)

* * *
Утром тюрьма была похожа на кладбище: ни обычного шума, ни голосов заключенных.
Прибыл следователь. Его сопровождал офицер и несколько надзирателей. Тюремщики улыбались и поздравляли друг друга.
Пришел судебный врач, чтобы произвести вскрытие. И тут на груди Абу Сиба нашли маленький кожаный мешочек, в котором лежала кредитная бумажка в пятьдесят гиней и это письмо, написанное на зеленом промасленном листке бумаги:
Дорогая Хафиза!
Я посылаю тебе пятьдесят гиней, чтобы ты пошла к самому лучшему доктору. Ешь лучше, скорее поправляйся. Купила ли ты лекарство на те деньги, которые я послал тебе в прошлом месяце? Береги свою грудь от холода и ветра. Хафиза, не забудь сходить к Абу Мурси аль-Аббасу, и пусть он помолится за нас обоих. Большой горячий привет Джуме, Рамадану, Хадидже и всем остальным.
Любящий тебя Исмаил.