June 8th, 2017

(no subject)

как понимаю, окончен (пока) бой, который шел сегодня с утра на Луганщине. Арта еще работает. Но броня и люди отдыхают...
Некоторые - уже совсем.

ЗНАКОМСТВО С ЦИУ

незаметно прошёл месяц. Гук чувствовал себя великолепно. Он подрос и окреп, складки на боках разгладились, плавники перестали походить на куски толстой водоросли и стали ровными и гладкими. Стадо плавало взад-вперёд по морю, и никто их не беспокоил. Это плавание было обычной челночной охотой — рыбы было мало, но дельфины редко засыпали голодными, а что касается Гука, то он по многу раз в день неизменно получал порцию восхитительного молока. Зит старалась его не очень баловать; и теперь, когда Гук начинал тыкаться в её бок, она предоставляла ему самому отыскивать то, что его интересовало. Гук опускался к ней под брюхо, чуть поворачивался на бок и припадал к соску.
В последние дни часто появлялись стада других дельфинов. Иногда это были быстрые и болтливые дельфины-белобочки, которые любят вылетать из воды и с громким плеском плюхаться обратно. Несколько раз показывались стада афалин, знакомые Керри и Зит. Они обычно не подплывали близко и ограничивались обменом приветствиями и новостями на расстоянии. Гук был бы совсем не прочь с ними познакомиться, но пока это не удавалось сделать.
Однажды Гук и все остальные услышали сигналы одиночного дельфина. Керри что-то прокричала в ответ. И вот в синевато-зелёной воде показался большущий чёрный силуэт. По бокам и спине чужака тянулись белые полосы старых шрамов. Зит и Гук почувствовали сильный запах — он совсем не походил на запахи дельфинов родного стада. Пришелец был сильно возбуждён, и Гуку сразу же не понравилось, как он бесцеремонно со всеми перезнакомился и чуть было не отшвырнул Тена, который оказался у него на пути, Гук плотнее прижался к Зит. Справа оказалась Керри. Гук слышал недовольное пересвистывание своих сородичей и удивлялся нерешительности Зит и Керри.
Знакомство состоялось, и всё стадо, теперь уже из шести дельфинов, продолжало совместное плавание. Нового пришельца звали Циу, это был повидавший виды самец, хорошо известный и Зит и Керри. Он бывал в это время года обычно мрачноват и не очень разговорчив. Циу любил проноситься мимо, прикасаясь к боку Зит плавниками, снова делать заход и, перевернувшись вверх брюхом, скользить рядом с Зит, призывно посвистывая. Гук всё время плыл между матерью и Керри, но когда вдруг Циу начал носиться вокруг них, Керри оказывалась совсем близко к Гуку, а Зит уходила чуть ниже.
Зит скоро надоела эта игра. Она резко, на всём ходу остановилась, Циу пролетел дальше, а она подплыла к Гуку: пора было покормить малыша.
Однажды, когда Гук двинулся навстречу матери, радостно отвечая весёлым щебетанием на её призывный свист, Циу, недовольный тем, что Зит перестала играть с ним, издал короткий боевой клич и стрелой бросился к Гуку. Циу надвигался стремительно и неотвратимо. Гук весь сжался в ожидании страшного удара и окончательно потерял способность сманеврировать. Сначала он было хотел нырнуть, потом повернуть налево, — дёрнулся вправо и… остался на месте. Маленький дельфинёнок, такой быстрый несколько мгновений назад, вдруг стал похож на пучок водорослей, подвешенный в водной толще. Гук судорожно дёрнул хвостом и закрыл глаза. Он не видел, как к нему спешила Зит, чтобы прикрыть его своим телом. Её гневный и рассерженный свист резанул воду, и она выросла перед самым носом Циу. Он свернул чуточку в сторону и оказался почти у самого хвоста Гука. Послышалось угрожающее щёлканье, зубастая пасть Циу раскрылась, и несколько зубов скользнули по боку Гука, вспарывая его нежную кожицу. Одновременно с криком Гука, перешедшим в хныканье от боли, страха и обиды, угрожающе раскрытые челюсти Зит сомкнулись на боку Циу, и все услышали её грозный окрик: «Берегись, Циу!» Тот быстро повернулся к ней с самым решительным видом, но, увидев грозно раскрытые челюсти и горящие гневом глаза, сразу же решил забыть, что на боку у него появился десяток кровоточащих рваных полос. Правда, они все время напоминали о себе тупой болью при каждом взмахе хвоста. (- это ничего: у дельфинов раны зарастают фантастически быстро. Они умеют останавливать свои кровотечения - управляют кровообращением и одолевают боль, вырабатывая вещество вроде морфина. Но без привыкания:). - Владеют собой много лучше, чем мы. – germiones_muzh.)
Циу — старый дельфин-самец, несколько дней назад пришедший в это маленькое стадо, сразу стал его вожаком, а Зит и Керри отошли на второй план. Циу много знал, и с ним стаду было спокойно и хорошо. Конечно, хорошо жить стаду с таким смелым и сильным вожаком, но сегодня он совершил преступление: напал на маленького и беспомощного дельфинёнка. Нельзя сказать, чтобы Циу терпеть не мог маленьких дельфинов, совсем нет. Порой он даже принимал участие в весёлых играх стада вместе с ними. Но сейчас из-за Гука Зит не захотела с ним играть дальше, и он пришел в неистовство.
— Но если ты не можешь сдерживать своих чувств, если ты раскрыл пасть на нашего Гука, тебе не место среди нас, в нашем стаде. Иди в свою стаю самцов, откуда ты пришёл, ты нам не нужен! — таков был приговор Зит и Керри.
Они знали, что через год Циу снова станет искать встречи с ними и будет только хорошо, если он станет к тому времени немного повежливее и воспитаннее. Вместе с Циу хотел было уплыть из стада к другим самцам и Тен, но Керри и Зит его не пустили.
— Тебе ещё многому надо научиться в семье, прежде чем сможешь начать жизнь взрослого дельфина.
Тем временем Зит скользнула вдоль маленького Гука, который всё ещё не оправился от испуга и боли, и ласково прикоснулась к нему плавником. Рана на его боку была не опасной и скоро заживёт. Зит ласково поддала его носом и медленно поплыла вслед за Керри. Сбоку и немного сзади плыли все остальные, пересвистываясь и обсуждая происшедшее.
Какие они были все разные, дельфины, в стаде! Чиззи было уже больше трех зим, она была самой смышленой и быстрой. Тен был выдумщиком, заводилой и любил посвоевольничать, за что ему частенько попадало и от Зит и от Керри, которая была его матерью. Мей доставляла много хлопот своей боязливостью и молчаливым упорством: никогда нельзя было с уверенностью знать, как она себя поведет.
Гук был слишком занят своими переживаниями и саднящей болью в боку, чтобы упрашивать Тена остаться; но когда старшие запретили Тену плыть вместе с Циу, Гук был рад. Привычно ткнулся носом он в материнский бок и тут же ощутил во рту живительную пульсирующую струю тёплого молока.
Гук не помнил, сколько прошло времени. Однажды он вынырнул для вдоха, высунул один глаз из воды: ослепительно-яркий мир, полный света и почти лишённый звуков, не переставал его удивлять. Свет был так ярок, что Гук сразу же погрузил голову в воду, оставив на воздухе спину с плавником. Солнечные лучи, как маленькие тёплые пузырьки, щекотали и согревали. А перед глазами ещё стояла картина надводного мира: маленькие волны, бегущие ряд за рядом, — это они сейчас чуть-чуть приподнимают и опускают его, — сверкающие на их изломах бесчисленные слепящие чешуйки солнца и совершенно ничем не заполненная пустота над всем этим. «Нет там, над водой, ничего интересного», — решил он. Он прислушался и уловил вдали чьи-то слабые звуки, но они не были похожи на голоса дельфинов. Гук нырнул и несколько раз дернул хвостом — казалось, что он подвешен в толще голубовато-зелёной водной массы и совсем-совсем один.
— Где ты, Зит? — испуганно пискнул Гук и прислушался, опять сделал несколько движений и опять послал свой призыв, полный мольбы и страха. На этот раз ему не пришлось ждать, откуда-то сзади и снизу пришло родное и знакомое: «Здесь, здесь я». Гук развернулся и с радостным треском ринулся на зов. Теперь он ясно слышал какие-то низкие глухие потрескивания и скрипы и среди них короткие очереди Зит: «Т-р-р-рррр-ййау». Гук торопился изо всех сил, и звуки росли и близились. Теперь к Зит присоединились Тен, Чиззи и Мей, и навстречу Гуку неслись их дружные голоса, сливающиеся в разноголосый и мощный хор. Гук попытался им подражать, но у него это не особенно получилось. И вот они уже совсем рядом. Он увидел стремительно мелькающие тела дельфинов, а кругом — вверху, внизу, со всех сторон — в панике носились стайки рыб. Прямо навстречу Гуку неслась серебристая рыбина, а её преследовала Чиззи. Гук вдруг всем телом ощутил могучую дробь щелчков: «Т-р-р-ррр»; расстояние между хвостом рыбины и ртом Чиззи сократилось, челюсти открылись, и уже знакомое Гуку мощное «йяяу» разнеслось вокруг — рыба оказалась в зубах Чиззи. Она резко мотнула головой, пролетая мимо Гука, перехватила уже безжизненную рыбу поудобнее и проглотила её. Гук попробовал было схватить одну из мелькавших кругом рыб, но это оказалось не так просто. Он было попытался ещё несколько раз цапнуть проплывавших мимо рыб, но опять безрезультатно.
Солнце стояло высоко, и снопы его лучей почти вертикально пронзали водную толщу: даже на глубине Гук непрестанно чувствовал их прикосновение. Стадо продолжало свой путь к родным крымским берегам.
Несколько раз то слева, то справа они слышали глухой металлический грохот. Стадо обычно сворачивало в сторону, и грохот затихал вдалеке. Но однажды такой грохот стал стремительно накатываться, и вынырнувший для вдоха Гук успел разглядеть, как прямо на него летит по воде в тучах брызг рычащее чудовище — скоростной моторный катер. Все дельфины занырнули, Зит пристроилась к Гуку и вместе с ним под водой кинулась в сторону.
Грохот затих так же внезапно, как обрушился на них.
— Запомни, Гук: от этого грохота надо держаться подальше! — протрещала Зит.
К уже привычным для него запахам моря этот грохот прибавлял неприятный привкус железа и горелого машинного масла, а иногда и нефти. Привкус совсем-совсем чужой и настораживающий; хорошо ещё, что обычно он был лишь в узкой полосе воды и можно было, покрепче стиснув челюсти, быстро миновать такое скверное место.
В один из дней солнце уже начало садиться, когда впереди стал всё явственнее слышаться ровный шум и совсем слабое шуршание и редкий стук. Стадо замедлило свое движение вперёд и повернуло вдоль этой неведомой Гуку полосы шума.
Постепенно шум возрастал, море становилось мельче, и теперь временами Гук видел, как под ним то и дело возникали далеко внизу тёмные вершины подводных каменных глыб.
Вынырнув для очередного вдоха, он совершенно неожиданно обнаружил, что обычной воздушной пустоты больше не существовало. Прямо перед ним из моря поднималась гора. Она занимала полнеба и была в пятнах зелени и серых подтёках и наплывах. Тут и там по ней шли чёрные пятна и полосы ущелий и уступов. Слева и справа от неё были горки поменьше.
Так впервые Гук познакомился с берегом, а вскоре он уже хорошо умел его различать по неумолчному шуму прибоя, шороху перекатываемой гальки, привкусу водорослей и присутствию прибрежных обитателей.
Стадо медленно плыло вдоль линии берега. То и дело встречались небольшие косячки рыб. Дельфины разбрелись и неторопливо насыщались перед вечерним сном. Зит то заныривала поглубже, то уплывала в сторону от Гука — ей тоже надо было подкрепиться.
Неожиданно совсем рядом с Гуком замаячил Тен, он осматривал его оценивающим взглядом и, тихо посвистывая, приглашал поиграть. В его приглашении сквозило явное недоверие к силенкам малыша Гука. Это Гуку совсем не понравилось. Он резко мотнул хвостом и подскочил к Тену с задорным треском, но его встретила только вода, и слышно было, как Тен ухмылялся где-то внизу.
Набрав побольше воздуха, Гук ринулся за ним. Навстречу полетели каменные уступы с пучками водорослей. Мелькнуло песчаное дно с неторопливо движущимся вверх-вниз хвостом Тена; Гук старался изо всех сил, и Тен постепенно приближался. Он плыл не торопясь и всё время оглядывался на Гука, преследующего его. Гук был так увлечён погоней, что не заметил, что они поднимаются к поверхности. Ещё немного, и он цапнет этого задиру Тена прямо за хвост. Вдруг Тен круто свернул перед самым носом Гука, и тот со всего хода врезался в сверкающий купол поверхности.
В следующий миг Гук вылетел почти весь из воды, глотнул воздуха и с размаху шлепнулся грудью и животом о поверхность моря. Целый веер блестящих брызг поднялся вокруг.
Произошедшее не столько оглушило, сколько напугало и ошеломило Гука. Он поскорее нырнул в привычную глубину и оказался у бока Тена. Дальше они поплыли бок о бок, и поток встречной воды привычно и надежно прижимал малыша к боку товарища.
Тен выждал, пока Гук придет в себя, и начал вместе с ним выделывать всякие фокусы попроще. Они стрелой носились в спокойной воде, круто поворачивали в стороны, резко останавливались и стрелой мчались дальше. Эта игра захватила Гука, и он готов был играть без устали.
— Ко мне, Гук, ко мне! — не сразу до него дошли призывные свисты Зит. Они становились всё громче, и в голосе Зит слышалось раздражение.
Гук боролся с желанием немедленно кинуться к ней и искушением продолжить увлекательные гонки. За него всё решил Тен, и они продолжали носиться в тёплой прибрежной воде. Внезапно призывы Зит, ставшие совсем близкими, замолкли, а примолкнувшие шалуны юркнули за большой камень и устремились к стайке танцующих зеленушек.
— Сюда, Гук! И не болтай! — тихонько протрещал Тен, который был уверен, что их молчание собьёт с толку Зит и они смогут порезвиться ещё.
Гук чуточку испугался исчезновения Зит, тем более что он основательно проголодался, и хотел уже было пискнуть: «Где ты, мама?» — как вдруг перед ними выросла Зит. Она заслонила и танцующих зеленушек, и серые камни с качающимися водорослями.
Это было так неожиданно, так внезапно, что Тен круто метнулся в сторону, а вместе с ним и Гук. Зит на секунду осталась позади, в два мощных взмаха хвостом она догнала эту парочку и предостерегающе свистнула. Это как будто подстегнуло проказливого Тена, он поддал скорости. Не отставая от них, Зит обстреляла беглецов каскадом негодующих звуков, просунула нос между ними и резко отпихнула Гука от Тена. Тен пролетел ещё с десяток длин…
Гук уже давно знал, что дельфины меряют расстояния длиной своего тела. Вот и теперь, наблюдая, как Тен от толчка проплыл ещё десяток длин, Гук сообразил, что он сам от такого же толчка, пожалуй, проскочил бы вперёд десятка на полтора своих длин, ведь он заметно меньше Тена.
«Лучше уж сразу слушаться маму!» — решил испуганный Гук.
Гук очень устал за этот длинный-предлинный день. Солнце нырнуло, но не в море, как обычно, а за высокую гору на берегу. День медленно угасал, небо над горами горело багряно-фиолетовыми красками. Под водой было уже совсем пасмурно и темно. Гук поудобнее пристроился у бока Зит и заснул.
Время от времени его хвостовой плавничок дёргался, и из воды появлялась макушка, и раздавалось короткое «пуфф». Гук спал. Иногда он вздрагивал и пищал, перед его глазами проносились скалы с качающимися водорослями, мелькал хвостовой плавник удирающего Тена, ехидная серебристая рыба нахально тыкалась в него своей мордой. Наконец спокойная неподвижность прозрачных голубых вод обступила его.
Несколько раз он просыпался. Вместе с Зит он отплывал в сторону, и снова слышалось только — «Пуфф!». Ночью становилось совсем темно. Все небо было усыпано светящимися точками звёзд, которые уже складывались для Гука в привычную и знакомую картину родного неба. Часть неба у самого моря была закрыта горами. Из-за гор поднималось неяркое желтоватое сияние.
Прошло ещё немного времени, и, когда Гук снова приоткрыл глаза, сияние над черными контурами гор усилилось, и вот показался жёлтый край огромной луны. Она выходила на свою ночную дорогу. Второй раз в жизни Гук видел такую большую и круглую луну. Она совсем не была похожа на тот серебристый серп, который он привык видеть в море. Пошёл второй месяц жизни маленького дельфинёнка…

ТУР ТРУНКАТОВ «ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГУКА»

ЛЮДОЕДЫ ИЗ ЦАВО (1898). XI серия

ГЛАВА XI
СУАХИЛИ И ДРУГИЕ ТУЗЕМНЫЕ ПЛЕМЕНА
я всегда живо интересовался различными туземными народностями Африки и поэтому использовал любую возможность, чтобы изучить их нравы и обычаи. В Цаво я почти не мог этим заниматься, потому что окрестности были практически необитаемы. Однако среди моих рабочих было много суахили, несколько камба, ньямвези и других, так что скоро я более или менее познакомился с образом жизни этих племён. Суахили живут, в основном, на побережье Британской Восточной Африки и в Занзибаре. Это смешанный народ, потомки арабских отцов и негритянских матерей. Их название происходит от арабского слова "суахил" - "побережье". Они настолько простодушны, что некоторые считают, что их название - это искажённые слова "сауа хили", то есть "те, которых все обманывают". Мужчины, как правило, обладают великолепной физической формой, их часто используют в караванах как носильщиков. Эти люди беспечны, веселы, расточительны, они очень любят лакомства и не упускают шанса насладиться ими. Их жизнь - это путешествия с побережья и обратно. С побережья они несут тяжёлые грузы еды и других товаров, а обратно - такие же тяжёлые грузы слоновой кости и всего остального, что дают внутренние районы страны. Они проводят целые месяцы в этих экспедициях, и, поскольку они не тратят денег в пути, у них скапливается много рупий до возвращения в Момбасу. (- колониальные серебряные рупии по примеру Британской империи, выпускались и Германской, и Францией. Они имели широкое хождение в Африке. – germiones_muzh.) Эти рупии исчезают с удивительной скоростью, и когда у них больше не остаётся денег на развлечения, они присоединяются к другому каравану и начинают новое сафари к Великим Африканским озёрам или даже дальше. Много раз я видел, как они тащились по старой караванной дороге, которая пересекает Цаво в полумиле от железнодорожной станции. Здесь, возле брода всегда объявлялся привал, и они могли искупаться в холодных водах реки.
Ничто, кажется, не может поколебать духа суахилийского носильщика. Его жизнь трудна, его ноша тяжела, но когда он сбрасывает её и принимается за пошо (еду), он сразу же забывает обо всех неприятностях. Он начинает смеяться, петь и шутить, как будто он самый счастливый и самый удачливый из смертных. Таким был мой повар Мабруки, и его весёлый смех был довольно заразителен. Помню, как однажды он открывал для меня банку с галетами. Он не смог открыть её пальцами, поэтому схватил крышку своими великолепными зубами и резко дёрнул. Боясь, что он сломает зуб, я крикнул, чтобы он прекратил. Но он не понял моего беспокойства и серьёзно уверил меня, что он ни в коем случае не испортил бы банку.
Суахилийские мужчины носят белые хлопковые одеяния, похожие на ночные рубашки, которые называются канза. Женщины, которые наделены большим изяществом, ходят с голыми руками и плечами и носят длинную разноцветную ткань. Эта ткань плотно оборачивается вокруг груди и свободно свисает вниз. Они все последователи Пророка, поэтому их общественные отношения такие же, как у других мусульманских народов, хотя и с большой примесью дикости. У них есть привычка давать прозвища всем европейцам, с которыми они имеют дело. Такие прозвища, в основном, связаны с чем-то особенным или поражающим в поведении, характере или внешнем виде. В целом, это добрые, щедрые люди, которых нельзя не полюбить.
Из множества племён, которых можно увидеть возле железной дороги на пути к побережью, самый необычный вид у ньика. Этот народ обитает в колючей ньике (дикая местность), которая граничит с пустыней Тару. Они невероятно уродливые и низкорослые. Мужчины носят только небольшой, очень грязный кусок ткани, накинутый на плечи, а женщины - короткую юбочку, низко висящую на талии. И мужчины и женщины носят украшения: латунные цепочки на шее, медные кольца и железную проволоку на руках.
Ближайшее к Цаво племя - это таита, которое обитает в горах возле Ндии, примерно в тридцати милях. Моя работа часто заносила меня в это место. Однажды, когда в моём распоряжении было немного свободного времени, я решил совершить давно обещанный визит к окружному офицеру. К его дому, который находился у подножья гор в четырёх милях от станции Ндии, вела хорошая дорога. Во время моего приезда я не только получил радушный приём, но и познакомился с Мгого - верховным вождём таита, который только что вернулся с шаури (совещания) по какому-то государственному делу. Старик, кажется, был очень рад мне и сразу же пригласил в свой крааль в холмах. Я подпрыгнул от перспективы увидеть таита в их собственных домах, и скоро мы с моим слугой-индусом Бхавалом начали своё трудное восхождение. После пары часов беспрерывного карабканья по крутой и скользкой козьей тропе, мы прибыли в столицу Мгого. Меня познакомили с его жёнами, которые занимались тем, что готовили помбе (туземный алкогольный напиток) в выдолбленном пне. Я подарил одной из них апельсин для её ребёнка, но она, откусив кусок, не поняла, что это такое. Она скривила лицо и не стала его есть. Всё-таки она не выбросила его, а осторожно положила в сумку с другими сокровищами - для будущего изучения. Когда женщины увидели Бхавала, он оказался в центре внимания, и про меня забыли. В тот раз на нём был тюрбан, расшитый золотом, который очень понравился женщинам. Они внимательно осмотрели каждую золотую нить и впали от этого в экстаз, прямо как их сёстры в Европе от последней парижской новинки.
Мы сделали короткий привал, чтобы отдохнуть и освежиться, а затем продолжили путь наверх. После ещё двух часов нелёгкого восхождения, иногда через густой тёмный лес, мы очутились на вершине. Великолепные виды, открывшиеся во все стороны, послужили для меня хорошим вознаграждением за все трудности. Особенно хорошо выделялась гора Килиманджаро, которая была очень эффектным фоном для замечательной панорамы. Я удивился, увидев на вершине горы несколько откормленных коров, которые мирно жевали свежую траву, покрывавшую плато. Наверное, Мгого решил, что я навожу на них порчу, когда увидел, как я их фотографирую.
Как и остальные туземцы Африки, таита чрезвычайно суеверны, и эта слабость приносит большую пользу всемогущим знахарям и колдунам. К примеру, удивительно видеть абсолютную веру, с которой таита перед тем, как лечь спать на открытом воздухе, развеивает на четыре стороны света симба-даву, или лекарство против львов. Эта дава, которую, конечно, можно получить только от знахаря, состоит из обычного пороха. Таита искренне верит, что несколько крупинок этого порошка, если их развеять рукой, полностью защитят от разъярённых львов, ищущих, кого бы сожрать. После этого ритуала он без всякого волнения ложиться спать даже в самом центре района, где орудует людоед. Сверх того, он никогда не теряет веру в эффективность знахарских чар. Если он подвергнется нападению льва, то умрёт прежде, чем стать неверующим. Если же не подвергнется, то он, конечно, будет уверен, что это дава защитила его.
Что касается остального, таита, в сущности, миролюбивые и работящие люди. До появления в этой стране британцев, таита редко рисковали спускаться со своих горных цитаделей, боясь воинственных масаи (- масаи, однозначно, наиболее примечательный народ того региона: львиные единоборцы, надежные охранники караванов, бесстрашные воины и беспардонные грабители. Автор в следующих главах расскажет и о них. – germiones_muzh.). У мужчин столько жён, сколько он может купить, а платит он овцами или коровами. Он обеспечивает каждую жену отдельным хозяйством, но семейные хижины стоят рядом, и все, как правило, живут в полной гармонии. Самый любопытный обычай племени - это подпиливание передних зубов, что придаёт лицу своеобразное, довольно зловещее выражение. Как и у других племён, их представления об одежде весьма примитивны. Мужчины иногда носят лоскут ткани вокруг бёдер, женщины довольствуются тем же самым или короткой юбочкой. Оба пола украшают себя большим количеством медной или железной проволоки, которую обматывают вокруг рук и ног. Они смазывают тела жиром, в который мужчины добавляют ещё красную глину. Женщины носят множество бус, в их уши продеты куски цепочек и другие фантастическое украшения. Мужчины всегда имеют при себе луки и отравленные стрелы, а также симаи (короткие, грубо сделанные мечи), которые заткнуты за кожаный пояс. Важная часть их снаряжения - трёхногая скамеечка, в походе она висит на плече.
Ещё один народ, встречающийся на дороге к Великим Африканским озёрам, - камба, которые обитают в провинции Укамбани. Их можно увидеть от Мтот Андеи до реки Ати. Это очень большое, но плохо сплочённое племя. Оно разделено на множество кланов, которыми управляют вожди с помощью патриархальных методов. Внешностью и одеждой - или отсутствием одежды - они очень похожи на таита, и у них есть тот же обычай подпиливать передние зубы. Они тоже, как правило, миролюбивые люди, но, ведомые голодом, они способны на очень жестокие, вероломные убийства. Когда строилась железная дорога, в их части страны разразился суровый голод, и сотни человек умерли от недоедания. В тот период они несколько раз набегали на группы железнодорожных рабочих и полностью уничтожали их, чтобы добраться до еды, которая, как они знали, хранится в лагерях. Эти нападения всегда происходили ночью. Как и многие другие туземные народы Восточной Африки, они вооружены только луками и отравленными стрелами, но в обращении с этим примитивным оружием они большие мастера. Когда стрела выдёргивается из тела жертвы, наконечник остаётся в теле, и если яд свежий, то паралич и смерть наступают очень быстро. Кожа вокруг раны желтеет и через час-два мертвеет. Этот смертоносный яд получают, вываривая особый корень и погружая наконечник стрелы в чёрное, смолоподобное вещество. Рад заметить, что благодаря появлению нескольких миссионерских постов камба быстро становятся самым цивилизованным народом в этой стране. Миссионеры выбрали разумный курс: в дополнение к заботе о духовных потребностях они обучают людей земледелию и навыкам, полезным в повседневной жизни…

подполковник ДЖОН ПАТТЕРСОН (1867 - 1947. охотник, боевой офицер, писатель)

ВЕДЬМА (XIII в. Франция, королевский домен, город Тур). IV серия из пяти

…далее она сказала, что если б не смирение и не страх прогневить святых отцов капитула, то с превеликой радостью отдала бы она свое имущество, чтобы достроить собор св. Маврикия, и сделала бы постоянный вклад ради спасения своей души, для чего готова отрешиться от самой себя и своих радостей, и что мысль о благом деле давала бы ей двойную усладу, ибо каждая любовная ночь закладывала бы лишний камень в воздвигаемую базилику. Ради каковой цели, а также ради ее вечного спасения все любящие ее с великой охотой пожертвовали бы своим достоянием.
На что мы ответствовали сей ведьме, что она не может оправдаться в своем бесплодии, ибо, несмотря на столь частое плотское сближение, не родилось от нее ни одного младенца, что доказывает присутствие в ее теле дьявола. Единственно Асторот или какой-либо святой апостол мог бы говорить на всех языках, она же говорила на языках всех стран, и это тоже доказывает присутствие в ней дьявола. На это ответила, что касается знания языков, то по-гречески ничего не знает, кроме лишь Кири элейсон (господи помилуй), и к сим словам прибегала нередко. По-латыни же ведомо ей одно лишь слово, amen, и обращалась она с этим словом к господу, молясь об освобождении из узилища. Говоря об остальном, она заявила, что весьма сетовала на свое бесплодие, и если добродетельные жены рождают, то происходит это, по ее разумению, лишь оттого, что мало радости черпают они в любви, меж тем как она наслаждается даже чрезмерно. Но такова, видно, воля господа бога, коему ведомо, что избыток счастья грозил бы миру гибелью.
Услышав это и еще тысячи подобных объяснений, достаточно доказующих присутствие дьявола в теле оной монахини, ибо таково свойство Люцифера, что доводы его, зиждясь на ереси, кажутся правильными, мы приказали подвергнуть в нашем присутствии обвиняемую геенне и пытке, дабы смирить дьявола страданием и подчинить его церковной власти. В свидетели сего мы вызвали на допрос Франсуа де Ганжеста, врача капитула, желая поручить ему обследовать свойства женского естества (virtutes vulvae) обвиняемой, религии нашей ради выяснить, не обнаружатся ли у нее какие-либо приспособления для ловли особым путем христианских душ.
Мавританка сначала горько плакала, потом, несмотря на оковы, бросилась на колени с криком и стонами, моля об отмене нашего приказа, доказывая, что ее тело в таком состоянии слабости и кости ее столь хрупки, что расколются подобно стеклу. Потом она предложила в качестве выкупа за себя отдать капитулу все свое состояние и обещала незамедлительно покинуть страну.
На что мы повелели ей заявить добровольно, что она всегда была дьяволицей, то есть, что она из породы ведьм, кои суть дьяволы женского пола, — на них адом возложено соблазнять христиан порочными ласками и пагубными обольщениями любви. На что она ответила, что подобное заявление было бы отвратительной ложью, ибо ее женское естество сотворено в согласии с природой.
Когда же оковы были сняты с нее палачом, обвиняемая преднамеренно и по злому умыслу распахнула свои одежды и помрачила, смутила наш разум и произвела потрясение в наших мыслях видом своего тела, поистине оказывающего на мужчин сверхъестественное действие.
Тут мэтр Гильом Турнебуш, не в силах побороть природу свою, бросил перо и вышел вон, объяснив нам, что не может присутствовать при истязании обвиняемой, не испытывая невообразимого соблазна, язвящего его мозг, ибо чувствует, как его одолевает бес.
Тут закончился второй допрос, ввиду того что гонец и привратник капитула доложили, что мэтр Франсуа де Ганжест в отъезде. Пытка и допрос отложены до завтра и произойдут в полдень после обедни. Сие занесено нами, Жеромом Корнилем, в отсутствие мэтра Гильома Турнебуша, что подписью удостоверяю
Жером Корниль, великий пенитенциарий.

АКТ
Сего дня четырнадцатого числа месяца февраля пришли к нам, Жерому Корнилю, следующие граждане: Жеан Рибу, Антуан Жаан, Мартен Мопертюи, Жером Железная Петля, Жак де Виль д'Омер и мессир д'Идре, замещающий мэра города Тура в его отсутствие. Каковым жалобщикам, подписавшим прошение о судебном преследовании, составленное в городской ратуше, мы объявили нижеследующее. Бланш Брюин, постригшаяся, как она ныне призналась, в монастыре кармелиток под именем сестры Клары и обвиняемая ныне в дьявольской одержимости, просит подвергнуть ее божьему суду и для своего оправдания вызывается пройти испытание водой и огнем в присутствии членов капитула и всего города Тура, дабы доказать свою естественную женскую природу и свою невиновность.
На сие прошение названные обвинители ответили согласием и приняли на себя обязанность, как представители города, подготовить место, пригодное для костра, и одобрили назначение восприемников обвиняемой. После чего нами, судьей, был назначен срок испытания на первый день нового года, совпадающий с праздником пасхи, в полдень, после обедни. (- на Пасху - пытать? Совсем нюх потеряли! - germiones_muzh.) Обе стороны признали, что срок этот вполне достаточен. Согласно их желанию, настоянию и за их счет, настоящее решение будет оглашено по всем городам, селам и замкам Турени и по всей Франции.
Жером Корниль.

Глава третья О ТОМ, ЧТО СДЕЛАЛА ВЕДЬМА, ДАБЫ ЗАВЛАДЕТЬ ДУШОЙ СТАРОГО СУДЬИ, И ЧТО ПРОИЗОШЛО ВСЛЕДСТВИЕ СЕГО ДЬЯВОЛЬСКОГО НАВАЖДЕНИЯ
Сие есть предсмертная исповедь, совершенная в первый день марта месяца 1271 года от рождества господа нашего спасителя Жеромом Корнилем, священником, каноником капитула собора св. Маврикия, великим пенитенциарием, признающим себя сих званий и сана недостойным. Оный Жером Корниль, достигнув последнего часа жизни и будучи отягчен бременем прегрешений, злодеяний, беззаконий и мерзости всякой, пожелал, чтоб признания его были обнародованы и сим послужили торжеству истины, славы божьей и правосудия церковного суда, дабы снискать облегчение кары своей на том свете.
Для выслушания исповеди названного Жерома Корниля, лежавшего на смертном одре, были призваны Жеан де ла Гэ (Гаагский) — викарий церкви св. Маврикия, Пьер Гюар — казначей капитула, назначенный нашим господином архиепископом Жеаном де Монсоро записывать слова умирающего, засим доминиканец Людовик По, монах Мармустьерского монастыря, избранный умирающим в духовные отцы и исповедники. К сим троим присоединился великий ученый, уважаемый доктор Гильом де Цензорис, римский архидиакон, присланный (Legatus) святейшим отцом нашим папой и находящийся временно в нашей епархии. Сверх сего присутствовало большое число верующих, пришедших, дабы стать свидетелями при кончине названного Жерома Корниля, ввиду его желания принести всенародное покаяние, ибо он отходит в дни великого поста и слова его могут открыть глаза христианам, ослепленным страстями, ведущими в ад.
И так как Жером Корниль по крайней телесной слабости своей говорить не мог, вместо него Людовик По, доминиканец, прочел нижеследующую исповедь, к великому смятению всех присутствующих:
«Братья мои, до семьдесят девятого года жизни, какового возраста я ныне достиг, не знал я за собой особых грехов, кроме тех мелких прегрешений, в коих виновен перед господом каждый христианин, сколь праведен бы он ни был, и подобные грехи не столь уж трудно искупить покаянием.
Полагаю, что вел я жизнь христианскую и заслужил то звание и положение, кои присуждены мне всей епархией, где я облечен был высоким саном великого пенитенциария, коего я оказался недостоин. Ныне же, страшась предстать пред лицом господа, трепеща перед муками, кои уготованы злодеям и клятвопреступникам в аду, я решил, приближаясь к последнему моему часу, облегчить чудовищный груз своих злодеяний самым искренним покаянием, на какое я только способен. Посему вымолил я у церкви, той церкви, от коей отступился, кою предал, поправ ее правосудие и могущество, разрешение снизойти к моей просьбе и дозволить мне, по примеру древних христиан, исповедаться всенародно. Хотелось бы мне найти в себе довольно сил, чтобы раскаяние свое усугубить: встать на паперти собора, где и подвергнуться глумлению от всех братьев моих; целый день провел бы я там, коленопреклоненный, со свечой в руке, с вервием вокруг шеи, босой, ибо много блуждал я по адским тропам, нарушая заповеди господни. Но да будет в этом великом крушении зыбкой моей добродетели поучение вам, — страшитесь, братья, соблазна и козней дьявольских, ищите прибежище в единоспасающей церкви. Я столь был соблазнен Люцифером, что лишь ради вашего предстательства, о коем я взываю, господь наш Иисус Христос смилуется надо мной, бедным заблудшим христианином, чьи очи исходят слезами. О, если бы мог я прожить вторую жизнь, дабы трудом и молитвою искупить мои грехи. Итак, внимайте и трепещите от великого страха.
Я был избран капитулом для выяснения дела, поднятого против некоего дьявола в женском обличье, действующего в образе беглой монахини, гнусной богоотступницы. Имя ее Зульма в языческой стране, откуда она прибыла; в нашей епархии известна она как сестра Клара, монахиня монастыря кармелиток, повергшая в смятение весь город, соблазнившая великое множество мужчин, дабы захватить их души во власть Маммоны, Астарота и сатаны — князей тьмы. Достигала она сего, отправляя доблестных мужей на тот свет в состоянии смертного греха и причиняя им смерть тем путем, каковым дается жизнь. А я, судья, старец, чье сердце остужено годами, попался на закате дней своих в ту же западню, и потерял разум, и предательски нарушил обязанности, возложенные на меня капитулом. Узнайте же, сколь лукав дьявол, и остерегайтесь его козней. На первом допросе оной ведьмы я увидел в ужасе, что оковы не оставили следа на ее ногах и руках, и я был поражен скрытой ее силой при внешней ее слабости. Ум мой помрачился внезапно, когда я увидел телесные совершенства, коими облекся дьявол. Я внимал музыке ее речей, согревавших меня с головы до ног, голос ее вызывал во мне желание быть молодым, дабы отдаться этому дьяволу, и мне уже казалось, что единый час, проведенный с нею, радость любви в ее нежных объятиях стоят вечного блаженства. Тогда пренебрег я твердостью духа, коей должен быть вооружен судья. Сей дьявол, допрашиваемый мною, опутал меня такими словами, что на втором допросе уверился я, будто совершу преступление, ежели подвергну пыткам и мукам хрупкое создание, плакавшее подобно невинному ребенку. Тогда голос свыше указал мне исполнить долг свой, ибо позлащенные словеса и речи, звучавшие, будто арфа небесная, суть дьявольские уловки; сие тело, столь стройное, столь цветущее, обратится в отвратительное косматое чудовище, с острыми когтями, а глаза, столь ласковые, — в адские угли; сзади вытянется чешуйчатый хвост, а прелестные уста станут пастью крокодила, И тут я вновь решил пытать названную дьяволицу до тех пор, пока не признается она в своей скверне, ибо такое воздействие принято в христианской церкви. Но когда, готовая к пытке, она предстала предо мною во всей наготе своей, я вдруг почувствовал себя силою волшебства в ее власти. Я почувствовал, как хрустнули старые мои кости, по телу разлился жар; в сердце закипела молодая кровь, все естество мое возликовало, и яд, проникший в меня через глаза, растопил снега моих седин. Я забыл свою христианскую жизнь и как будто вновь обратился в школяра, что, сбежав из класса, весело резвится в полях и ворует яблоки. Я не мог поднять руки для крестного знамения и уж не помнил ни церкви, ни бога-отца, ни сладчайшего спасителя. Во власти подобного помрачения шел я по улицам, вспоминая нежность оного голоса, нашептывающего мне мерзкие слова, и гнусную красоту тела сего демона. И вот тогда-то схватил меня дьявол, воткнувши свои вилы в мой мозг, как топор в сердцевину дуба, и я почувствовал, что меня словно силой толкают в узилище, невзирая на моего ангела-хранителя, который то и дело дергал меня за руку и защищал от соблазна, но я противился его святому увещеванию и помощи, и вот потащили меня миллионы когтей, кои вонзились мне в сердце, потащили прямо в темницу. И двери ее открылись предо мною, но не узнал я мрачных ее сводов, ибо ведьма с помощью злых духов или колдовства построила себе шатер из пурпурных шелковых тканей, полный аромата цветов и благовоний (- галюны, полагаю. - И неслабые! – germiones_muzh.); в шатре возлежала она, роскошно одетая, и не было на ней ни ошейника, ни цепей на руках и ногах. Я позволил снять с себя рясу и опустился в душистую ванну, после чего дьяволица обрядила меня в мавританское платье и угостила редкостными яствами, поданными на драгоценных блюдах и в золотых чашах... Азиатские вина, волшебное пение и музыка, тысячи льстивых слов проникали через мой слух в мою душу, а возле меня была она, ведьма, и ее нежные и мерзостные прикосновения вызывали в моем теле все новые и новые желания. Мой ангел-хранитель покинул меня! С той минуты я жил лишь страшными лучами мавританских очей, упивался жаркими объятиями прелестных рук, лобзаниями румяных губ, каковые казались мне человеческими устами, и нисколько не боялся укуса жемчужных зубов, тянувших меня в самую глубину ада. Мне приятно было чувствовать на себе ни с чем не сравнимую ласку ее рук, и я не думал о том, что руки эти — сатанинские когти, я загорался, как молодой супруг подле новобрачной, не помышляя о том, что обручаюсь с гибелью вечной. Я нимало не помышлял о мирских делах и господе, я лишь мечтал о любви, о нежных персях этой женщины, которая жгла меня огнем, и об адских вратах, куда мне не терпелось кинуться. Увы, братья мои, три дня и три ночи я был прикован к ней, любодействовал, и не истощалась сила чресл моих (- да. Ну и потащило тебя, святой, тьфу, отец… - germiones_muzh.); руки ведьмы вонзались в меня, подобно жалу исторгая из моего дряхлеющего тела, из моих сохнущих костей все новые любовные соки. Сначала сия чертовка, дабы привлечь меня, пролила в меня некую медовую сладость, блаженство сотнями игл пронзало мои кости, и мозг костей, и жилы, и за оной игрой воспламенилась помраченная мысль моя, моя кровь и плоть. И начал я поистине гореть адским огнем, словно клещами растягивались мои суставы, и несказанная, нестерпимая мерзость сладострастия разрешила узы моей жизни. Волосы сей дьяволицы, кои она рассыпала по бедному моему телу, лизали меня языками пламени, и косы ее казались мне прутьями раскаленной решетки. В этом смертельном наслаждении я видел перед собой ее пылающее лицо, она смеялась и говорила мне дразнящие слова. Я ее рыцарь, ее властелин, ее копье, светлый день, ее радость, ее молния, ее жизнь, и лучше меня не было у нее возлюбленного. Она хочет еще теснее слиться со мной, войти в меня, или пусть лучше я войду в нее. Слушая то, я, ужаленный ее языком, высасывающим мою душу, еще глубже опускался в ад, где не мог сыскать дна. И когда у меня в жилах не осталось ни единой капли крови, когда душа моя едва трепетала в теле и жизнь стала меня покидать, чертовка, все такая же свежая, белая, румяная, сияющая, заулыбалась и сказала:
— Бедный дурень, вот ты думаешь, что я дьявол, а если я скажу тебе: продай мне душу свою за один поцелуй, разве ты не сделаешь того с радостью?
— Да, — сказал я.
— А если б тебе пришлось, чтобы и впредь быть со мною, испить крови новорожденных младенцев, набираясь сил, которые будешь расточать на моем ложе, ужели не стал бы ты сосать эту кровь?
— Да, — сказал я.
— А если бы ты захотел всегда оставаться моим любовником, веселым, как юноша в свои цветущие года, полным жизни, упоенным наслаждениями, погруженным в глубины удовольствия, как пловец в волны Луары... разве ты для этого не отрекся бы от бога и не плюнул бы в лицо Иисуса?
— Да, — сказал я.
— И если б тебе предстояло еще двадцать лет монастырской жизни, разве не променял бы ты эти двадцать лет на два года обжигающей любви всегда в таком приятном движении?
— Да, — сказал я.
И тогда я почувствовал, будто сотни острых когтей раздирают мою грудь и тысячи клювов хищных птиц клюют ее с клекотом. Затем меня внезапно подняли над землей, ведьма уносила меня, махая крылами, и говорила: «Скачи, скачи, мой наездник, крепко сиди в седле, держись за гриву, за шею твоей кобылицы, мчись, мой наездник, скачи, смотри — все скачет...»
И я увидел, как в тумане, земные города и, получив особый дар прозрения, увидел многих и многих мужчин в объятиях ведьм, блудодействующих в великой разнузданности, выкрикивая слова любви, и все, вцепившись друг в друга, сопрягались в страшных корчах. Тогда моя кобылица, с головой мавританки, мчась над облаками, показала мне землю, соединявшуюся с солнцем, порождавшим мириады звезд, где миры женского начала сочетались с мирами мужского начала, и вместо слов, кои говорят твари божии,
оные миры грохотали громами, меча молнии. Я несся все выше и видел над вселенной женское естество всех вещей, сочетающееся в любви с державным источником движения. И ведьма, издеваясь, кинула меня в самое средоточие сей ужасающей вековечной схватки, и я пропал там, как песчинка в море. А моя белая кобылица подгоняла меня: «Скачи, скачи, мой славный наездник, смотри — все скачет». И уразумел я тогда, сколько ничтожен священнослужитель в том вихре зачинающихся миров, где во все времена притягиваются друг к другу металлы, камни, воды, эфиры, громы, растения, рыбы, животные, люди и духи, миры и планеты, и отрекся я от веры католической. И ведьма показала мне громадное пятно туманности, растекающееся по небу; то был, сказала она, Млечный Путь — капля небесного семени, отделившаяся от потока, пролитого в сопряжении миров. И я скакал дальше на взбесившейся ведьме при свете тысячи миллионов звезд и жаждал в этом стремлении слиться с природой миллионов существ. И от сего великого усилия любви я упал, сраженный, и, падая, слышал раскаты сатанинского хохота. Я пришел в себя, лежа в своей постели. Меня окружали мои слуги, сии мужественные люди вступили в борьбу с дьяволом, вылив на мою постель ведро святой воды, вознося горячие молитвы господу богу. Но при всей их помощи я должен был еще выдержать ужасную борьбу с ведьмой, когти коей впились в мое сердце, причиняя мне невыносимые муки. Однако ж, ободренный словами моих слуг, родных и друзей, силился я перекреститься, но ведьма, прячась в моей постели, в изголовье, в ногах — везде, щекотала меня, подсмеиваясь, кривляясь, вызывая передо мной множество бесстыдных видений и возбуждая во мне гнусные желания. Наконец, монсеньер архиепископ сжалился надо мной и велел принести ко мне мощи святого Гатьена, и как только святой ларец коснулся моего изголовья, названная дьяволица обратилась в бегство, оставив после себя адский серный смрад, от коего у моих слуг и друзей першило в горле целые сутки. Божественный свет, просиявший в моей душе, открыл мне, что я на пороге смерти вследствие моих прегрешений и борения моего с лукавым. И я молился о даровании мне милости продлить дни мои хоть немного, во славу господа и его церкви, во имя неоцененных заслуг Иисуса, на кресте умершего ради спасения всех христиан. За сию молитву была мне дарована милость восстановления моих сил для покаяния в грехах и позволено воззвать ко всем членам капитула собора святого Маврикия, дабы они содействовали мне в спасении из чистилища, где в страшных муках предстоит мне искупить грехи мои. В конце сей исповеди заявляю, что решение мое призвать суд божий по делу названной дьяволицы испытанием водой и огнем есть не что иное, как попустительство, случившееся от лукавого наущения дьяволицы, ибо сие предоставило бы ей возможность ускользнуть от правосудия архиепископа и капитула. Дьяволица тайно созналась мне в том, что ею подговорен, для замены ее, иной дьявол, приученный к подобным испытаниям. А еще заявляю, что жертвую капитулу собора святого Маврикия все мое состояние и все имущество на построение часовни при оном храме. Прошу выстроить ее, украсить и освятить в честь святого Жерома и святого Гатьена. Первый из них мой покровитель, а второй — спаситель души моей».

Сие показание, выслушанное присутствующими, было представлено церковному суду Жеаном де ла Гэ (Иоганном Гаагским).
Мы, Жеан де ла Гэ (Иоганн Гаагский), великий пенитенциарий капитула святого Маврикия, избранный собранием всех членов капитула, согласно правилам и обычаю сего храма и назначенный возобновить следствие по делу дьяволицы, заключенной в темнице капитула, приказываем вновь приступить к допросам и розыску. Будут выслушаны все те граждане нашей епархии, коим известно что-либо к сему относящееся. Объявляем ранее произведенное судебное следствие, а также допросы и постановления недействительными и от имени собрания членов капитула, решение коего непреложно, упраздняем их. Заявляем, что нет основания для божьего суда, о котором просила дьяволица, ввиду дерзко задуманного ею обмана. Сей приказ должен быть обнародован глашатаем при звуке труб в тех же местах епархии, где в прошлом месяце были обнародованы ложные решения — всего числом два, принятые по наущению дьявола, в чем и признался покойный Жером Корниль. Да помогут все христиане нашей святой церкви и да исполнят ее заповеди!
Жеан де ла Гэ

ОНОРЕ ДЕ БАЛЬЗАК