July 21st, 2017

японская сказка

ПЕВЕЦ С ОТОРВАННЫМИ УШАМИ

случилось это в старину, в далекую старину, много веков тому назад. В селенье АкамагасЭки был храм Амида, где молились за упокой всех погибших из рода ТАйра. Настоятель этого храма очень любил слушать одного слепого певца по имени ХОити . (- профессиональное пение и игра на музинструменте – одна из двух классических профессий слепых в средневековой Японии. Вторая их профессия – массажист-костоправ. – germiones_muzh.) Нищий Хоити бродил по окрестным деревням и под звуки цитры пел о падении и гибели могучего рода Тайра, о великих битвах прошлого.
Настоятель приютил Хоити у себя в храме и стал заботиться о нем.
Однажды летом, под самый вечер, позвали настоятеля в дом одного из прихожан совершить заупокойную службу. Вместе с ним пошли и служки. Хоити остался в храме один.
Стояла душная жара, и слепцу не спалось. Сидя на веранде, он поджидал настоятеля.
Вдруг подул прохладный ветерок, и со стороны ворот послышались чьи-то тяжелые шаги. Слепец прислушался. Наверно, это шел воин: в лад шагам доспехи побрякивали. Воин остановился прямо перед слепцом и сказал:
- Я слуга одного высокого лица. Мой господин сейчас находится в Акамагасэки. Узнал он, что есть здесь хороший певец, умеющий играть на цитре. Он хочет послушать тебя. Идем же со мной немедля.
Слепцу показалось, что его влечет какая-то неотвратимая сила. Не мог он отказаться и взял свою цитру, а воин повел его куда-то за руку.
Короткое время шли они по дороге неизвестно куда, а потом поднялись по ступеням лестницы, такой высокой, словно вела она во дворец. Удивился Хоити, он ведь знал, что поблизости никакого дворца не было. Но вот слышит он: ввели его в залу, полную знатных людей; шуршат шелка женских одежд, слышится вежливая речь придворных…
- Господин наш соизволил пожелать, чтобы исполнил ты сказ про битву ДанноурА. Начинай же! – прозвучал властный, сухой голос. Так могла говорить только самая знатная госпожа.
Повинуясь ей, Хоити заиграл на цитре и запел о гибельной битве. В зале все затихло, не слышно было ни звука.
Но вот начал он сказ о том, как старая государыня НИи погрузилась в пучину моря вместе с юным императором АнтОку.
О, горе, горе!
Великое горе!
Смотрите,
Как ветер внезапно развеял
Весенний, едва лишь раскрывшийся цвет.
О, печаль!
О, рок беспощадный!
Смотрите,
В бурных волнах исчезает
Прекрасный, как яшма, царственный лик.


При этих словах вдруг послышались неистовые стоны и леденящий душу плач. Певец замолк, но рыдания долго не утихали.
Наконец Хоити покинул дворец, удостоившись самых высоких похвал.
- Наш господин восхищен твоей игрой на цитре. Еще шесть ночей подряд мы будем посылать за тобой. Смотри же непременно приходи, но никому об этом ни слова! – приказал певцу тот же самый повелительный женский голос.
Хоити обещал молчать.
На следующую ночь опять пришел за ним тот же воин и снова отвел слепца туда же, куда и прежде.
Снова Хоити начал сказ о гибели рода Тайра. И снова еще громче прежнего раздались рыдания, возгласы: «О, горе нам, горе!», глухо зазвенело оружие… И раньше, бывало, люди плакали, слушая певца, но таких скорбных вздохов и стенаний он никогда еще не слышал.
Незадолго до рассвета слуга отвел его назад в храм.
Но настоятель заметил, что Хоити странным образом ушел куда-то поздней ночью, никому не сказавшись.
- Послушай, Хоити! Куда это ты ходил в такой поздний час? – мягко спросил он слепца.
Но Хоити, помня свое обещание, не проронил ни слова.
Встревожился настоятель и велел служкам следить за слепцом. Когда ночью Хоити потихоньку вышел из храма, один из служек пошел за ним по пятам.
Ночь была ненастная. Стояла непроглядная темь. Хоити шел вперед уверенным и быстрым шагом, как будто кто-то вел его за руку. Служка скоро потерял слепца из виду и хотел уже повернуть назад, как вдруг до него донеслись со стороны кладбища громкие звуки цитры.
«Тут что-то неладно…» - насторожился служка и пошел поглядеть. Видит он: сидит Хоити перед усыпальницей Тайра, играет на цитре и поет о битве при Данноура, а вокруг него летают синие огоньки.
Испуганный служка схватил слепого певца, силой потащил его оттуда и все рассказал настоятелю. Лишь тогда Хоити поневоле открыл свою тайну.
- Страшное дело! – воскликнул настоятель. – Жаль мне тебя, Хоити, ты попал во власть мертвецов. Того, кто хоть раз говорил с мертвецами, они уже считают своим и ни за что не выпустят из-под своей власти. Ночь от ночи они будут все больше приходить в неистовство, пока не растерзают тебя. Беда нависла над тобой. Но попробую спасти тебя чудесной силой сутры, отгоняющей демонов.
Тут, с помощью служки, раздел он Хоити донага и написал повсюду на его теле священные знаки этой сутры.
- Когда за тобой придут ночью, смотри – ни звука. Сиди неподвижно. Если пошевелишься, если подашь голос, тебя утащат силой, и тогда ты погиб, - сказал слепцу настоятель, и к вечеру он снова ушел. Хоити остался один.
Настала глубокая ночь.
Слепец, как всегда, сидел на веранде. Вдруг снова зазвучали знакомые шаги посланного воина. Он остановился перед слепцом и властно позвал:
- Хоити!
Но тот замер, затаив дыхание.
- Хоити! – снова позвал посланный еще суровее прежнего.
- Хоити! – крикнул он в третий раз голосом, полным гнева.
Но Хоити словно в камень обратился. Тогда воин тяжелыми шагами взошел на веранду, наверно, для того, чтобы потащить его силой, но вдруг застонал:
- О-о-о! – и медленно попятился назад. – Кто это? Кто сидит здесь, весь покрытый священными письменами? Я не могу приблизиться. Страшно мне, страшно! Я не в силах подойти. Сотри эти письмена, скорее, скорее!
Потом наступило молчание. Хоити почувствовал на себе пристальный взгляд.
- А! – внезапно воскликнул воин. – А! Остались незащищенные места. Вижу твои уши! Я все-таки заставлю тебя пойти со мной.
И он ухватил слепца за оба уха и с силой потащил за собой. Хоити почувствовал нестерпимую боль, но стиснул зубы и не издал ни звука и не сдвинулся с места. Воин еще раз рванул изо всех сил и оторвал ему оба уха напрочь. Кровь хлынула ручьями, но Хоити так и не пошевелился.
- Покажу эти уши моему господину в знак того, что я приходил сюда! – воскликнул посланный. Шаги его начали удаляться и затихли вдали, а Хоити упал без памяти.
Когда настоятель вернулся, он горько пожалел о том, что забыл написать священные знаки на ушах слепца. Из-за этого Хоити был на волосок от гибели…
Слух об этом чудесном происшествии распространился повсюду. Все говорили о «певце с оторванными ушами». Народ стал собираться толпами, чтобы послушать Хоити. И вскоре безвестный до того певец стал славен по всей Японии.

ТАИНСТВЕННЫЕ КЧИДЖИ

Моби Дик куда-то пропал. Несколько последних дней он вёл себя необычно. Активнее стал нырять в глубину, дольше там находился и двигался не прямо на юг, как раньше, а как будто что-то искал, поворачивая то к западу, то к востоку на тысячи своих длин. Гук решил попробовать расспросить Моби Дика о его дальнейших планах. Совместное путешествие в течение десятков дней вроде бы давало ему на это право.
С Моби Диком было по-прежнему трудно разговаривать. Правда, за время, проведённое вместе, Гук стал лучше разбираться в басовых руладах этого гиганта, но связного разговора у них так и не получалось. Так было и на этот раз. Найдя Моби Дика отдыхающим на поверхности воды после очередного путешествия в глубину, Гук попробовал начать разговор:
— Дик, что мы здесь ищем?
— Это ты, Гук? Здесь живут кчиджи, будь осторожен!
— Это рыбы?
— Нет, это кчиджи.
— Это птицы?
— Нет, кчиджи!
— Это большие черепахи?
— Кчиджи.
— Они большие?
— Разные. Есть в две моих длины.
— У них есть зубы? Они могут меня схватить?
— Да.
— Как их узнать?
— Длинная шея, маленькая голова, плотное туловище с четырьмя длинными плавниками, маленький хвост.
— Где живут кчиджи? Чем дышат?
— Ночью поднимаются к поверхности, днем опускаются на 100–200 моих длин. Чем дышат, не знаю, но мясо у них вкусное!
— Ты их ищешь?
— Да, каждый год, проплывая здесь, я хочу подраться с ними, но каждый год они обманывают меня. Давно-давно один из них неожиданно напал ночью и схватил меня за хвост, вырвав большой клок. Кчиджи здесь часто нападали на молодых кашалотов и навсегда утаскивали их.
— Они живут только здесь?
— Нет, изредка они встречаются везде. Во всяком случае, я чувствовал их запах во всех морях. Но здесь огромные глубины и кчиджей вокруг больше, чем где-либо.
— Чего они боятся?
— Не знаю. Может быть, света.
— Куда мы поплывем дальше?
— Дальше на юг! На юг! К ледяным горам, к стаям огромных кальмаров, к пингвинам и тюленям! На юг!
— Это далеко?
— Меньше, чем проплыли. Ещё дней двадцать. И берегись кчиджи!
Не столько напуганный, сколько заинтересованный, Гук в следующие дни только и делал, что старался уловить новые запахи да внимательно ощупывал глубину своим локатором. Всё было впустую. Даже стай кальмаров стало меньше.
Но море здесь было действительно интересное. Огромное мелководье тянулось на сотни километров от берегов материка. Глубина здесь не превышала ста длин Гука, и он в любом месте свободно доныривал до дна. Но потом, на краю материковой отмели, крутые склоны уходили в глубину на тысячи длин, и именно оттуда неслись незнакомые запахи. Но пока таинственные кчиджи не попадались ни Гуку, ни Моби Дику. Эти огромные рептилии, живущие в океане с тех времен, когда все водяные пространства были заполнены ихтиозаврами, мезозаврами и другими ящерами, вымершими сотни миллионов лет назад, выжили только благодаря своему скрытному образу жизни и распространению в самых глубоководных частях Мирового океана, так называемых котловинах, где глубина достигала 5–6 тысяч метров. Гук и Моби Дик сейчас находились над Аргентинской котловиной. У Гука не возникло сомнения в правильности рассказа Моби Дика. Те животные, которые не верили в существование Морского Змея, говорили так: «Достаньте нам вещественное доказательство его существования». Гуку же вещественным доказательством служил разорванный край хвоста у Моби Дика, его отрывочный рассказ и волнующие запахи глубин. Как настоящее разумное существо, Гук всегда был готов к встрече с Неизвестным и однажды всё-таки встретил его.
Был пасмурный весенний день. Гук и Моби Дик плыли в Антарктику на лето, а в Южном полушарии оно бывает в январе — феврале. Был декабрь, последний весенний месяц в Южной Атлантике. Небо то и дело заволакивалось тучами, накрапывал дождь. Гук изрядно промерз, обследуя пещеры в одном из плавучих ледяных островов, которые встречались всё чаще. Эти пещеры в основании ледяного острова промыла вода, да и весь айсберг постепенно таял. Куски льда с промытыми ложбинами и пещерами временами отваливались от острова с гулким грохотом, взметая высокие фонтаны воды.
Низ айсберга таял быстрее, чем верхняя его часть. Впрочем, ничего странного в этом не было. В воде тепло распространяется гораздо быстрее, чем в воздухе, и тёплая вода быстрее топит лёд, чем тёплый воздух. Так постепенно исчезала нижняя часть айсберга, грозя нарушить равновесие ледяной горы. Заплыв в одну из подводных пещер и закусив там стайкой небольших тресочек, путешествующих с айсбергом из самой Антарктики Гук вдруг услышал тревожный гул внутри ледяного острова. Наученный горьким опытом не доверять никакому гулу, который слышится в море, Гук бросился подальше от айсберга. И не зря! Вся тысячетонная махина льда слегка осела, как-то странно развернулась на одном месте и стала заваливаться набок. Движение ледяной горы всё более убыстрялось. Тысячи тонн льда стремились занять вновь устойчивое положение. И тут Гук увидел, как вместе с потоками зеленоватой воды, неуклюже извиваясь всем телом, заскользило по льду странное существо. Длинная шея, в две длины Гука, кончалась маленькой головой, не больше головы Гука. Шея присоединялась к массивному веретеновидному туловищу, на спине у которого торчал высокий спинной плавник странной четырехугольной формы. Снизу туловища смешно болтались в воздухе четыре большие плоские конечности. Длина каждой из них была не меньше длины Гука. Хвоста у животного не было, и туловище кончалось как неуклюжий обрубок. Странное существо, в котором Гук узнал описанного Моби Диком кчиджи, на мгновение задержалось на выступе ледяной горы, неуклюже замолотило всеми конечностями по льдине и, как-то странно сложив шею, упало с ледяного уступа в воду.
В воде распространился тот самый незнакомый запах, который уже несколько раз чувствовал Гук и раньше. Он чем-то напоминал запах сильно испуганной черепахи, но был более резким и неприятным.
Судя по размерам — всего три-четыре длины Гука, этот кчиджи был не особенно большим, и Гук бесстрашно направился туда, куда он свалился. Ошеломлённый падением, ящер вяло и вразнобой шевелил плавниками, втягивал и вытягивал длинную шею. Приближение Гука напугало его: движения стали уверенными, шея совсем короткой. Повернувшись навстречу Гуку, он стал опускаться в глубину. Гук плыл быстрее кчиджи и заплывал то с одной стороны, то с другой — маленькая головка ящера немедленно поворачивалась за ним то в одну, то в другую сторону. Наконец ящеру надоело это преследование, он окончательно оправился от падения. Замедлив спуск, он замер на месте, а потом резким гребком всех плавников бросился на Гука. Гук ожидал какого-нибудь подвоха и был настороже. Легко увернувшись, он решил, что избежал опасности, но в тот же момент почувствовал резкий удар и острая боль обожгла его. Тут он понял, что кчиджи в последний момент резко выбросил вперед голову на сложенной, как пружина, мускулистой шее. Острые зубы скользнули по боку Гука, оставляя длинные кровоточащие раны. «Только этого мне не хватало!» — раздраженно подумал Гук, решив, что знакомство состоялось и нужно выбираться наверх. Напоследок он как следует прицелился своим прожектором в голову кчиджи и дал максимальную интенсивность звука. Ящер вздрогнул, его голова как-то неуверенно заболталась из стороны в сторону, но в следующий момент сильным движением передних широких ластов он развернулся и ушел из зоны действия ультразвука. «До свидания, дядя! — заверещал Гук вслед. — Я расскажу о тебе моим друзьям, и, может быть, ещё когда-нибудь вернемся, чтобы посмотреть на тебя и твоих родичей!»
Моби Дик не был особенно расстроен рассказом Гука. Этот кчиджи был слишком маленьким, чтобы померяться силами с ним. Но в следующий раз, когда Гук встретит какого-нибудь кчиджи, пускай он немедленно просвистит об этом Моби Дику. Ну, а пока он тоже будет внимательно осматривать подводные ледяные пещеры в основании айсбергов, и, может быть, ему удастся найти самому кчиджи…

ТУР ТРУНКАТОВ «ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГУКА»

вокал: хорошее дыхание

...прежде всего хорошее дыхание. Без него невозможно стать настоящим певцом.
Дыхание берется глубоко и плавно. При этом происходит расширение брюшного пресса. Но глубины дыхания нельзя добиваться за счет поднятия плеч. Тренировать дыхание следует осторожно, мало-помалу усложняя исполняемые вокализы. При этом подбородок должен быть слегка опущен, губы и язык ненапряжены. В то время как подбородок должен оставаться неподвижным, хотя и не скованным, верхняя часть лица должна быть подвижной, скулы несколько приподняты. Когда певец берет высокие ноты, у него появляется такое ощущение, словно он неудержимо хочет зевнуть...

ТОТИ ДАЛЬ МОНТЕ (1893 - 1975. знаменитая оперная сопрано)

сколько - за запах еды?

о том, как был разрешен необычный спор, и какое было вынесено решение в Александрии
в Александрии, той, что находится в Римской империи (- в Византийской империи. Видимо, это египетская Александрия - она рано перешла в руки мусульман. - germiones_muzh.), ибо имеется двенадцать Александрий, которые основал Александр (- Македонский, конечно. - germiones_muzh.) в марте месяце перед смертью (- на самом деле он основывал Александрии раньше, а умер в июне. А эта информация - из романа об Александре псевдо-Каллисфена IV в. - germiones_muzh.), есть улочки, где живут сарацины, торгующие разной снедью. Туда заходят люди выбрать самые добротные и тонкие кушанья, подобно тому, как у нас выбирают сукна.
Как-то в понедельник повар, по имени Фабрат, заметил из своей кухни, что к ней приближается бедный сарацин с куском хлеба в руке. Денег на еду у него не было, бедняк подержал свой хлеб над дымящимся горшком и пропитал его паром, шедшим от кушанья, и потом принялся уплетать хлеб и съел его весь.
В то утро у Фабрата торговля шла плохо, он подумал, что сарацин его сглазил, и набросился на бедного сарацина со словами: "Плати за то, что ты взял у меня".
Бедняк ответил: "Я ничего не взял у тебя, кроме пара".
"Вот и плати за это", - сказал Фабрат.
И такой поднялся у них спор, что слух о столь небывалой распре дошел до самого султана. Собрал он ради такого неслыханного дела своих мудрецов и, послав за виновниками ссоры, решил рассудить их. Сарацинские мудрецы принялись изощряться в доказательствах. Одни утверждали, что пар не принадлежит повару, и приводили много доводов: "Пар нельзя удержать, он превращается в запах; он не вещественен и нет от него никакой пользы, и, значит, платить не надо".
Другие говорили: "Пар есть часть кушанья, зависит от него, образуется из него и, следовательно, продается вместе с ним. И если субстанция невелика, платить надо немного. Тем не менее тот, кто присваивает ее, должен заплатить".
Много спорили об этом. Наконец один мудрец вынес такое решение: "Один человек продает то, что он произвел, другой покупает. Пусть же тот, кто продает, по справедливости получит стоимость проданной им вещи. Если повар продает свою стряпню, приносящую осязательную пользу, платить следует монетой, не менее осязательной. Но пар - Это нечто неосязаемое. Вели же, государь, позвенеть монетами и объяви, что цену пара достаточно оплатить звоном монет". И султан, следуя этому совету, так и порешил.

из итальянских НОВЕЛЛИНО XIII века

вербовка; подготовка; активация (1939. - до...)

— …я так рада, что ты снова в хорошем настроении, дорогой! Сегодня ночью ты спал беспокойно… говорил что-то сумбурное на трех языках, я поняла только французский… Что-то не в порядке с твоим паспортом?
— С чего ты взяла?
— Ты беспрестанно говорил о высылке и о разрешении на проживание… Теперь в Париже так много немцев, у которых проблемы с паспортом…
Тронутый, он поцеловал кончики ее пальцев:
— Не беспокойся. Дурацкая история. Но ничего действительно неприятного, — он говорил со спокойной убежденностью, сам веря в свои слова. — Со мной поступили несправедливо, понимаешь, малышка? Меня обманули. Но несправедливость иногда хоть и длится долго, но все же не вечно. Теперь у меня прекрасный адвокат. И в ожидании — уверен, недолгом, пока передо мной не извинятся, — я хотел бы отдохнуть у тебя…
Подошел гарсон:
— Мсье Ливен, там двое господ хотят поговорить с вами.
Ничего не подозревая, Томас поднял голову. У входа стояли двое в не совсем чистых плащах. Они смущенно кивнули ему. Томас поднялся:
— Я сейчас вернусь, малышка.
Он подошел к выходу: «Господа, чем могу служить?» Оба господина в мятых дождевиках отвесили легкий поклон. Затем один из них заговорил:
— Мсье, мы уже побывали на квартире мадемуазель Шамбер. Мы из уголовной полиции. Нам очень жаль, но мы должны вас арестовать.
— И что я такого натворил? — тихо спросил Томас, хотя ему хотелось рассмеяться.
— Вы все узнаете.
«Итак, кошмар продолжается», — подумал Томас. Он сказал дружелюбно:
— Господа, вы французы. Вы знаете, оторвать человека от хорошей еды грешно. Могу ли я попросить вас подождать с моим арестом, пока я не поужинаю?
Полицейские колебались.
— Вы позволите позвонить нашему шефу? — попросил один. Томас согласился. Мужчина зашел в телефонную кабину и быстро вернулся.
— Все в порядке, мсье. У шефа только одна просьба.
— Какая же?
— Нельзя ли ему прийти и поужинать с вами? Он говорит, за хорошей едой легче все обсудить.
— Прекрасно, я согласен. Но кто, простите, ваш шеф?
Полицейские сказали, кто. Томас возвратился к столу и подозвал старого официанта:
— Эмиль, я ожидаю еще одного гостя. Поставьте, пожалуйста, третий прибор.
— И кто же этот третий? — улыбаясь, спросила Мими.
— Некий полковник Симеон.
— О, — только и сказала Мими, вопреки обыкновению ограничившись этим возгласом.
Полковник Жюль Симеон оказался человеком симпатичным. Своей ухоженной бородкой, римским носом и умным ироничным взглядом он отдаленно напоминал актера Адольфа Манжу, хотя и был выше ростом. Томаса он приветствовал вполне уважительно, Мими — как старую знакомую, что несколько обеспокоило Томаса.
Синий костюм Симеона был явно от первоклассного портного, хотя рукава и спина немного блестели. Ансамбль дополняли золотая булавка для галстука с жемчужиной и небольшие золотые запонки, однако каблуки были стоптаны.
За закуской и супом разговаривали о Париже. Когда подали филе, полковник перешел к делу:
— Мсье Ливен, прошу извинить, что мы среди ночи нарушили ваш покой, к тому же за ужином. Хрустящий жареный картофель просто чудо, вы не находите? У меня приказ сверху. Мы разыскиваем вас целый день.
Томасу показалось, будто откуда-то издалека он слышит голос Жана Луи Барро, игравшего сегодня вечером в шекспировской пьесе Ричарда III. Строфа слышалась неотчетливо. И он ее не разобрал.
— Так, — сказал он, — да, картофельные чипсы великолепны, полковник. Здесь в них знают толк. Дважды в кипящем масле, вот и все. Ах, французская кухня…
Томас коснулся ладонью руки Мими. Полковник улыбнулся. «Этот полковник нравится мне все больше и больше», — подумал Томас.
— Но вы ведь приехали в Париж не только из-за хорошей кухни, — сказал полковник. — У нас тоже есть свои люди в Кельне и Лондоне. И мы знаем, что вам пришлось пережить у достопочтенного майора Лооза, — кстати, он все еще страдает из-за желчного пузыря? (- абвер попытался прикупить Ливена первым. Потом - британцы. Но до сих пор он убегал или отказывался – и высылался. – germiones_muzh.)
Томасу показалось, что он слышит голос актера Барро, декламирующего шекспировские строфы, однако понять снова ничего не смог. И почему улыбается Мими? Причем так нежно?
— Мсье Ливен, — сказал полковник, — вы мне симпатичны, уверяю вас. Вы любите Францию. Вы любите французскую кухню. Но у меня приказ о вашей депортации, мсье Ливен. Вы слишком опасны для нашей бедной маленькой страны, которой все угрожают. Мы доставим вас на границу сегодня же ночью. И отныне вы никогда больше не должны появляться во Франции…
Томаса охватил приступ смеха. Мими глядела на него. И впервые за все время знакомства не поддержала смех. Тогда и Томас посерьезнел.
— …впрочем, — продолжал полковник, накладывая себе на тарелку новую порцию шампиньонов, — впрочем, мсье Ливен, если вы смените курс и начнете работать на нашу разведку…
Томас насторожился. «Мне что, мерещится спьяну?» — подумал он и тихо произнес:
— Вы предлагаете мне работать на французскую секретную службу в присутствии мадемуазель Шамбер?
— А почему бы и нет, дорогой? — нежно сказала Мими и поцеловала Томаса в щеку. — Я ведь тоже из этой конторы!
— Ты… — Томас едва не поперхнулся.
— Немного подрабатываю себе на булавки. Не сердишься?
— Мадемуазель Шамбер — очаровательнейшая из всех патриоток, которых я знаю, — объявил полковник.
Внезапно в его ушах четко прорезался голос, давно уже мучивший Томаса Ливена, — голос актера Жана Луи Барро, и Томас разобрал теперь слова короля Ричарда III:
Раз не дано любовными речами
Мне занимать болтливый пышный век,
Решился стать я подлецом…

— Мсье Ливен, — вопрошал полковник с бокалом красного вина в руке, — хотите работать на нас?
Томас взглянул на Мими, очаровательную нежную Мими. Посмотрел на полковника Симеона, человека воспитанного. Оглядел вкусную еду. «Другого пути для меня нет, — подумал он. — У меня неверное представление об этом мире. Я должен изменить свою жизнь — и немедленно, если я не хочу погибнуть в этом потоке безумия!»
Голос Мими проникал в его уши:
— Ах, дорогой, будь паинькой и переходи к нам. У нас будет такая прекрасная жизнь.
И голос Симеона проникал в его уши:
— Мсье, вы решились?
И голос актера Барро: «Решился стать я подлецом»…
— Решился, — мягко ответил Томас Ливен.

6
Сперва германский абвер. За ним «Сикрет сервис». Теперь французское «Второе бюро». И все в течение девяноста шести часов. «Четыре дня назад, — думал Томас, — я еще жил в Лондоне, был уважаемым гражданином, преуспевающим банкиром. Кто мне поверит в моем клубе, расскажи я все это?»
Томас Ливен провел узкой красивой рукой по своим коротко стриженным черным волосам и сказал:
— Мое положение кажется безнадежным, но не совсем. Сижу на руинах моей обывательской спокойной жизни. Вот так. Исторический момент. Эмиль! — Старый официант приблизился к столу. — У нас есть повод кое-что отпраздновать. Принесите шампанского.
Мими нежно поцеловала его:
— Разве он не прелесть? — спросила она полковника.
— Мсье, уважаю ваш выбор, — сказал Симеон. — Счастлив, что вы готовы работать на нас.
— Я не говорил о своей готовности, у меня просто нет другого выхода.
— Это одно и то же. (- да. - germiones_muzh.)
— Конечно, вы можете рассчитывать на меня до тех пор, пока длится мой процесс. Если выиграю его, то вернусь в Лондон, ясно?
— Абсолютно ясно, мсье, — ответил полковник Симеон, улыбнувшись так, словно он был провидцем и уже знал, что Томас Ливен не выиграет свой процесс и на протяжении, и по прошествии мировой войны никогда не будет больше жить в Лондоне.
— Вообще-то для меня загадка, в какой области я могу пригодиться вам, — сказал Томас.
— Вы банкир.
— И что дальше?
Симеон подмигнул:
— Мадам рассказала мне о ваших способностях.
— Но, Мими, — обратился Томас к маленькой актрисе с блестящими черными волосами и веселым взглядом, — это с твоей стороны довольно бестактно.
— Мадам сделала это из патриотических чувств. Она — достойная личность, к тому же очаровательная.
— Полагаю, вы можете судить об этом не понаслышке, господин полковник.
Мими и Симеон заговорили, перебивая друг друга:
«Даю вам слово офицера» и «Ах, дорогой, это было задолго до тебя». Тут они замолкли и расхохотались. Мими прижалась к Томасу. Она была действительно влюблена в этого мужчину, который выглядел таким серьезным, а мог быть и таким несерьезным, который мог быть прототипом британского банкира-джентльмена и при этом был нежнее и изобретательнее всех мужчин, которых она знала. А знала она очень многих.
— Задолго до меня, — сказал Томас. — Ага, так-так. Ну, хорошо… Господин полковник, из ваших слов я заключаю, что могу рассматривать себя в качестве финансового советника французской секретной службы?
— Именно так, мсье. Вы будете выполнять особые поручения.
— Позвольте мне, — произнес Томас, — сказать еще несколько слов начистоту, прежде чем принесут шампанское. Несмотря на свою относительную молодость, у меня уже есть определенные принципы. Если вы посчитаете их несовместимыми с моей новой деятельностью, то попрошу лучше выслать меня из страны.
— И какие же это принципы, мсье?
— Отказываюсь надевать мундир, господин полковник. Вероятно, это покажется вам странным, но я не буду стрелять в людей. Не буду никого запугивать, никого арестовывать, не буду никого пытать. (- всё сделаешь. – Не сразу: постепенно… - germiones_muzh.)
— Ах, оставьте, мсье, было бы жаль использовать вас для подобных пустяков.
— Я также никого не граблю и никому не причиняю ущерба, разве что это связано с моей деятельностью, да и то в дозволенных пределах. И только тогда, когда убежден, что данное лицо это заслужило.
— Не беспокойтесь, мсье, никто не заставит вас нарушить эти принципы. Нам нужны только ваши мозги.
Эмиль принес шампанское.
Они выпили, после чего полковник сказал:
— Я вынужден лишь настоять на том, чтобы вы прошли курс подготовки секретных агентов. Это полагается по нашим правилам. Существует множество тонких приемов, о которых вы не имеете понятия. Хочу, чтобы вы как можно скорее оказались в одном из наших спецлагерей.
— Но не сегодня ночью, Жюль, — сказала Мими, нежно погладив руку Томаса, — на сегодняшнюю ночь он уже достаточно подготовлен…

Рано утром 30 мая 1939 года два господина заехали за Томасом Ливеном. На них были дешевые костюмы с пузырями на коленях. Оба принадлежали к малооплачиваемой категории агентов низшего звена.
Томас облачился в однобортный темно-серый костюм в мельчайшую клетку, белую рубашку, черный галстук, черную шляпу и башмаки, и, конечно же, при нем находились его любимые часы. С собой он взял маленький чемоданчик.
Господа с серьезным выражением лиц устроили Томаса в грузовике. Когда он захотел выглянуть и обозреть окрестности, то убедился, что брезент плотно закреплен над кузовом.
Спустя пять часов у него уже ныли все кости. Когда грузовик, наконец, остановился и господа позволили ему выйти, Томас огляделся: местность была на редкость унылой. Холмистая равнина, усеянная валунами и обнесенная колючей проволокой. В ее глубине перед темным леском Томас разглядел ветхое серое строение. Въезд охранялся вооруженным до зубов солдатом.
Оба плохо одетых господина подошли к недружелюбно насупившемуся часовому и предъявили ему множество документов, которые тот изучал с серьезным видом. Тем временем подкатил пожилой крестьянин с тележкой, груженной хворостом.
— Далеко тебе еще тащиться, старина? — поинтересовался Томас.
— Черт бы побрал все это. Еще добрых три километра до Сен-Николя.
— А где это?
— Да там внизу. Рядом с Нанси.
— Ага, — сказал Томас Ливен.
Оба его сопровождающих вернулись. Один из них объявил:
— Вы должны извинить нас за то, что везли вас в крытом грузовике. Строжайший приказ. Иначе вы могли бы определить, где находитесь, а вам это знать категорически запрещено.
— Ага, — сказал Томас.
Обстановка в старом здании напоминала третьеразрядную гостиницу. «Довольно жалкое зрелище, — подумал Томас. — У конторы, судя по всему, с деньгами не густо. Будем надеяться, что хотя бы клопов здесь нет. В какие только положения не попадаешь!»
Вместе с Томасом новый курс осваивали еще двадцать семь агентов, преимущественно французы, кроме них были два австрийца, пятеро немцев, один поляк и один англичанин. Руководитель курсов, тощий и бледный мужчина с нездоровым цветом лица, таинственный и подавленный, высокомерный и одновременно неуверенный в себе, напоминал его немецкого коллегу майора Лооза, с которым Томас познакомился в Кельне.
— Господа, — обратился он к собравшейся группе агентов, — я — Юпитер. На время занятий каждый из вас получит псевдоним. В вашем распоряжении полчаса, чтобы придумать себе новое имя и биографию. И эту легенду вы отныне должны будете отстаивать при любых обстоятельствах. Я же и мои коллеги сделаем все, чтобы доказать вам, что вы не те, за кого себя выдаете. Это должна быть личность, существование которой вам надлежит доказывать, несмотря на все наши усилия.
Томас выбрал себе прозаическое имя Адольф Майер. Не стоило попусту растрачивать свою фантазию, если затея того не стоила. В обед ему выдали одежду для занятий из серого тика с вышитым на груди псевдонимом. Другие курсанты были экипированы так же.
Кормили паршиво. Ужасной была и комната, в которую определили Томаса, постельное белье оказалось влажным. Перед сном наш герой несколько раз заставил пробить свои карманные часы и, закрыв при этом глаза, представил, что лежит в своей великолепной постели в Лондоне. В три часа ночи его внезапно разбудил дикий крик:
— Ливен! Ливен! Отвечайте, наконец, Ливен!
Томас вскочил в холодном поту, прохрипев: «Я!»
В ту же минуту он получил две оглушительные затрещины. Перед кроватью стоял Юпитер и демонически ухмылялся:
— Я-то думал, что ваше имя Майер, господин Ливен! Если нечто подобное случится с вами в реальной жизни, вы покойник. Продолжайте спать, доброй вам ночи.
Но «продолжать спать» не вышло. Томас размышлял, как бы в дальнейшем избежать новых оплеух. И придумал. В последующие ночи Юпитер мог разоряться, сколько ему влезет. Каждый раз Томас не спеша пробуждался и отстаивал свой псевдоним: «Что вам от меня нужно? Меня зовут Адольф Майер». Юпитер был в восторге: «Фантастическое самообладание!» Ему было невдомек, что Томас перед сном плотно затыкал уши ватой…
Курсантов учили обращению с ядами, взрывчаткой, автоматическим оружием и револьверами. Из десяти выстрелов, произведенных Томасом, к его собственному удивлению, восемь угодили в десятку. Он заявил смущенно:
— Случайность. Я вообще не умею стрелять.
Юпитер закудахтал от смеха:
— Не умеете стрелять, Майер? Да у вас прирожденный талант.
Следующие десять выстрелов оставили в центре девять пробоин, Томас был поражен: «Человек — загадка для самого себя».
Из-за этого открытия он не спал ночь и думал: «Что со мной происходит? Человек, подобно мне, выброшенный со своей жизненной орбиты, должен был бы вообще-то прийти в отчаянье, начать пить, роптать на Бога, покушаться на самоубийство. И что же? Разве я в отчаяньи, запил, опустился, ропщу, помышляю о самоубийстве? Ничего подобного.
Самому себе я могу открыть ужасную правду: все приключившееся начинает мне нравиться. Я нахожу это интересным и занятным. Я еще молод, не связан семьей. Кому еще выпало на долю пережить такую фантасмагорию? Французская секретная служба. Это означает, что я работаю против своей страны — Германии. Минутку! Против Германии или против гестапо? То-то и оно.
Но то, что я, оказывается, умею стрелять… Невообразимо! Я понял, почему случившееся скорее развлекает меня, чем потрясает: у меня была чересчур серьезная профессия. Я вынужден был постоянно притворяться. Судя по всему, нынешние занятия куда больше отвечают моей истинной сущности. Черт возьми, ну и натура у меня!»
Он учился работать на аппарате Морзе, записывать секретные коды и дешифровать их. Для этой цели Юпитер раздал потрепанный экземпляр романа «Граф Монте-Кристо».
Он объявил:
— Система простая. Вы носите с собой книгу. И вот вам поступает закодированное сообщение. В нем три первые цифры постоянно меняются. Первая означает страницу романа, вторая — строку, третья — начальную букву. Это исходный пункт. Таким образом, по указанным цифрам вы начинаете дешифровать и остальные буквы…
Юпитер раздал листки с закодированными посланиями. Половина класса расшифровала правильно, другие, и среди них Томас Ливен, не справились с заданием. У него получилась какая-то абракадабра.
— Еще раз, — приказал Юпитер. Они сделали вторую попытку — с тем же успехом. — Что ж, будем продолжать, и, если нужно, всю ночь, — сказал Юпитер. И они корпели всю ночь.
К утру разобрались, что учащимся по ошибке раздали различные издания романа — второе и четвертое, в последнем были некоторые сокращения. Отсюда и путаница со страницами…
— Подобное, — с фанатичной убежденностью объявил бледный Юпитер, — на практике, разумеется, исключено.
— Кто бы сомневался, — сказал Томас Ливен.

7
После этого Юпитер организовал большое застолье с изобилием спиртного. Курсант по имени Нолле, с огненным взором, длинными ресницами и кожей кровь с молоком, перепился. На следующий день его отчислили. Вместе с ним лагерь покинули англичанин и один из австрийцев. В течение ночи выяснилось, что они недостойны быть секретными агентами…
На четвертую неделю всех обучающихся вывели в мрачный лес, где они вместе с преподавателем провели восемь дней.
Спали на голой земле, отдавшись на милость погоды, и, поскольку через три дня провиант закончился, пришлось обходиться ягодами, листьями, корой и мерзким лесным зверьем. Этот раздел — питание подножным кормом — Томас Ливен пропустил, поскольку, предвидя нечто подобное, заранее тайком запасся консервами (- ненадо думать, что Юпитер удивился бы, узнав об этом. Здесь описывается первичное обучение. По результатам первой заброски будет повышение квалификации. – germiones_muzh.). На четвертый день он продолжал наслаждаться бельгийским паштетом из гусиной печенки. К тому времени, когда учащиеся уже дрались из-за четвертушки лесной мыши, он сохранял стоическое спокойствие, заслужив похвалу Юпитера:
— Берите пример с господина Майера. Могу лишь сказать: вот это человек!
На шестую неделю Юпитер привел свой класс к глубокому обрыву. Все столпились на отвесной скале, глядя в ужасающую бездну, на дне которой виднелось что-то вроде паутины.
— Прыгайте! — заорал Юпитер. Курсанты со страхом попятились — все, кроме Томаса. Расталкивая коллег, он с криком «Ура!» сиганул с обрыва. Он сразу сообразил, что французское государство вряд ли будет расходовать немалые деньги на его физическую и моральную подготовку только затем, чтобы под конец толкнуть на самоубийство. И впрямь: под тонкой газовой тканью обнаружились эластичные резиновые маты, уложенные в несколько слоев — они и самортизировали падение. Юпитер впал в экстаз:
— Вы мой лучший ученик, Майер! О вас еще заговорит весь мир!
И был прав.
Один-единственный раз Томас заслужил упрек от своего учителя — во время обучения письму симпатическими чернилами, для чего требовалось всего лишь иметь под рукой перо, луковый сок и сырое яйцо. Томас, томимый жаждой знаний, поинтересовался тогда:
— Прошу прощения, к кому лучше всего обращаться в гестаповской тюрьме, когда потребуются перо, лук и сырое яйцо?
Окончание курсов венчал «большой допрос». За полночь учащихся грубо вытаскивали из постелей и волокли в трибунал германского абвера. Состоял он сплошь из преподавателей курсов под председательством Юпитера. Хорошо знакомые обучающимся инструкторы сидели в немецкой военной форме за длинным столом. Юпитер изображал полковника. Переодетые преподаватели орали на учащихся, светили в глаза прожекторами, всю ночь держали без пищи и воды, но это можно было стерпеть, поскольку все перед этим сытно поужинали.
С Томасом Юпитер обошелся особенно сурово. Он отвесил ему несколько оплеух, заставил встать лицом к стене и ткнул холодный ствол пистолета в затылок.
— Сознавайтесь, — орал он, — вы французский шпион!
— Мне нечего сказать, — геройски отвечал Томас. Затем его руку зажали в тиски, и когда при первой же легкой боли он закричал «Ай!», зажим тут же ослабили. Около шести утра его приговорили к смерти за шпионаж. Юпитер в последний раз потребовал от него выдать военную тайну, обещая за это сохранить жизнь. Томас плюнул председателю под ноги, прокричав:
— Лучше смерть!
После этого в предрассветных сумерках его вывели на грязный двор, поставили к холодной стене и расстреляли без военного церемониала, но зато холостыми патронами. Затем все отправились завтракать.
Нечего и говорить, что Томас Ливен окончил курсы с отличием. На глаза у Юпитера навернулись слезы, когда он зачитал соответствующий приказ и вручил ему французский паспорт на имя Жана Леблана.
— Удачи, камрад! Я горжусь вами!
— Скажите, Юпитер, вы не опасаетесь, отпуская меня, что когда-нибудь я могу попасть в руки немцев и выдать все, чему меня здесь научили?
Юпитер улыбнулся:
— А тут почти что нечего выдавать, дружище. Методы подготовки агентов секретных служб во всем мире примерно одинаковы. В процессе обучения используются последние достижения медицины, психологии и техники. Поэтому одна школа стоит другой.

16 июля 1939 года Томас Ливен вернулся в Париж и попал в объятия Мими, которая искренне считала, будто все эти шесть недель не изменяла ему.
1 августа при посредничестве полковника Симеона Томас Ливен получил комфортабельную квартиру недалеко от Булонского леса. Отсюда на машине он мог за 15 минут доехать до своего банка на Елисейских полях.
20 августа Томас обратился к полковнику с просьбой разрешить ему — после всего перенесенного и несмотря на обострившееся международное положение — немного развеяться с Мими в Шатильи, месте отдыха и занятия конным спортом для парижан.
30 августа в Польше была объявлена всеобщая мобилизация. К обеду следующего дня Томас с Мими отправились на экскурсию к прудам и в замок королевы Бланш. Возвращаясь к вечеру в город, они видели кровавый диск заходящего солнца. Мимо романтических вилл, построенных в стиле модерн, держась за руки, они шли по старинной булыжной мостовой к отелю «Дю Парк», где их тут же подозвал портье: «Вас вызывают по телефону из Бельфора, мсье». Немного позже Томас услышал голос полковника Симеона:
— Ливен, наконец-то! — полковник говорил по-немецки и тут же объяснил, почему: — Не могу рисковать: кто-нибудь в вашем отеле может подслушать разговор. Слушайте внимательно, Ливен: начинается!
— Война?
— Да.
— Когда?
— В ближайшие двое суток. Вы должны приехать в Бельфор завтра первым же поездом. Остановитесь в гостинице «Золотая бочка». Портье будет в курсе. Речь идет… — В этот момент связь оборвалась. Томас постучал по рычажку: «Алло, алло!» Ему ответил строгий женский голос:
— Мсье Ливен, вас разъединили, вы говорили на иностранном языке.
— А это что, запрещено?
— Да, с 18 часов сегодняшнего дня. Междугородные переговоры разрешается вести только по-французски, — голос пропал, наступила тишина.
Когда Томас вышел из кабины, портье как-то странно посмотрел на него…

ИОХАННЕС МАРИО ЗИММЕЛЬ (1924 - 2009). «ПЯТЫЙ УГОЛ»