July 22nd, 2017

В ПОЛЯРНЫХ ВОДАХ

день проходил за днём, а движение Моби Дика к югу не прекращалось. Трудно определить тот момент, когда путешественники покинули Атлантический океан и очутились в Южном, омывающем Антарктику. Трудно это сделать потому, что в океанах нет точных границ (- это несовсем так. В океанах нет постоянных границ. – germiones_muzh.). Но Гуку и не надо было смотреть на карту, чтобы определять, что они оказались в совершенно другом океане: так сильно изменилось всё вокруг. (- дельфин и не понял бы карты: они ориентируются по магнитным линиям Земли. - germiones_muzh.) Вода стала по-настоящему холодной, такой же холодной на поверхности, как и на глубине в сто и двести длин. В океане то и дело встречались ледяные острова, некоторые были такие огромные, что приходилось плыть возле них целый день.
На таких островах видно было множество птиц, у которых там, наверное, были гнезда. Иногда на таких островах да и над морем Гук видел странных птиц с размахом крыльев не меньше своей длины. Это были хозяева воздушного пространства в Южном полярном океане — альбатросы. К обыкновенным чайкам и глупышам, которые были уже знакомы Гуку по птичьим базарам на скалах и островах Атлантики, прибавились здесь стремительные бакланы, ловко ныряющие в воду за мелкой рыбой. А однажды Гук увидел существо, которое надолго лишило его покоя. Это был пингвин. Гук с недоумением наблюдал, как это животное с серебристым брюхом и черной спиной, покрытое какой-то прочной чешуей, стремительно ныряло с поверхности и с помощью огромных передних плавников легко опускалось на глубины в много длин, гоняясь за рыбой и кальмарами. (- пингвины покрыты перьями – но нетак и нетакими, как другие птицы. – У тех перья растут не везде, а в местах, называемых птерильями, и сцепляются меж собой по всей длине. Пингвин же оброс мелкими плотными перьями повсеместно, у него нет голой кожи; и перышки его сцепляются только верхушками, как чешуя. – germiones_muzh.) Но голова у этого создания была явно птичья, с клювом и хохолком из перьев. Потом Гук много раз встречал пингвинов и в конце концов решил, что они всё же птицы, так как способны долго жить на земле и дышать воздухом и лапы у них похожи на лапы чаек и бакланов.
Конечно, Гук сначала попробовал поговорить с пингвином и крикнул было ему: «Здравствуй, друг! Не нужна ли тебе моя помощь?» — но в ответ на этот призыв пингвин испуганно посмотрел в сторону Гука да так заработал крыльями-веслами, что со скоростью кальмара ввинтился в воду и исчез. Ещё не раз пробовал Гук как следует познакомиться с пингвинами, но в конце концов эти попытки кончились тем, что он схватил одного из них за аппетитно круглое упитанное брюхо. Оно оказалось очень мягким и тёплым, но пингвин больно долбанул Гука твёрдым клювом по макушке.
Многое поражало Гука в этом суровом крае. Солнце, если его можно было видеть сквозь облака, никогда не поднималось высоко над головой, а всегда висело над горизонтом. Кроме дождей, к которым он вообще-то привык, путешествуя в океане, здесь время от времени на голову сыпался снег и поверхность моря покрывалась холодной снежной кашей. Однажды он попал под сильный град, который уж совсем не понравился Гуку.
«Что же хорошего, когда по твоей голове долбят холодными камнями?»
К счастью, град скоро прекратился и пошел проливной дождь с сильным ветром. Пришлось Гуку срочно спрятаться за высокий айсберг, где с подветренной стороны было потише.
Этой уловке научил его Моби Дик, который, попав к цели своего длительного путешествия, словно старался показать Гуку побольше всяких чудес и диковин.
Однажды Моби Дик, а следом за ним и Гук приплыли к окрестности небольшого скалистого острова. Ещё издали Гук обратил внимание на большие площади, занятые колеблющимися по волнам длинными водорослями. Когда они подплыли ближе, Гук обнаружил, что по волнам развевалась лишь часть водорослей, а их стебли плотно прикреплены ко дну. Гук нырнул, чтобы посмотреть, как это они так прочно держатся за дно, но оказалось, что сделать это не так просто: водоросли цеплялись за дно на глубине тридцати, а то и пятидесяти длин! Никогда ни прежде, ни потом Гук не встречал водорослей такой большой длины. (- наверное, макроцисты. Бурые водоросли дейситвительно чаще растут в приполярных широтах. Но и в тропиках – в Саргассовом море – есть саргассы, которые останавливали корабли. – germiones_muzh.)
Но водоросли этого океана отличались не только своей величиной. Большинство из них, даже те, которые росли у самой поверхности воды у берегов островов, были не зеленые, а бурые или красноватые.
В водах этого океана водилось много рыбы, и забота о пропитании не тревожила Гука. Приходилось лишь выбирать стаи более мелких рыб, так как здесь, чаще чем в других местах, встречались огромные. Проглотить таких рыб было просто невозможно.
Здесь было множество кальмаров. После памятного случая в тропиках Гук с опаской преследовал их стаи, но для Моби Дика эти места были сущим раем. Он погружался надолго, и количество шрамов на нём от присосок гигантских кальмаров постоянно увеличивалось. Однажды Дик поднялся на поверхность с остатками кальмара, щупальца которого оплетали его голову и грудь. Видно, бой на глубине был ужасный: вся голова Моби Дика была исполосована страшными царапинами — следами огромного клюва, одну из половинок которого Гук заметил около глаза Моби Дика. Кальмар был уже мёртв, но у Дика, верно, не хватило запаса кислорода, и он поднялся на поверхность, не успев съесть своего противника. Гук вздрогнул, увидев щупальца толщиной с себя и размером в шесть-семь своих длин. «От такого гиганта вырваться уже не удастся!» — подумал Гук и с ещё большей осторожностью стал погружаться в эти мрачные воды…

ТУР ТРУНКАТОВ «ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГУКА»

ТАЛЬЯНКА. I серия из двух

шли мы с бабушкой домой с Россохи, где по низям набруснили полные мешки мягколистного кобыляка, конского щавеля. В другой раз, даже с тяжелой ношей, я все равно забегал вперед, рыскал кустами и лесом, отыскивал что-либо съедобное. Иногда удавалось мне поднять с гнезда рябую тетерю, и случалось самому испугаться, если из смородины черным выхлопом вырывался затаившийся косач. А то наскочишь в загустевшем костяничнике на ежа, уколешь ногу, а он живо взбугрится серо-щетинистым клубом и сердито запопыхивает-завздрагивает. Или пискнет из-под ноги птаха, - разнимешь траву и подивишься на ладно увитое гнездышко, на горячие пестро-розовые яички овсянки. Засмотришь их, но чтобы птичка гнездо не бросила, выдернешь из русого вихра пару волосинок и положишь на яички.
Сегодня же топаю рядышком, пособляю бабушке поправить время от времени на спине мешок, отгоняю березовой веткой липучих на потную кофту комаров и паутов (- слепней. – germiones_muzh.). И слушаю, как она рассуждает о городе Далматово:
- Самая пора, Васько, сходить нам туды-ка. Ягода ишшо слепая - что глубянка, что смородина, а грузди ишшо не напрели. Варенца прихватим, табачку насыплем (- табак сами садили. Это был самый деревенский товар. – germiones_muzh.). Сбудем с рук и, глядишь, хлебного поесть купим...
В березовой дубраве дорога затененная и понизу сырая: там с глуби неведомой поднимаются родниковые жилы. Подошвам до щекотки прохладно после каленой открытой дороги через увал. Усталость проходит сама собой, словно пьют ее из тела невидимые ключи. Идешь и даже не чувствуешь голые ребра корней, покуда не ушибешь невзначай палец ноги. А бабушку слушать не переслушать...
Двенадцатый год мне, а я и одним глазом не видал города, паровозов и железной дороги, реки Исети. И белокаменного монастыря. Бабушка почему-то называет железную дорогу "чугунка".
- Какая чугунка? - дивлюсь я. Иных, кроме тех чугунков - ведерных с водой и кобыляком, поменьше с картошкой и похлебкой, что утрами отправляет мама в зево печи, - сроду не доводилось мне видеть.
- Дак уж так и назвали в народе паровоз-то и дорогу железну, - поясняет бабушка. - Да как придем, сам и поглядишь. До городу не шибко и далеко, верст двадцать, - продолжает она, вытирая концами бледно-синего платка потные щеки. - Пораньше встанем и по холодку половину волока осилим. За Песками в гору поднимемся - привал у Серебряковой рощи устроим. Малинник по ней шибко густой. Передохнем и до Першинского свертка. А там под уклон к Затече покатимся. С тамошней горы сбежим - город-то тут как тут.
Бабушка зевает, машинально крестит рот и вздыхает:
- Не спалось ночесь чего-то. Сперва, навроде, задремалось, а туто Ондрюшка возьми и приснись. Живой ето, в одеже справной, сам веселый. Побрякал в стекло с улки и зовет: "Мама, чего на все запорки закрылась, али не ждешь совсем меня?" Господи... Сон-то как сдунуло. Затрясло меня, будто в лихоманке, зазнобило всю, как есть яшшорка телом пробежала. Испужалась, а ноги к окошку несут. Ить понимаю, Васько: год минул, как убило Ондрея на глазах суседа Олександра Федоровича. Понимаю ить: с того света никто не хаживал, а всё одно кинулась поглядеть...
Бабушка призадержалась, прислонилась мешком к толстой березе, и уж не пот, а запавшие глаза сушила платком. И концы его темнели и темнели. Подняла она голову и задумчиво смотрела на густую вершину березы.
- Ну и глянь за окно, а на улке темень, одна березка у дома в тынке нет-нет да и сбелеет перед глазами, ветер пошумит ветками да ставень поколотится о простенок. Никого нету-ка, никого... Постояла я, постояла и опять легла. А сон-то не идет. Лежу, веки не закрываю и жду. Что если и на самом-то деле Ондрюша воротился, разыгрывает меня и боится сразу перепужать? Лежу и споминаю. Как прощался со мной - губы-то у него были холодны. И обмерло сердце, почуяла тогды я: не видать мне больше его живым, не видать... Кажись, изнесло меня, задремала я. И тут Жек чего-то завыл, по-блажному завыл. Волков, что ли, учуял. А я опять за свое, опять Ондрюша с ума не сходит. А ить год минул, год...
Бабушка не причитала голосом, как тогда, когда письмоноска Настасья Симифониха подала ей, злосчастное письмо. Она только глубоко дышала, а слезы сами накатывались, топили ее глаза и морщины.
Чем, ну чем смогу помочь бабушке? У меня тоже зазуделись глаза, и сразу вспомнилось, как тогда выла-причитала бабушка у печи. Я убежал в черемуху за избой, трясся от слез под кустом и слышал чужой проголосный плач: "Сине море взволновалося, я с Ондрюшенькой прощалася..." Он заморозил меня до немоты, и лишь впотьмах очувствовался я и боязливо заглянул в распахнутую дверь избы, где затихла-изнемогла на лавке под старой шубой моя бабушка...
Чем я помогу... Души я не чаял в дяде Андрее за его доброту и ласку. Как с ровней он дружил со мной, мастерил мне почти взаправдашные винтовки, а однажды изладил пулемет "Максим", который мы и отнесли с ним в клуб, где юровские парни и девки готовились к постановке. А потом, затаившись, смотрели со скамейки на сцену, где тракторист Пашка Поспелов строчил из пулемета по самураям, они вопили "Банзай" и падали на пол.
Пулемет был бы цел, но началась взаправдашная война с германцами, и детдомовцы из Лебедяни, занявшие клуб, истопили зимой "Максимом" печку. Эх, не догадались мы с братом Кольшей утащить дядькин пулемет на вышку своей избы (- и не надо, Вася. Не надо. – germiones_muzh.)... А то бы могли на войну с ним уехать... Нечем отомстить нам Гитлеру за дядю Андрея.
- Чего, чего вы надумали? - забеспокоилась мама, когда заторопился я ночевать к бабушке.
- Дак мы-то, Варвара, собрались в Далматово завтра сходить. Одним днем обернемся. Охота Ваську показать город, реку большую. Кто нас тронет, старого да малого. А подорожников я сама напеку...
Мама молчала.
- Что Василью-то передать? - схитрила бабушка.
Мама знала, что путь наш лежит через Пески, где живет ее брат дядя Василий и тетка Афанасья. А ей самой все недосуг повидаться с родней, стемна дотемна обстирывает детдомовцев. Стало быть, прямой резон отпустить меня с бабушкой.
Мама сначала замешкалась, а потом заторопилась:
- Перво-наперво приветы передайте Василью с Афанасьей, Нюре и Иванку. Спросите, чего Кольша с фронта пишет. Ну и пущай кто-то погостить прибежит. А ты, Васька, к паровозу близко не лезь и жулью на глаза не попадайся. Ладно?
- Ой, да и есть чем жулью от Васька нажиться! Все в нем да на нем, засмеялась бабушка и поднялась с лавки.
Она была довольна, что скоро поладила со снохой, знала, как подступиться к моей маме. Коли начала с Песков, ее родины, не будет она против.
...Вышли на заре. Конотоп (- трава. – germiones_muzh.) на заулке остудил росой ноги, и вялая дремота вытряхнулась из меня.
На улице никого не видать. Спит еще на полатях дружок Ванька Фып, поди, видит во сне отца. Скоро должен Филипп Николаевич домой воротиться из лазарета, будет у Ваньки тятя. А наш-то когда еще отвоюется и останется ли живой. Не все же время в похоронных станут ошибаться.
А вот изба моей подружки Маньки. Стукнуть бы по амбару, где ночует она летом с сестрой Дунькой, вызвать ее. Не похвастаться, а сговорить в город. (- недури. Сперва сам еще вернись. – germiones_muzh.)
Но некогда мешкать. Бабушка вон как пылит улицей, даже не оглядывается. Я догоняю ее.
Поравнялись с домом Матрены Засони. Прозвище у нее такое. Через низкий косой заплот видно корову на крылечке. Навалила на скобленые тесины и поддевает рогом железное кольцо у дверей сенок и мычит - зовет хозяйку. Да куда там! Добудись-ка! Зря бы не дали прозвище Засоня. Все у них в роду на ходу спят. И сына у Матрены из Чебаркуля вернули. Здоровенный парень Санко, а на фронт не взяли.
Бабушка быстро глянула на избу Матрены и вспомнила:
- Посулилась я вылечить Санка. Ить болесь, болесь у него родовая. Выхожу, и, смотришь, на войну поедет. А то чо же? Мается парень, места себе не находит. Дружья-то все там, кто погиб, кто воюет, а его забраковали. Конечно, Афонька Кузьмы Хромого радехонек своему изъяну, отъел ряшку - кирпича просит. А Санко страдает, ему на войну охота (- этот пусть идет. У него совесть… - germiones_muzh.). Отхожу, отхожу, трав-то мы, Васько, всяких запасли...
Я верю бабушке. Трав-то мы еще прошлым годом с ней нарвали и насушили под сараем и в амбаре. И все-то она их знает, от любой хвори запаривает травы. А наговоры шептать сами же бабы заставляют. Да и обижаются, если бабушка просто так подает питье в кринке:
- Чем мы огневили тя, Лукия Григорьевна? Анне Золенковой все честь по чести изладила, а мне и не шепнула...
Возьмет она горшок или кринку с питьем и уйдет за перегородку у печи. А когда повеселевшая баба убегает с лекарствами, бабушка всякий раз смеется и всплескивает руками:
- Ить я ее, ее, Васько, бранила! Рази втолкуешь, что польза в травах, а не в словах. И коды токо я отучу баб от етих наговоров... (- незнает бабка. Ну и ладно. Не всё ж знать. А может, скрывает… - germiones_muzh.)
Вблизи моста через речку Крутишку я оглянулся на осевший дом под железом, где тоже спал друг огурешный Вовка Мышонок. Большелобый и узкоглазый, он никогда не трусил, как другие, а даже днем мог забраться в огород (- колхозный: там сторож. – germiones_muzh.). Отчаянный парень, хоть и мал ростом... Вот кому первому расскажу я про город...
Из-под моста парит омутина. Вода верхом теплая, а на толщине все лето обдает кожу холодом. Нырнуть бы с перил "солдатиком", да некогда, некогда, да и успею набулькаться тут. У города ждет меня широкая река Исеть быстрая и глубокая, людей в ней потонуло страсть как много, по словам мамы. Нырнул один с моста, и найти не могли. Другой мужик налимов ловил по надмывам-залавкам, где норы у них, - как стоял, так и утонул. Засосал его руку налим по самый локоть, а вытащить рыбину мужик не смог, не осилил ее.
Страшно подумать о Исети. Но если не заругается бабушка - я хоть у берега побрыкаюсь, не унесет же меня с мелкого места. А день-то жаркий будет, небо вон какое белое-умытое от лесов до лесов на все стороны...
С угора оглянулись мы на Юровку, нашли глазами пожарную каланчу и наш тополь за избой. Ее и не видать отсюда, а по тополине завсегда отыщется усадьба. И чуть ниже бабушкин дом - с черемухой, березкой в тынке и молодой ветлой на ограде. Нижний сучок у нее посох, его дядя Андрей укоротил, и бабушка, как ополоснет подойник, опрокидывает на сучок-вешалку.
Мама давно у корыта в детдомовской прачечной, а сестра Нюрка корову Маньку доит, торопится проводить ее в пастушню. А брат Кольша спит, у него работы по хозяйству на весь день хватит. И на Большое озеро ему нужно дважды сходить - проверить морды и манишки. (- прутяные плетеные снасти. – germiones_muzh.) Без рыбы, наверно, мы давно бы с голода опухли... И разве мы одни: всех соседей полной чашкой желтых карасиков или мелких гольянов обносим, а Антониде Микулаюшкиной всегда побольше. Ее "сам", Филипп Николаевич, закадычный тятин друг, и мы все дружим, и их банешка наша общая.
- На Монастырщину поднялись, теперь до росстани Морозовской, а там и Половинное, - молвила бабушка.
Радуется она дороге дальней не меньше моего, и не зря мама зовет ее "непосидячая". Не по душе Лукии Григорьевне сидеть сложа руки, не может она обойтись без заделья. У нее и поговорка любимая: "Лето - припасиха, зима - прибериха".
Монастырщина... Мне и расспрашивать не надо бабушку, давно знаю, отчего угор так окрестили юровчане. На второе лето войны пасли мы здесь по полянкам коров, и в полдень при солнце дружно полился крупный дождь. Бабушка под густую березу схоронилась, а мы с братом запрыгали на поляне, завопили:
Дождик, лей, лей, лей
На меня и на людей.
Дождик, лей пуще.
Будет хлеб гуще...

Дождик и на самом деле часто зашумел, рубахи и штаны враз прилипли к телу, стало нам свежо и щекотно.
- Полно, полно вам, робята! - позвала нас к себе бабушка под березу.
И тогда рассказала, что и леса на угоре, и пашни были когда-то не крестьянские, а владели ими монахи Далматовского монастыря.
- Самолутьшие земли захватили, толсторожие, - хмурилась бабушка. - А теперь вот они, робята, все наши, колхозные и никому боле не достанутся. И ерманцу паршивому не видать их никогда. Даром, чо ли, столь мужиков на поле брани. Да рази оне не застоят! Наша, наша родимая землица... - дрогнула голосом бабушка, протянула руку от березы и под струями дождя долго гладила ладонью мокрые травы, где наливалась сытная ягода глубянка...
(- крестьяне до земли жадные… Это понятно. Неласковое было время. Люди, они, конечно, тоже - не сахар. – germiones_muzh.)
Ходко шли мы большой дорогой, высматривали над собой жаворонков и поднимали с затравевших обочин и канав перепелок. Они с писком низко улетали на хлеба и неслышно тонули в пшенице или овсе. А голову кружили волны пахнущих трав - белого и желтого донника, сизой полыни и хмельной конопли, ромашек и вязиля... Травы расцветали белыми и желтыми трясогузками, хохлатыми жаворонками и овсянками, в их гущине копошились мыши, туда же прятались столбики песочно-рыжеватых сусликов.
Село закрылось угором, и только чуть-чуть выглядывали издали синие верхушки тополей и ветел на Одине. Оттуда и закраснело над угором солнце, высветило впереди нас дорогу и леса, прояснило мамину родину - село Пески. Оно-то знакомое мне, и я знаю, когда расплеснется за крайними домами левое крыло озера. Не чета Песковское двум Юровским, хотя и зовется одно из них Большое. А какое оно большое, если до чистины надо прорезью в кочках и камышах плыть да плыть! С берега летом и воды не видать, даже островок с тальниковым кустом мало заметен. Да и страшно туда заплывать, когда утрами и вечерами во все-то легкие бУхает скрытая птица - выпь. Кажется, само озеро ворочается и тяжело вздыхает, будто старается освободиться от трясучей лавды (- болота. – germiones_muzh.).
Песковское озеро, как море в книжках. С одного берега на другом человека не рассмотришь, бровастые волны расшибаются о песчаный берег и звучно пошлепывают дощатое брюхо плотков. На нем и лебеди останавливаются, и турпаны чернеют, и чернедь хохлатая зеркалит-пестрит, и чаек каких только нет, и куликов, куликов сколько! Тут и с воробышка, тут и с курицу величиной...
К дяде Василию завернули мы ненадолго. Попили молока, рассказали свои новости, узнали, как воюет их Коля. А черноголовому сродному братишке Иванку я помог разорить в крыше амбара верткого воробья. Яички достал крупные, "галанские", как мы привыкли называть такие яйца. Иванко благодарно пошвыркал носом и хотел отдать мне все пять, но я отказался. Куда с ними в дорогу, а на базаре их все равно не продашь. (- это точно. А дурак ты, Вася! Мой отец тоже вдетстве проволочной саблей найденных птенцов коршунов – а они все тянулись клювом, зыркали, маленькие, бесстрашные… Но он-то хоть мстил за цыплят. – germiones_muzh.)
У Серебряковой рощи посидели в тени малинника, усыпанного подслеповатыми цветочками, поели зеленых (- потому что кобыляк-щавель добавляли в муку. – germiones_muzh.) лепешек с варенцом и снова в дорогу. Возле Першинского свертка не думали о привале, но повстречался нам военный при погонах. Правая рука на черной повязке прикрыла награды, и виднелась заплатой лишь разноцветная нашивка за ранения. Зато на левой стороне гимнастерки я увидел и орден - серебристую звезду, и белые, и желтые медали.
Мы поздоровались с военным, он вежливо ответил на бабушкин поклон и почему-то с огорчением посмотрел на меня.
- Малец-то, поди, некурящий, бабушка? - не выдержал солдат...

ВАСИЛИЙ ЮРОВСКИХ (1932 – 2007. сын, внук и брат)

индийский браслет - эмаль и рубины - с протомами змеи (Раджастхан, XVII - XVIII вв.)

браслет толстый ровноцилиндрический (такие делаются полыми и составными - их части крепятся на шпеньках и другими способами. Часто в них насыпают погремушки: мелкий жемчуг и т.д.). Выполнен в технике "менакундан": сочетание эмали "менакари" с "кунданом" - инкрустацией из глубокоутопленных в золото драгоценных камней. Раджастхан славится такими украшениями. Браслет смыкают две встретившиеся широкораскрытыми пастями змеиные головы. Я назвал бы его "два удава". Головы стилизованные: зубов нет, ровные линии челюстей-губ удавов похожи скорей на рыбьи, а верхняя губа задорно закручивается кверху завитком. Они словно целуются по-своему - и улыбаются. "Спина" браслета - в технике кундан испещрена глубоким узором из рубинов примерно одинаковой величины. Заметных. А внутренняя сторона покрыта молочнобелой эмалью, по которой идет орнамент из ярких цветов. - Змеи словно ползут по ним, не переставая общаться между собой по-соседски. "Что у тебя было на обед, Зита?" - "Поросенок. А у тебя, Гита?" - "Кролик". - "Один? Рам! Рам! Так ты голодная?" - Ну, и так далее...
Чтоб разомкнуть браслет, нужно, наверное, повернуть одну из сомкнутых друг с другом голов на 90 градусов, образовав зазор, и вытащить шпеньки. - Но я не специалист.