July 24th, 2017

(no subject)

(ну, а мы вернемся в Африку. Нельзя оставлять одних глупых зусулов, внимательных бушменов, акул, горилл, крокодилов, бегемотов и зеленого попугая)

бушмены уходят. X

…вечером они вернулись, нагруженные мясом, а когда спустилась ночь, улеглись спать. Спали все, кроме Суоллы. Девушка сидела на полу пещеры и подбрасывала ветки в костер. Подле нее лежал ассегай с эбеновой рукояткой и факел из сухой травы, быстро воспламеняющейся.
Она ждала прихода леопарда, ни мало не сомневаясь в том, что он явится отомстить Дакуину.

Глава X
ЛЕОПАРД, ГИЕНОВЫЕ СОБАКИ И УДАВ

Суолла сидела в темной пещере и ждала леопарда; остальные трое спали сладким сном, словно ни малейшая опасность им не угрожала. Казалось, у этих людей нервы были железные. Кару и Дакуин не сомневались в том, что запах мяса снова приведет леопарда к пещере, но эта мысль не мешала им спать. (- мужчины набегались на охоте. Они преследуют раненую дичь неотступно, чтоб неперехватил хищник – это работа наизнос. – germiones_muzh.)
Многие туземцы, застигнутые темнотой, были растерзаны львом, потому что не принимали никаких мер предосторожности; они довольствовались тем, что разводили маленький костер, а потом засыпали, не заботясь о поддержании огня.
В темноте лев подкрадывался к потухшему костру и пожирал добычу. (- фирменный прихват у кошачьих – за головушею. В большинстве случаев жертва неуспевает проснуться. – germiones_muzh.)
Несмотря на предостережение Кару, Дакуин спал так же крепко, как Куикен и сам Кару. Но девушка караулила его сон. Кроме того, она придумала такую уловку: свернув одну из шкур, она положила ее подле Дакуина, надеясь, что в темноте леопард примет эту шкуру за свою жертву.
Изредка она подбрасывала ветки в костер.
Не отводя глаз от огня, она прислушивалась к голосам ночи. В долине заржали зебры. Неумолчно трещали кузнечики, среди деревьев перекликались ночные птицы.
Потом она услышала хриплое «гур-р-р… « и поспешила подбросить побольше хворосту в костер.
Перед пещерой лежала каменная глыба, поросшая лишаями; она тускло белела в темноте. Вдруг чья-то тень ее заслонила: это был леопард, припавший к земле. Суолла увидела светящиеся глаза. Пристально смотрела она на эти две зеленые точки и наконец заметила, что зверь приближается. Леопард вытянул одну лапу и пополз. Суолла разглядела белое пятно — грудь зверя. Хвост его вздрагивал и подергивался, слышался слабый шорох. Зеленые глаза леопарда были устремлены в одну точку. На что он смотрел? На шкуру или на Дакуина?
Одна нога Суоллы была подсунута под свернутую шкуру. Девушка шевельнула пальцем. Этого оказалось достаточно. Леопард сделал прыжок и стал терзать шкуру. В ту же секунду ассегай с эбеновой рукояткой вонзился ему в бок.
Кару и Дакуин проснулись и мгновенно вскочили, сжимая в руках луки. Звон тетивы слился с ревом разъяренного зверя,
Сначала он пытался зубами вырвать из раны стрелу, потом повернулся к Куикен, которая лежала на земле, закрыв лицо обеими руками.
Суолла поднесла свой факел к огню и швырнула пук пылающей травы прямо в морду леопарду. При вспышке света Кару и Дакуин прицелились, и снова зазвенела тетива. Леопард отскочил и выбежал из пещеры. Слышно было, как он продирался сквозь кусты.
Бушмены потолковали о ночном происшествии, потом засмеялись пронзительным кудахтающим смехом и снова улеглись спать.
На рассвете они нашли мертвого леопарда. Он лежал с широко раскрытой пастью.
Куикен осмотрела лапы зверя и с изумлением шлепнула себя рукой по губам: Кару не ошибся — у пятнистого не хватало двух когтей на левой передней лапе. Куикен не сомневалась в том, что ее муж Кару — великий волшебник. Она осыпала его похвалами.
— Я сразу это узнал, как только увидел следы пятнистого, — пояснил Кару. — Знал я также, что пятнистый придет за похищенным мясом. Запах мяса привел его в нашу пещеру. Но кости не сказали мне, что сделает Суолла.
— А что она сделала? — спросила Куикен.
— Она первая вонзила свой ассегай в пятнистого. Суолла, ты караулила, пока мы спали?
— Да, караулила, — ответила Суолла. — Хорошо ли я сделала?
— Хорошо, — сказал Кару. — Когда мы придем в ту страну, где нет войны, ты можешь идти в дом Дакуина.
— Я возьму ее в жены, и она будет хорошей женой, — усмехнулся Дакуин.
Суолла щелкнула пальцем и захохотала.
Бушмены ликовали: леопард был желанной добычей. Дакуин отрезал ему усы, смочил их кровью и проглотил, чтобы стать великим охотником. (- нелегкая операция! - germiones_muzh.) Все четверо весело принялись за работу: содрали шкуру с леопарда, отрезали когти, отделили и вычистили сухожилия.
Потом мужчины спустились к пруду, над которым летали гигантские стрекозы, и долго купались.
Обсушившись на солнце, Дакуин побежал вдоль узкого ручья. Он гнался за темно-голубой сойкой; ему понравились ее перья, и он захотел украсить ими свою курчавую голову.
Птица перелетала с дерева на дерево. Вдруг юноша остановился: он увидел стаю жирных лесных голубей, клевавших дикие фиги. Быстро взобрался он на дерево, подстрелил одного голубя, который выхватил у него из-под носа спелую фигу, и сам принялся за еду. Ел он долго, а наевшись до отвала, начал спускаться с дерева. Тогда только понял он, что попал в ловушку.
Мертвый голубь, валявшийся на земле, исчез. Под деревом сидела гиеновая собака и терла лапой морду, чтобы снять приставшие перья. Тут же лежала вторая собака и пристально смотрела на Дакуина. Глаза у нее были голодные, желтые. Дакуин призадумался. Еще несколько собак лежало, навострив уши, на прогалине. Они избегали встречаться с ним глазами, но Дакуин чувствовал, что вся стая смотрит на него в упор, когда он отворачивается.
Дакуин решил ждать. Быть может, собакам надоест его караулить, и они уйдут. Но не тут-то было! По-видимому, собаки были наделены неистощимым терпением и, в свою очередь, решили ждать.
В отличие от волчьих стай, рыскающих по снежным равнинам, гиеновые собаки очень редко нападают на человека. Не охотятся они также за леопардом, павианом, кабаном, считая, должно быть, что игра не стоит свеч. Однако ни один леопард не осмелится похитить мясо животного, загнанного собачьей стаей. Если бы рискнул он пойти на грабеж, стая растерзала бы его на куски.
Рыская среди холмов, собаки почуяли запах взобравшегося на дерево и поедавшего фиги Дакуина. Со вчерашнего дня этот запах был им знаком и имел какое-то таинственное отношение к неудачной охоте. Вот почему они окружили дерево и терпеливо ждали. Спешить им было некуда! В то время как одни собаки спали или отправлялись на поиски дичи, другие караулили.
Дакуин громко закричал. Все собаки встрепенулись и вскочили. Но на этот раз им не угрожала опасность. Звери быстро успокоились и снова растянулись на земле, а Дакуин начал издавать какие-то странные звуки и корчить гримасы. Собаки склонили голову набок и посмотрели на него с любопытством. Им часто приходилось видеть гримасничавших обезьян, и кривляние Дакуина их не испугало.
Тогда юноша поднялся на верхушку дерева, чтобы обозреть окрестности.
С своей вышки увидел он три маленькие фигурки, бежавшие гуськом. Это был Кару с двумя женщинами. Женщины несли поклажу. Они покинули пещеру и его — Дакуина. Раздув щеки, юноша протяжно заревел, подражая крику обезьян. Он знал, что они уходят от врагов, и потому закричал по-обезьяньи.
Одна из трех фигурок — самая маленькая — остановилась. Это была Суолла. Она услышала протяжный крик и в ответ молча подняла руку.
Вскоре все трое скрылись в зарослях.
Дакуин посмотрел на восток и увидел отряд воинов, приближавшихся рысцой (- это зулусы. – germiones_muzh.). У него заныло под ложечкой. Должно быть, Кару проведал о надвигающейся опасности и немедленно обратился в бегство.
Таков был закон диких джунглей. Мудрый Кару бежал от врагов, и не его вина, если Дакуин попал в беду.
Юноша остро почувствовал полное свое одиночество. Однако он решил бороться до конца. Спустившись ниже, он пролез в дупло. Ноги его коснулись подстилки из трухи и гниющих листьев. Подстилка не выдержала его тяжести, и Дакуин упал на дно дупла. Раздалось грозное шипение; юноша замер от ужаса, чувствуя, как у него под ногами извивается огромное холодное тело. Он упал прямо на спящего удава. Луч света (- сверху. – germiones_muzh.) блеснул сквозь густое облако пыли. Удав медленно выползал из дупла…

ЭРНЕСТ ГЛЕНВИЛЛ (1855 – 1925. англичанин. родился в Африке, жил и умер в Африке). ЗУЛУСЫ НАСТУПАЮТ

(no subject)

учит нас абуна Такла Хайманот, что Дух Святой согревает душу застывшую от холода греха, а мертвой пребывавшую - во мгновение спасает.

щеголи Западной Африки

два этюда:
национальный - высокий черный атлет в фиолетовой шапочке (цилиндрическая "тюбетейка"), горячооранжевой безрукавке нижколен + сандали. Нигерия, рынок.
колониальный - стиляга в прекрасноскроенной франсюсской "тройке" нежнорозового цвета, галстук коричный, "котелок" и туфли желтые. В зубах сигара, сам - чернее черного. В Конго таких полно.

чёрные янычары 12 лет с наркотической пулей в голове

послушайте повесть от неочень давних времен.
Когда война всех против всех идет годами, так или иначе возникает дефицит бойцов. Даже в Африке. Некоторые группировки в Бурунди - я не буду обвинять ни тех, ни этих: кто больше виноват? Безтолку. Точных дат приводить тож не стану - начали решать эту проблему за счет детей. Для того, чтобы нажимать спуск "калаша" и ставить мины, пацаны 10 лет вполне уже годятся. А чтоб стимулировать малолетних бойцов психически - им делали разрез на голове и вживляли под кожу наркотик... Когда нигерийская армия вошла наконец в Бурунди, она понесла такие потери от этих детей, что отстреливала всех, у кого находила на голове след - невзирая на возраст и пол. (Рассказавший об этом студент из соседней Руанды, в столице которой у его родителей была вилла с крупнокалиберным пулеметом на крыше, учился со мной рядом в Rostov-on-Don… Уехал на каникулы - но на сессию уже не вернулся. Пулемет, он не решает всех проблем).
- И я не скажу вам, что те дети уже выросли – нет, этого им как раз не положено было. Ну, вы понимаете. А скажу, что там с тех пор мало что изменилось.

город; чему не научили в школе. (конец 1960-х, Кения)

…они отнесли свертки на пустующую автомобильную стоянку, развернули старые газеты. Меджа равнодушно осмотрел добычу: порченые апельсины, черствый кекс, вываленный в пыли шоколад… Грустная картина. Апельсины потеряли свою привлекательность и были уже не оранжевые, а мертвенно-серые, заплесневелые. Кекс походил на булыжник, а шоколад — на высохший, потрескавшийся обувной крем.
— Садись, будем есть, — скачал Майна.
Меджа помедлил немного, потом протянул руку к угощению.
— Я, когда впервые попал сюда, был таким же самолюбивым зеленым юнцом, как ты, — сказал Майна, соскабливая с апельсина пятна гнили. — Думал, найду работу и стану зашибать по шестьсот-семьсот шиллингов в месяц, а потом сниму квартиру, буду хорошо питаться и приоденусь.
Майна с силой бросил кекс на асфальт и, разбив его, протянул Медже кусок. Тот взял кекс, попробовал раскусить. Не поддается. У Майны зубы оказались крепче, он с хрустом пережевал сухарь и, весьма довольный собой, принялся за второй.
— Ну, я пошел искать работу, — продолжал Майна. — «Специальность?» — спрашивают меня. «Средняя школа…» — бормочу я, а клерк из-за стола как на меня зыкнет: «Убирайся отсюда! Нет у нас работы!»
Он попробовал шоколад и предложил кусочек Медже. Тот отказался. Прохожие изредка бросали на них рассеянные взгляды и равнодушно шли дальше. Эка невидаль: двое парней сидят у канавы и жуют апельсины.
— А ты привередливый. Впрочем, чего удивляться. — Майна откусил большой кусок шоколада. — Я и сам поначалу не мог есть этой гнили. Пока водились деньги, питался, как бог, — кашей и похлебкой (- оляля! - germiones_muzh.). Но что делать, если не было работы? «Специальность?.. Убирайся вон!» Не успевал ответить, что окончил среднюю школу, как они выталкивали меня за дверь.
Майна разломил хлеб надвое и протянул половину Медже. Тот откусил немного и стал было жевать, но не смог. Его затошнило. Майна неодобрительно покачал головой.
— Ну ешь хоть апельсины, — предложил он.
Меджа решил попробовать: есть можно, только пахнут очень неприятно. Поднося апельсины ко рту, он старался сдерживать дыхание. Так запах меньше чувствовался.
— Так вот, — продолжал Майна, — все мои друзья-приятели сделались ворами и грабителями. И я пошел бы по той же дорожке, да трус я, боюсь ночью вламываться в дома. В школе-то я не научился как следует бегать, вот и не надеюсь на свои ноги, если пришлось бы удирать с чужим кошельком. А приятели мои не побоялись выходить на центральные улицы и лазить по карманам, теперь почти все они за решеткой. Кто на одном попался, кто на другом. А я хоть и на задворках, да не в тюрьме. И процветаю. Конкурентов у меня тут нет, разве что псы бродячие, но собаки не умеют открывать задние двери магазинов. Питание здесь не такое уж скверное, если не обращать внимания на запахи и другие мелочи.
Майна доел последний апельсин, завернул кожуру в газету и бросил в канаву.
— Ну вот и порядок. — Он облизал губы и громко рыгнул. — Так какие же у тебя планы, сын Мванги? Поедешь обратно в деревню? — Он хихикнул, потом принял серьезный вид.
Меджа вскинул голову и отвернулся.
— Н-нет.
— И правильно, — задумчиво протянул Майна. — Вот что я тебе скажу, Меджа. Пусть я безработный и нищий, но червяком не хочу оставаться. С меня хватит. Когда я учился, то копался в книгах, как самый ничтожный червь. Ребята смеялись надо мной, считая, что я помешался на книгах. Да я и впрямь везде таскал за собою чтиво, даже в столовую. Как-то по рассеянности чуть не сунул в рот вместо ложки книгу. Ты бы слышал, как они гоготали, Меджа. Легенды обо мне стали рассказывать. А однажды я взял книгу с собой в уборную. Чего, думаю, время-то зря терять, почитаю и там. А когда облегчился, машинально бросил ее в унитаз и спустил воду. Едва не рехнулся, когда понял, что натворил. — Он хихикнул и вздохнул. — Так что с книгами я покончил навсегда. Больше двенадцати лет проучился. А теперь вернуться домой, без дела болтаться? Ни за что. Представляешь, как потешались бы ребята, которые нигде не учились и все время дома сидели? По-моему, я имею право на что-то лучшее, если потратил столько сил на учебу и экзамены. А денег сколько ушло! Чтобы стать крестьянином, совсем не надо было учиться, идти на все эти хлопоты. — Майна потянулся и зевнул. — Ну, а ты как мыслишь?
Меджа избегал смотреть Майне в лицо, стараясь не выдать смущения. Проведя в этом большом городе три дня, он не нашел в нем ничего привлекательного. Куда-то спешащие равнодушные люди, нескончаемый поток транспорта, огромные дома — все это пугало его. Странный, чуждый мир, где человек человеку — враг. Автомобили похожи на хищных зверей, а дома — на крепости. Страшно подумать, что ему придется жить в этом бездушном мире, но и домой возвращаться с пустыми руками тоже нельзя.
— Потолкаюсь немного здесь, осмотрюсь, может, что и получится, — сказал он, опустив голову.
Майна молча посмотрел на него, затем сказал:
— Да, конечно. Работы ты не найдешь, но потолкаться можно. По крайней мере, сам убедишься. — Он задумался, потом снова зевнул. — Вечером жди меня здесь. Поужинаем и пойдем спать.
Меджа не спросил, где они будут спать, но, окинув взглядом улицу и заметив несколько мусорных баков, догадался сам.
— Куда ты идешь? — спросил он.
— Сам еще не знаю. Сигаретой бы где разжиться. Тут, на задворках, мы почти всем обеспечены, а вот сигарет нет.
Меджа встал и одернул на себе пиджак. Как и Майна, он был высок ростом и ширококост, его большие глаза светились умом. Отличались парни друг от друга только одеждой: на Медже были старый мешковатый черный костюм, широкий галстук и большие, не его размера, отцовские ботинки, а на Майне — старые линялые короткие штаны и рубашка цвета хаки. Ноги босые, мозолистые, со странно изогнутыми длинными ногтями.
Меджа посмотрел на товарища и заметил, что тот разглядывает его костюм.
— За этот костюм ты сможешь выручить несколько шиллингов, — сказал Майна. — Береги его. Деньги-то могут понадобиться.
Меджа кивнул. Ему было не по себе.
— И ботинки тоже. — Майна двинулся было с места, но остановился и, обернувшись, добавил: — Ты вот что, Меджа, если они скажут «уходи», не задерживайся. Уходи быстрее, а то они спустят с лестницы. По собственному опыту знаю. И держись подальше от центральных улиц.
Майна ушел. Меджа стоял, стараясь осмыслить слова товарища. Сказанное Майной, ветераном трущоб, — как и все в этом городе, — казалось ему загадочным и жестоким. Но сердцем он чувствовал: Майна прав. Надо усвоить эти простые правила, иначе не выживешь.
Весь день он бродил по городу, от конторы к конторе, обращаясь к каждому — от посыльного до управляющего, — кто, как он полагал, мог бы ему помочь. Но никого не интересовало, какое у него образование и учился ли он вообще. Ноги давно уже гудели от усталости, а он все не сдавался. Он столько раз предлагал свои услуги в разных конторах, что сведения о себе выпаливал почти машинально, быстро, без запинки, но это не меняло дела. Уже в конце дня он забрел в какое-то солидное учреждение и прошел мимо секретаря прямо к начальнику.
Начальник, сонный после сытного обеда, лениво отвел глаза от бумаг и посмотрел на него. Меджа смущенно переминался. Некоторое время они молча взирали друг на друга. Начальник старался сосредоточить свое внимание на пришельце, а тот выжидал момент, чтобы заговорить. Наконец начальник спросил:
— Чего тебе?
Меджа с трудом перевел дух и, желая скрыть замешательство, постарался придать своему лицу как можно более осмысленное выражение.
— Свидетельство об окончании средней школы, — объявил он.
Начальник вынул изо рта сигару, положил ее на край пепельницы, снял очки и стал внимательно изучать Меджу. Взгляд его скользил по фигуре юноши неторопливо — так ученый исследует редкое животное.
Секретарша сидела в застывшей позе, положив пальцы одной руки на рычаг каретки, а пальцы другой — на клавиши пишущей машинки.
— Ну и что? — спросил начальник.
Сердце у Меджи дрогнуло и замерло, потом вдруг бешено заколотилось. Он облизал губы и пролепетал:
— Я… ищу работу… вакансия.
Начальник водрузил очки на прежнее место. Успокоенный тем, что перед ним существо безвредное, он сунул в рот сигару, глубоко затянулся и выпустил густое темное облако дыма.
— Как ты сюда попал?
— Я… пришел. — Меджа не понял, чего от него хотят.
— Наверное, через парадную дверь? — предположил начальник.
Меджа кивнул.
— Да.
— Читать умеешь?
В сознании Меджи мелькнула искра надежды.
— Да… да. — Голос его дрожал от возбуждения. — Я и писать умею.
— В таком случае ты должен был изложить свою просьбу письменно. Впрочем, это не имеет значения.
Он нажал кнопку звонка. Секретарша искоса посмотрела на Меджу и застучала на своей машинке. В дверях кабинета появился посыльный.
— Ступай с ним, — сказал начальник Медже и вновь погрузился в свои бумаги.
Меджа пошел следом за посыльным вниз по длинной винтовой лестнице. Он терялся в догадках, мысли его опережали события. Наконец-то у него будет работа!
Они спустились на нижний этаж, и посыльный вывел Меджу через огромные стеклянные двери на улицу. На одной из них висело объявление, написанное мелкими белыми буквами. Сначала Меджа не мог уяснить себе, что все это значит. Потом, поняв, не поверил. Ему показалось невероятным, что посыльный не поленился спуститься вниз с единственной целью — показать ему эту надпись. И тем не менее надпись была, она устремила на него свои наглые буквы. И вопила сразу на двух языках: «Вакансий нет. Nakuna Kazi».
Меджа чувствовал, что у него подкашиваются ноги, что губы его кривятся и дергаются. Он стал искать глазами посыльного, но тот, сделав свое дело, уже скрылся в холодной утробе здания.
Ноги Меджи медленно задвигались и понесли его прочь от объявления, которое словно насмехалось над ним. Его охватило чувство уныния и отчаяния. Но он обязан найти работу, чего бы это ни стоило! Любой ценой. Какую угодно работу.
Теперь он стал немного осмотрительнее: перед тем как пойти в какое-нибудь здание, всегда обращал внимание на неприметные, но весьма важные для него маленькие объявления, висевшие на многих дверях.
Близился вечер, и отчаяние Меджи росло. Он уже не ограничивался конторами и стал заходить в рестораны, прося взять его хотя бы подметальщиком, однако и там не нашлось никакой работы. Он предлагал свои услуги за ничтожную плату — тридцать шиллингов в месяц, — и все же никто им не заинтересовался.
Пересекая боковую улицу — Меджа намеревался попытать счастья в арабском ресторане, — он встретил Майну с огромной картонной коробкой, над которой с жужжанием кружились мухи. Приятели стали друг против друга и молча переглянулись. Лицо одного из них выражало печаль и усталость, лицо другого — покорность и удовлетворение. Первым заговорил Майна.
— Хочешь пирога? — Он сунул руку в коробку.
— Нет, — поспешно ответил Меджа.
— Что, счастье подвернулось?
Меджа покачал головой и посмотрел в конец улицы. В их сторону ехала машина для сбора мусора. Это в нее вываливали содержимое баков. Парни посторонились, давая машине проехать.
— Ты идешь в ресторан? — спросил Майна.
Меджа кивнул.
— Желаю удачи. — Майна двинулся с места.
— Майна, погоди! — позвал Меджа, судорожно глотая слюну.
Майна остановился и обернулся.
— Погоди, Майна. Давай сходим вдвоем. Я… я боюсь. Может, они сжалятся над нами и обоим дадут работу. Я не хочу идти один, Майна.
Майна нахмурился, взглянул на товарища, потом на свои истрепанные штаны и покачал головой.
— Нет, Меджа, не могу. В таком виде я тебе только помешаю.
Они молча смотрели друг на друга. Медже больно сдавило горло.
— Иди, брат, один. Может, и повезет еще. А мне туда и соваться нечего. Не бойся, не убьют же они тебя. Если я с тобой пойду, то они нас сразу же прогонят.
Меджа понурил голову. Он понимал, что Майна тут не помощник. Надо одному. Он пошел к задней двери ресторана.
— Слушай! — остановил его Майна. — Скажи им, что сдал, мол, на «отлично»… Что ты сдал на «отлично», Меджа?
— Физику, математику, химию.
— Ну, вот. Так и скажи, если считаешь, что это поможет. — С этими словами Майна пошел дальше и свернул за угол.
Меджа доплелся до ресторана и открыл дверь. Перед ним стоял управляющий. Прежде чем начать разговор, он, как и следовало ожидать, смерил парня взглядом.
— Чего тебе? — спросил он наконец.
— Работы, — робко ответил Меджа.
Управляющий снова осмотрел его с ног до головы.
— А что ты умеешь делать?
— Все что угодно, — быстро ответил Меджа.
— Специальность?
Меджа сделал глубокий вдох. Он решил произвести на управляющего благоприятное впечатление. На этот раз он уж не ударит лицом в грязь.
— Средняя школа, аттестат зрелости, отличные оценки по…
— Это не специальность, — оборвал его управляющий. — Экзамены все сдавали. Я спрашиваю, какой у тебя практический опыт?
У Меджи вытянулось лицо, он снова почувствовал слабость в ногах. Сильно заныло в желудке, язык точно прилип к гортани.
— О-опыт?
— Да, опыт, — повторил управляющий, глядя на несчастного парня. — В поварском деле школьные знания — плохие помощники. Ну, так как же? Пищу готовить умеешь?
— Могу похлебку… и кашу.
— Вот так блюда, — ухмыльнулся управляющий.
Меджа смущенно переминался. Чувство страха одолевало его все больше и больше.
— Могу также подметать пол, мыть посуду и… рубить дрова, — уныло добавил он.
— Мы дровами не топим.
Меджа хотел еще что-то сказать, но не нашелся и так стоял, сгорбившись, вперив взгляд в чистый пол конторы. Управляющий начал сердиться.
— Нет у меня вакансий.
— Прошу вас… пожалуйста.
— Ахмед! — громко позвал управляющий.
Меджа понимал, что упорствует во вред самому себе, но не уходил. Он был убежден, что не может больше жить там, где живут бродячие собаки. Его место здесь, в ресторане, и нигде больше. Он решил бороться. Но борьба оказалась неравной. И недолгой. Он еще бормотал что-то о своих отметках по математике, физике и химии, а уже оказался у выхода, весь в синяках и без пуговиц. Двое верзил вместе с управляющим вытолкали его на улицу.
В тот вечер он чувствовал себя настолько подавленным, что готов был хоть в петлю лезть, лишь бы положить конец страданиям. Ему было противно возвращаться на ту улочку, где его ждал Майна, однако, послонявшись без цели по городу, он понял, что больше ему идти некуда. Так и вернулся к товарищу, злой на всех, в том числе на Майну. Но постылей всего был ему жестокий мир, в котором не нашлось места для таких, как он, несмотря на его знание математики, физики и химии.
Меджа не притронулся к пирогу, предложенному Майной, хотя и нехорошо было пренебрегать вниманием товарища.
— Это у тебя пройдет, — сочувственно сказал Майна. — Забудь-ка ты о своих школьных успехах и поучись жить на свете. На себя надо надеяться, а не на аттестат зрелости, черт бы его побрал. Знаешь, Меджа? Теперь я не пошел бы в школу, даже если бы мне за это платили. Почему? Я прожил здесь год и понял: проку от учения — никакого. Мне, по крайней мере, оно ничего не дало.
Меджа сердито взглянул на него.
— Не кипятись, Меджа. Это не поможет. Посмотри лучше, во что превратились твои ботинки. И костюм. С тобой теперь никто разговаривать не будет. А на центральные улицы и соваться нечего. Оглянуться не успеешь, как тебя оттуда попрут.
Слушая Майну, Меджа начал прозревать. Верно, не для них эти красивые улицы с шикарными магазинами, с неоновыми рекламами. В большом городе их грамота годится разве только для того, чтоб написать свое имя. Выбора нет: если не хочешь угодить в тюрьму, влачи на задворках нищенское существование, которое Майна называет «процветанием».
Медленно тянулся вечер. Меджа сидел и обдумывал то, что сказал ему Майна. Да, такова жизнь, и никуда от нее не уйдешь. Мысль эта начинала его успокаивать. Уж Майна-то знает, что значит жизнь в большом городе, каковы тут законы и порядки, знает об извращенных нравах и о том хорошем, с чем ему иногда приходилось здесь сталкиваться. В большом городе, сказал Майна, каждый думает только о себе, на других ему наплевать — пусть заботятся о себе сами. Жизнь — это игра, в которой каждому отведена своя роль, и только эту роль он обязан играть.
Они сидели у канавы за супермаркетом и ждали, когда опять подъедет машина для сбора мусора. До этого устраиваться на ночлег нельзя, иначе рискуешь попасть вместе с мусором на свалку в пяти милях от города. Поэтому всякий раз, как только они замечали приближающегося сторожа или полицейского, им приходилось прятаться в широкой канаве. Если бы они этого не делали, то должны были бы объяснять, почему болтаются здесь, а не сидят у себя дома. Не скажешь же им, что твой дом — это мусорный бак.
Быстро сгустились сумерки, зажглись тусклые уличные фонари. В ночном воздухе повеяло холодом, и разговаривать стало трудно — стучали зубы. (- Найроби высоко над уровнем моря – и климат здесь умеренный. Ночи могут быть прохладными круглый год. – germiones_muzh.)
Около десяти часов вечера приехали уборщики и очистили их «дом» от мусора. Меджа и Майна вылезли из своего убежища и смотрели, как огромная машина поглощает содержимое соседних баков. Вот она наконец уехала. Убедившись в том, что поблизости нет ни одного полицейского, они перебежали дорогу и залезли в самый большой из стоявших возле супермаркета баков. Там они прижались друг к другу, стараясь согреться, и тотчас заснули, опьяненные резким запахом гнилых овощей…

МЕДЖА МВАНГИ «НЕПРИКАЯННЫЕ»