May 31st, 2017

НОЧЬ В ГАЛИЦИИ

Русалка
С досок старого дощаника
Я смотрю на травы дна,
В кресла белого песчаника
Я усядуся одна.
Оран, оран дикой костью
Край, куда идешь.
Ворон, ворон, чуешь гостью?
Мой, погибнешь, господине!

Витязь
Этот холод окаянный,
Дикий вой русалки пьяной.
Всюду визг и суматоха,
Оставаться стало плохо.
(Уходит.)

Песня ведьм
Ла-ла сов! Ли-ли соб!
Жун-жан — соб леле.
Соб леле! Ла, ла, соб.
Жун-жан! Жун-жан!

Русалки
(поют)
Иа ио цолк.
Цио иа паццо!
Пиц пацо! Пиц пацо!
Иа ио цолк!
Дынза, дынза, дынза!

Русалки
(держат в руке учебник Сахарова [- его исследование "Сказания русского народа" - откуда автор позаимствовал колдовские слова русалок и ведьм. - germiones_muzh.] и поют по нему)
Между вишен и черешен
Наш мелькает образ грешен.
Иногда глаза проколет
Нам рыбачья острогА,
А ручей несет и холит,
И несет сквозь берега.
Пускай к пню тому прильнула
Туша белая овцы
И к свирели протянула
Обнаженные резцы.
Руахадо, рындо, рындо.
Шоно, шоно, шоно.
Пинцо, пинцо, пинцо.
Пац, пац, пац.

(Похороны опришками товарища)
«Гож нож!» — то клич боевой,
Теперь ты не живой.
Суровы легинИ,
А лица их в тени.

Русалка
Кого несет их шайка,
Соседка, отгадай-ка.

Русалки
Ио иа цолк,
Ио иа цолк.
Пиц, пац, пацу,
Пиц, пац, паца.
Ио иа цолк, ио иа цолк,
Копоцамо, миногамо, пинцо, пинцо, пинцо!

Ведьмы
Шагадам, магадам, выкадам.
Чух, чух, чух.
Чух.
(Вытягиваются в косяк, как журавли, улетают)

ВЕЛИМИР ХЛЕБНИКОВ

ЮРИЙ КУЗНЕЦОВ

ДЕРЕВЯННЫЙ ЖУРАВЛЬ

Тихий край. Невысокое солнце.
За околицей небо и даль.
Столько лет простоял у колодца
В деревянном раздумье журавль.
А живые – над ним пролетали
И прощально кричали вдали.
Он смотрел в журавлиные дали
И ведро волочил до земли.
Но когда почерневшую воду
Тронул лист на немытой заре,
Он рванулся и скрылся из виду
И… зацвёл на далёкой земле.
Ослеплённый алмазною пылью,
Он ветвями на север растёт.
Ему рубят широкие крылья
И швыряют в дорожный костёр.
А когда журавлиная стая
На родимую землю летит,
Он холодные листья роняет
И колодезным скрипом скрипит.

1967

ураган - и картонки

я, кстати, попал в этот самый ваш ураган. - В Москве, на улице. Шел и дошел куда мне надо. "Ужасный"? - Ничего слишком. Да, срывало вывески, тяжелые деревья ломало; могло и человека кое-где бросить... Четырнадцать жертв? Скажу, что тот, у кого мозги на месте, глаза и ноги в дороге, руки на руле, а сердце не спит - должен был выжить. И другого спасти. Но у вас же в ушах бананы, в глазах дисплей, а в уме вообще черт-те что.
"Человек виртуальный" не готов ни к жизни, ни к смерти. Бытие его как картонка - враз размокает, гнется и ничего не стОит. - Так только: инфу записать и выкинуть.
- Живите по-настоящему. Желаю вам счастья.

АЛЕКСАНДР ЛАЗАРЕВ-ГРУЗИНСКИЙ (1861 - 1927)

ИСТОРИЯ БРИЛЛИАНТОВОГО КУЛОНА, РАССКАЗАННАЯ ИМ САМИМ

I
есть вещи, которые приносят несчастье. Я из таких. Помню, был славный весенний день; я только что вышел из рук мастера, в открытом футляре лежал в витрине ювелира и, когда солнечный луч падал на мои бриллианты, они сверкали мириадами разноцветных искр. Мне было весело. Я чувствовал, что притягиваю взгляды всех парижанок, проходивших мимо окна, и гордость поднимала меня так высоко, как высоко поднимает волна купальщицу во время купанья на морском берегу. Часа в 3 у дверей ювелира остановился автомобиль, из него выпрыгнула молоденькая девушка, почти девочка, и вылез старик, прихрамывавший и опиравшийся на костыль (кажется, старик страдал подагрой); у девушки были рыжие волосы, такие яркие, как будто ее голову освещало солнце, у старика не было никаких волос, ни рыжих, ни темных, ни светлых: голова его была гладка, как камень, отполированный горным ручьем. Девушка была жива, как юла, старик двигался медленно, как кукла, у которой руки и ноги прикреплены к туловищу с помощью пружин; девушка была красива, как бабочка, лицо старика напоминало лицо восковой куклы. Ее губы были похожи на лепестки роз, у него были бледные, бескровные, чуть-чуть синеватые дубы. В ее прелестных глазах сверкал живой ум, в его стеклянных глазах ничего нельзя было увидать, кроме тупости. Позже я слышал, что когда-то он был очень умным человеком, и из ума выжил только от старости. Не думаю. По-моему, он всегда был глупым человеком, хотя у себя на родине (он был русским) занимал важный пост. Говорят, в России это возможно. (- это возможно не только в России, подвесок. – germiones_muzh.)
Когда старик и девушка вошли в магазин, он сел, охнув, в кресло, а девушка бросилась ко мне.
-- Покажите, -- торопила она ювелира. -- Я хочу видеть этот кулон. Скорей.
Ювелир начал доставать меня, а старик прошамкал, как эхо:
-- Д-да... покажите скорей...
Девушка взяла меня в руки, вертела и подставляла мои бриллианты солнечным лучам.
-- Charmante, -- говорила она. -- Charmante!
-- Обратите внимание на работу, mademois... -- начал ювелир.
Она быстро поправила:
-- Madame!
Она была дамой! Кто бы мог этого ожидать?
Она продолжала вертеть меня, смотрела на игру моих бриллиантов и повторяла: "Charmante!" И когда она поднесла меня к старику, и я сверкнул перед ним мириадами искр, он тоже сказал: "Charmante".
А затем она сказала:
-- Я хочу иметь этот кулон!
И он покорно отвечал:
-- Хорошо. Сколько он стоит?
Ювелир поспешил назвать цену.
-- Двадцать пять тысяч франков, monsieur!
Он поморщился; но молодая женщина капризно сказала, указав на два кольца:
-- Я хочу! И это тоже. И это...
Старик коротко ответил:
-- Хорошо, хорошо, ma petite (- моя маленькая, малышка. – germiones_muzh.)!
Моя судьба была решена; более я никогда не видал "родительского дома", то есть того магазина, в мастерской которого я явился на Божий свет. От ювелира я перешел к хорошенькой даме. У нее было немало драгоценных вещиц, но, конечно, в магазине я был в более избранном обществе. Во всяком случае, перемена в моей судьбе была не к худшему, а к лучшему, так как вместе с молодой дамой я начал выезжать, кататься в Булонском лесу и бывать в театрах. После мне приходилось вести более веселую жизнь, но она доставляла мне менее удовольствия; впечатления притуплялись. А тогда все казалось таким милым, все было так свежо.
Вскоре я навсегда, простился с родиной: мы уехали в Россию. Почти ничего не могу сказать о пути: я ехал в футляре, который был спрятан в чемодан, -- на железных дорогах трясло очень порядочно, затем мы два-три дня отдыхали, а когда я вновь увидел белый свет, по дороге в театр, было холодно, деревья стояли с запушенными снегом ветвями, и колеса автомобиля чуть-чуть скрипели по снежному пути.
Моя госпожа взглянула в окно автомобиля и спросила с тревогой:
-- А белые медведи не нападут на нас?
Старик брюзгливо поморщился.
-- Ну, вот какие глупости, -- сказал он. -- В столице, Сюзанна, нет белых медведей.
-- А где же белые медведи?
-- На севере, ma petite.
-- А другие медведи? Не белые?
-- Те -- в лесах.
Наша жизнь катилась ровно и гладко, моя госпожа быстро успокоилась насчет нападения белых медведей, а других тревог у нее не было. Не могу сказать, как долго шла эта спокойная жизнь; кажется мне, что недолго. И вдруг -- все изменилось...

II
Моя госпожа потеряла один из моих бриллиантов; бриллиант был некрупный, и в этом еще не было беды. Беда была в том, что, когда Сюзанна с своим стариком приехала со мной к ювелиру, у ювелира выбирал себе кольцо офицер, красивый, как бог. На своем веку позже я много встречал красивых мужчин, но такого, кажется, никогда не встречал. Потому, как Сюзанна закусила свою верхнюю губку, потому, как зажглись ее глаза, я решил: "Быть беде!"
Ровно через неделю Сюзанна (на этот раз одна) заехала к ювелиру, чтобы взять меня из починки; красивый офицер был опять в магазине: он выбирал себе новое кольцо. Сюзанна уронила носовой платок; он его поднял; они обменялись парой-другой фраз. Я успел заметил только, что офицер говорил по-французски, как парижанин; а у Сюзанны чересчур сверкали глаза, и она вела себя вызывающе.
Затем довольно долго я не встречал красивого офицера; да, признаться, довольно редко видел и свою госпожу: ее почти никогда не было дома.
Старик угрюмо бродил по опустевшим комнатам, вздыхал, а когда тоска, чересчур донимала его, разговаривал со своим камердинером, почти таким же старым, как и сам он. Камердинера звали Максимом; старик называл его Максом.
-- А Сюзанны все еще нет? -- спрашивал он капризно.
-- Никак нет, ваше превосходительство! -- отвечал камердинер.
-- Куда же она уехала, Макс?
-- Кто ж их знает, ваше превосходительство? Разве они говорят, когда уезжают?
Старик садился в кресло, вытягивал ноги и говорил:
-- Плохи мои дела, Макс!
-- А что, разве опять в ножку стрельнуло?
-- Ничего подобного, Макс! Я говорю о... о... (старик понижал голос) о сердечных делах. Офицер не выходит у Сюзанны из головы: проклятый кулон принес мне несчастье.
Моя госпожа бросала свои вещи, где попало, и потому я от слова до слова мог слышать жалобы старика.
Раньше камердинер пробовал его успокаивать.
-- А вы не волнуйтесь, ваше превосходительство! -- говорил он. -- Бог даст, все образуется... все по-хорошему пойдет.
Но старик отрицательно качал головой.
-- Нет, -- печально говорил он. -- Чует мое сердце, Макс, что дело не пойдет по-хорошему. Раньше Сюзанна была влюблена в меня, как кошка, а теперь этого нет. Я даже не думал, что человек моих лет может внушить такую страсть молоденькой женщине, зажечь... э... э... так сказать, пламень в ее груди...
-- Да какие же ваши лета, ваше превосходительство? Вы -- мужчина, можно сказать, в расцвете сил! Какие же это лета: 69 лет?!
-- Шестьдесят пять, Макс! Всего 65.
-- Извините-с, ваше превосходительство. Запамятовал.
-- Извиняю. Я знаю, что память начала изменять тебе, Макс. Да, и подумать, что я взял из грязи эту женщину, и подумать, что я хотел жениться на ней, я -- представитель известного старинного рода?
-- Ваше превосходительство! Разве француженка может это понять?
Проходило два-три дня, и старик опять заводил прежние жалобы.
-- А Сюзанны-то нет и нет?! -- вздыхал старик.
-- С утра нет, ваше превосходительство.
-- По магазинам, будто бы, ездит. Вздор. Двадцать пять раз можно бы объездить все магазины. Знаю я эти магазины, Макс!
-- Бросили бы вы это дело, ваше превосходительство!
-- Не могу, Макс. Нужно бы бросить, но не могу. Жалкая девчонка должна бы молиться на меня, и если... э... э... забрала себе в голову глупости, самое лучшее -- ответить ей презрением, но... не могу, Макс. Не могу.
-- Развлеклись бы чем, ваше превосходительство...
Но без Сюзанны старику не нужны были не только развлечения, но и самая жизнь. В глубине души у него, еще таилась слабая надежда.
-- А кто знает, может, она еще опомнится и выкинет дурь из головы? -- порой шептал он.
Макс качал головой с сомнением.
-- Где ж выкинуть, ваше превосходительство! -- говорил он. -- Бабья, нация вообще глупа на этот счет. А француженки -- особливо.
И Макс был прав: вскоре Сюзанна объявила старику, что уезжает за границу; старик покраснел, побледнел, затем стукнул кулаком по столу и сказал:
-- Ты лжешь!
Произошла безобразная сцена; старик молил, пытался стать на колени, затем грозил, что не пустит ее, что обвинит в краже, подкупит свидетелей, сошлет в Сибирь, вообще, говорил невероятную чепуху. После угроз он просил прощения, грозил опять и говорил о своей горячей любви.
Француженка гадливо морщилась:
-- Фи... люпоф? Старый турак!
Затем быстро собралась и пошла; старик отирал слезы, протягивал к ней руки и повторял растерянно:
-- Ma petite! Ma petite!
A Сюзанна опять гадливо морщилась и опять бросала ему на прощание:
-- Он говорит про люпоф?! Фи...
За вещами по утру пришла ее горничная; когда она прятала меня в футляр, старик скользнул по мне взглядом и сказал с тоской:
-- Этот кулон принес мне несчастье! Если бы не он, Сюзанна до сих пор любила бы меня. Проклятый кулон!..
Более я никогда старика не видал. Он первый открыл мне, что я приношу несчастье.

III
Мы зажили очень весело: вместе с красивым офицером, мы бывали в театре, весною на скачках, катались на яхте, на автомобиле, ужинали в большой компании красивых, изящных людей, пили шампанское, веселились напропалую. Да и дома смех Сюзанны звенел как серебряный колокольчик, как пение жаворонка (славная птичка, о которой мне рассказывал один из моих друзей).
Когда красивый офицер целовал у Сюзанны лицо и плечи, она хохотала, как сумасшедшая.
Ничего подобного этому веселью я никогда не видал в квартире старика. Сюзанна выучилась цыганским романсам, пела их под аккомпанемент гитары, и то и дело в нашей квартире звучало что-нибудь вроде:

Поцццелуем дай забвенье,
Муки сердца утоли...


А когда Сюзанна кончала, все кричали:
-- Прелесть! Прелесть!
Но... "праздником светлым вся жизнь промелькнула"; и эта жизнь была очень недолга.
Красивый офицер вел большую игру, и карта начала жестоко бить его в последнее время; не было вечера, чтобы он не спустил очень крупного куша. Вначале это забавляло его.
-- Счастье изменчиво! -- говорил он. -- Это бывало со мною и прежде. Да, наконец, давно же известно, что тот, кто счастлив в любви, несчастлив в картах.
Он смеялся; повторяю, вначале это забавляло его; но дни шли за днями, а счастье не приходило; карта продолжала, его бить: и с каждым днем лицо его становилось все печальнее и печальнее. Я помню такой случай. Сюзанна пела (не понимаю, зачем поют такие печальные романсы?):

Мне блаженства с тобой
Не дадут, не дадут...


Я взглянул на, красивого офицера: он смахнул слезы, которые дрожали на его пушистых ресницах. Да, у него были длинные, пушистые ресницы; я увидал это через несколько дней, когда он рассматривал меня, держа у окна и говоря Сюзанне:
-- Я продам его. На счастье! Я чувствую, что нынче я отыграюсь.
Ему уже не на что было играть.
Сюзанна печально махнула рукой, и красивый офицер отвез меня к ювелиру; ювелир дал за меня немного; только пять тысяч; ювелиры никогда не дают за драгоценные вещи настоящей цены. Получив пять тысяч, красивый офицер уехал, а я остался у ювелира; но раньше, чем через неделю, рядом со мной в витрине оказался перстень красивого офицера, который досказал мне его историю.
В тот же день, когда я очутился у ювелира, офицер проиграл все пять тысяч, взятые за меня.
-- Проклятый кулон! Он принес мне несчастье! -- то и дело повторял он.
Делая последнюю крупную ставку, офицер передернул карты, -- так безумно ему хотелось выиграть! Передержку заметили, его уличили. Утром собрались товарищи и решили исключить его из полка. Но они судили мертвого: вернувшись домой после карточной игры, красивый офицер пустил себе пулю в висок.
Стреляясь, он повторил старую фразу:
-- Он принес мне несчастье, этот проклятый кулон!
Теперь вы видите, что я прав: я действительно, приношу несчастье.
Принеся позор и смерть красивому офицеру, я недолго залежался в витрине ювелира: меня купил...
Впрочем, о том, что было дальше, и о моей встрече с Сюзанной (через несколько лет я опять встретился с ней!), я расскажу когда-нибудь в другой раз...

1913