May 25th, 2017

(no subject)

безгранична фантазия человека, которому нужны деньги. (Александр Вампилов, драматург и правдоискатель)
- да. Придумает что угодно.

НИКОЛАЙ КАРОНИН-ПЕТРОПАВЛОВСКИЙ (1853 - 1892)

СЧАСТЛИВОЕ ОТКРЫТИЕ

на востоке еще не показалось и белой полоски света, как уже Никита встал, чтобы привести в исполнение свое страшное решение.
Тихо надел он на плечи кафтан, отыскал шапку и взял припасенную за ночь котомку для дальней дороги. Чтобы не разбудить детей и не возбудить подозрния въ Варваре, он не зашел в сени, где они спали, а прямо прошел мимо.
Совсем темно еще было на дворе; только одна безпокойная курица упала с насести и слепо бродила по двору. Посреди двора спали двое телят; неподалеку от них лежала корова и тяжело вздыхала. Из конюшни слышалось хрустенье сена на зубах лошадей. В воздухе послышался вдруг торопливый свист крыльев диких уток, улетавших с хлебов.
Грустным, последним взглядом оглядел Никита весь свой двор, когда проходил через него, и дрожащею рукой отворил калитку. Калитка запищала, и этот писк отозвался в его измученном сердце резкою болью, он же ему напомнил, что надо торопиться, иначе проснется Варвара. И, перекрестившись, он вышел на улицу.
Нельзя ему больше оставаться в своем доме и жить с Варварой, а через нее и детей приходится бросать. И прежде они дрались, каждую неделю из-за всего дрались. Но хуже вчерашнего дня еще не бывало. Она ему покарябала руки и правую щеку, когда он хотел связать ее. Оба после того выбежали на двор, а там уж со всей улицы соседи сбежались и облепили заплоты (заборы. – germiones_muzh.); мужики и бабы через заплот глядят, мальчишки же сидят между кольями, как воробьи. Что такое? Обыкновенно что, — Никита с Варварой дерутся.
Утреннbй холод пронизывал насквозь Никиту; он вздрагивал всем телом, но продолжал идти по темной улице вон из деревни. И припоминал весь срам своей домашней жизни, припоминал, быть может, больше затем, чтобы его намерение — совсем уйти из дому — не ослабло.
Обыкновенно они дрались по праздникам, в будни же невзначай, чем попало. Вчерась она об его висок расколотила обливную латку (- глиняная сковородка со вставной ручкой. – germiones_muzh.) в пятнадцать копеек, а в прошлый праздник угодила ему в самое темя ушком от подойника. Соседям забавно смотреть на такую подлость. Вчерась даже старые бабы, которыя уж скрючившись, и те ползли на плетень смотреть. Даже из дальнего конца прибежали мужики.
При этомъ воспоминании гнев закипел в сердце Никиты. Поправив на плече котомку, он быстрее зашагал по темной улице. Вдруг взгляд его упал на двор, мимо которого он проходил; двор тот был загорожен пряслом из жердей и принадлежал старому тестю Никиты. Здесь, бывало, Никита в поздний вечер подлезал тихонько под прясло и около колодца целовался с Варварой, а когда, бывало, старик взойдет на крыльцо и скажетъ: «Ты что там, Варюшка, делаешь?» — она отвечала: «Я воду пью, тятька». Слепой старик безпрестанно удивлялся, как много воды пьет Варюшка по вечерам… Эти нежные воспоминания вызвали теперь горечь и тоску.
— И что же вышло опосля! — сказал он вслух. Голос его громко раздался в спящей улице и заставил его опомниться.
Он зашагал дальше, не останавливаясь около избы тестя. Нежные воспоминания только разбередили его рану, но не поколебали решения. А гнев овладел им, когда он припомнил, что было вслед за тем, как через пряслы и в подворотню не нужно уж было лазить.
Она непокорная и гордая. Через два месяца после венца она уж разсекла ему бровь косарем около питейного заведения. А что дальше пошло — не приведи Бог никому. Через полгода соседи ужь облепляли заборы, ребята садились между кольями у плетней и даже вся улица сбегалась смотреть, как они цапаются. Обыкновенно Варвара не разбирала, какая домашность ей попадет в руки, и отбивалась чем попало. Озлится, как ведьма, и воет на всю деревню. Никогда она не желала покориться. В поле раз начали они цапаться, а она схватила с огня котел, где варилась каша со свиным салом, и обварила ему всю шею, плечи и даже по спине за рубаху каша потекла. Чуть-было в ту пору он не убил ее.
При этом воспоминании Никита замер от ужаса.
На востоке показалась слабая полоска света; середина ее окрасилась розовым оттенком. Кое-где пели уже петухи. Никита быстрее зашагал и вышел за деревню.
Только на мгновение гнев его уступил место нежной мысли о двух ребятишках, которых он навсегда покинул, но когда ему припомнилось, как эти ребятишки дрожали при драках отца с матерью, гнев снова вернулся в измученное сердце его.
Ребята вчерась попрятались в курятник, когда он с Варварой полосовался на дворе при многолюдном стечении. А то бывало и хуже. Однажды Варвара держала Митьку за руки, а он ухватил его за ноги и тащили каждый к себе. Только уж соседи розняли. А Сеньку Варвара то и дело хлопала по головёшке из-за того, что отец любит крошку. Просто звери.
Утренние сумерки закрывали поля, дальний лес виднелся только как темная стена, загородившая свет. Вокруг стояла мертвая тишина. Все живое еще непробудно спало. Один только Никита не знал покоя. Он шел по дороге и мрачные мысли изнуряли его. Когда гневные воспоминания его утихли, на него напали слабость и отчаяние. Добровольно покинув дом, поля, детей, жену, он теперь, среди сумерок, почувствовал себя пропадающим.
Быть может, поэтому он очень обрадовался, когда за собой вдруг услыхал стук телеги. Сперва нельзя было разобрать, откуда раздается стук, но скоро позади Никиты показалась лошадь с телегой, в телеге виднелись вилы и грабли, а на передке сидел Иван Николаич, молоканин (- молокане это христианская секта. Люди вроде очень безобидные. – germiones_muzh.). При виде Ивана Николаича, Никита еще более обрадовался: хотя они были разной веры (- Никита был, конечно, православный. – germiones_muzh.), но уважали друг друга и жили в дружбе. Поздоровавшись, они отправились вместе. Иван Николаич сидел на передке; Никита шагал подле него.
— Далеко-ли идешь, Никита? — спросил Иван Николаич.
— За тыщи верст, Иван Николаич, — сказал Никита слабым голосом.
— Надолго-ли?
— Навсегда, Иван Николаич.
И, не дожидаясь разспросов друга, Никита во всем открылся ему. Он навсегда покидает деревню и бежит за тысячи верст, чтобы уж никогда не вернуться. Больше сил его нет терпеть домашний срам.
— От страму и ухожу, Иван Николаич. Знаешь сам мое житье, страмит она меня и в будни, и в праздник, из дальнего конца даже прибегают смотреть наши драки. Все я перепробовал, — уговаривал и честью, и сурьезно учил, — нет, не покоряется… Да что разсказывать, сам знаешь житье мое.
Слушая Никиту, Иван Николаич задумался. Долго они молчали; Иван Николаич сидел на облучке; Никита понуро шагал возле него.
— Все ты перепробовал, говоришь? — наконец, спросил Иван Николаич.
— Как есть все! И честью, и сурьезно — ничто не берет.
Иван Николаич покачал головой задумчиво.
— Да, Никита, знаю я твое житье. На деревне все с уважением к тебе, а вот дома порядку у тебя нет… Так все перепробовал, говоришь?
— То-есть как есть все способы! — с отчаянием возразил Никита.
Но Иван Николаич опять покачал головой.
— А не пробовал ты уважения? Очень тоже хорошее средство, — задумчиво возразил Иван Николаич.
— Это в каком же роде? — спросил Никита с изумлением, и луч надежды осветил его темную душу.
— А это вот в каком роде. Варвара твоя умная и потому ты попробуй с ней поумнее… По-нашему, по-деревенски, муж завсегда желает лупить жену свою, и которая баба силы не имеет, та покоряется. Варвара же твоя умная, с ней нельзя сурьезно. (- сурьезно – это, видимо, кулаком и всякой домашностью. - Чтож, так велось. Хозяин в доме положен был один… – germiones_muzh.)
— А как же?
— С ней надо с уважением, — твердо проговорил Иван Николаич.
— Это, стало быть, мне покориться? — спросил с недоумением Никита.
— Совсем даже не туда ты… Не покоряйся, а только отдай ей все, чего сам от нее желаешь. Тебе хочется, чтобы она не бранилась? А ты возьми, да сам первый не бранись. Тебе желательно, чтобы она чугуном не дралась? Не дерись и ты первый кнутовищем. А напротив, уважь и полюби, яко Христос возлюби (- возлюбил. Иван Николаич говорит по-церковнославянски. – germiones_muzh.) церковь свою.
Никита недоверчиво слушал этот монотонный голос друга.
— А ежели она сама зачнет брехать, либо карябать?
— Не зачнет, ежели ты не пожелаешь. Истинно тебе говорю, не зачнет в морду тебе заезжать, ежели ты первый не зачнешь. Ну, только прямо тебе скажу, кнутовища и прочие сурьезные предметы надо уж совсем бросить, не годятся они в этомъ случае.
— Бросить? — недоверчиво, но уже с признаком радости спросил Никита.
— Навсегда, чистосердечно оставь. Не зачинай первый страмиться и страм уйдет из твоего дому, и мир посетит тебя, — говорил монотонным голосом Иван Николаич.
Здесь дорога раздваивалась; Иван Николаич должен был свернуть налево, Никите же следовало идти направо. Но он в нерешимости остановился. В свою очередь, Иван Николаич, прежде чем совсем свернуть за угол перелеска, еще раз обратился к пораженному Никите:
— Послушайся меня, Никита, ступай домой и будешь благодарить меня с течением времени.
На этом они разстались.
Никита проводил его взглядом и не трогался с места. Твердое решение его уйти из дома навсегда разбилось теперь об удивительные, таинственные слова друга. Но он не смел верить в счастье, которое тот предсказывал ему, потому что совет былъ чудной, небывалый. Семейная каторга была таким общим в деревне порядком, что никто не знал ничего иначе. Не знал и Никита. До этой минуты он наивно верил в свое полное право учить жену кнутовищем и другими хозяйственными предметами; когда же Варвара воспротивилась такому воспитанию, то он счел себя несчастным человком, а когда Варвара в их борьбе завоевала себе право воюющей стороны и на кнутовище отвечала «нечм попало», то Никита увидел себя окончательно посрамленным.
Прошло много времени с той минуты, как Иван Николаич скрылся за лесом, а Никита все стоял на одном месте, терзаемый сомнениями, мыслями, нерешительностью.
Между тем, восток вспыхнул пожаром восходящего солнца; брызги света окропили поля и леса, проникли в темные овраги и засверкали на соломенных крышах покинутой деревни, играя в дымовых столбах, поднявшихся над сотней домов. Слышался скрип колодезных журавлей, лай собак и пение петухов, переливавшееся из конца в конец.
Никита посмотрел на всю эту знакомую картину и почувствовал, что убежать отсюда он не может. Сил его на это не хватит, убежать-то.
Он тихо направился обратно к деревне, так тихо, как будто кто тянул его на веревке. Луч надежды проник в его сердце, но он не смел верить, чтобы с Варварой можно было сладить.
Больно уж они разозлившись друг на друга. Еще не прошло двух мсяцев со свадьбы, а уж они поцапались. Это произошло около питейного заведения. Никита был навеселе, а тут она подвернулась и давай его срамить. Ну он разгневался, схватил из плетня пучек хвороста и давай ее лупить, а она его косарем (- это нож большой - колоть лучину и т.д. Делался часто из сломанной косы. - Лихая молодка! – germiones_muzh.). Злющая она.
Никита продолжал слабо подвигаться по дороге в деревню и со стыдом опять припоминал.
Нынче на Святой (неделя после Пасхи. – germiones_muzh.) он также попил с приятелями в кабаке, а Варваре это не понравилось. Когда он пришел домой, то она начала ему говорить все поперек и так его разгневала, что он ухватил ее за сарафан и разодрал его до самого низу. Платок же сшиб с головы и растоптал ногами. Когда Варвара выбежала на двор, он погнался за ней с лопатой. Тут скоро сбежались соседи и облепили забор. Срам.
Никита при этом воспоминании снял шапку и обтер рукавом холодный пот со лба. Ему сделалось отчего-то так совестно, что он еле двигался ногами по направлению к деревне. Но солнце уже поднялось высоко; многие выезжали в поле; из деревни слышались ржанье лошадей и стук телег. Никита ускорил шаг, скоро прошел вплоть до околицы и снова очутился на улице. Но сердце его страшно щемило какое-то новое чувство при воспоминании о вчерашнем случае.
Вчерась она разбила латку в пятнадцать копеек об его висок и покарябала ему руки. Но он-то разве истуканом стоял? С утра они стали браниться и до тех пор бранились, пока он взял кнутовище, и хотя после она выдернула у него из рук кнутовище, но он кулаками мог ее бить сколько угодно. А когда сбежался народ, то он уже отделал ее в кровь.
Никита был уже недалеко от дома; краска стыда залила вдруг его лицо, когда он шел мимо тестя. Что он сделал с Варварой!
«Ведь верно, что я первый зачинал страмиться!» — вдруг раздалась небывалая мысль в его голове и облила его сердце стыдом и жалостью. Это было открытие, столько же позорное, сколько и неожиданное. Всю жизнь вести как чистый зверь и считать себя в полном праве!
А всю вину валить на Варвару!
«Страмник, больше ничего!» — раздавались еще слова в голове Никиты, когда он вошел с котомкой за плечами в свой двор и увидел жену.
Варвара давно встала и работала на дворе связки из осоки для снопов. Красивое лицо ее после вчерашнего дня узнать было нельзя. Щеки опухли; под глазами синяки; лоб сверху до низу и справа налево покрыт шишками. Когда она увидела входившего Никиту, она ничего не сказала и не спросила, куда он собрался уходить; бросила только один беглый взгляд своими большими, прекрасными глазами, но в этом взгляде была смертельная ненависть.
Никиту этот взгляд облил таким ужасом, что он готов был в порыве раскаяния, вызванного чуднЫми мыслями, пасть ей в ноги и попросить прощения за погубленную жизнь. Но вместо этого он молча прошел на задний двор, впряг в рыдван лошадей и поехал со двора за сеном. Она также должна была ехать с ним, но он не позвал ее и не мог сказать ей ни слова.
Только садясь на передний рыдван, он тихо проговорил:
— Оставайся, Варвара, дома… Один управлюсь. — Это он выговорил сурово, хотя внутри у него были нежные слова.
Но с этой поры круто изменился Никита. ЧуднАя мысль, случайно брошенная ему, глубоко запала в его голову. Он сделался задумчивым и тихим.
Так же круто изменилась и вся его жизнь. Он твердо держался чуднОй мысли, которая изменила весь его внутренний мир. О кнутовище и прочих земледельческих орудиях не было и помину. Его отношения к Варваре сделались как раз обратными. Он старался никогда не употреблять бранного слова. Если же какое дело ей было не под силу, он помогал ей.
Но трудно забывается прошлое. Еще труднее укрощаются звери.
Сначала новое обращение Никиты вызвало у Варвары только подозрительность и испуг. Она с ужасом смотрела на него и подозревала, что он придумывает ей какую-нибудь особенную, еще небывалую каверзу.
«Чистый изуит стал!» — думала она со страхом и ежедневно ждала чего-то страшного. Ни в доброту, ни в услужливость, ни в ласковые слова его она не верила. Когда же Никита стал грустить от такой неудачи, то грусть его она также объяснила по-звериному:
«Должно быть, тоскует, что не можетъ мне досадить».
Прекрасное лицо ее сделалось пугливым и хитрым.
Больше полгода прошло так. На Никиту уже стало нападать отчаяние. И однажды, в порыве отчаяния, он не выдержал.
— Варвара, ты чего боишься меня? — сказал он раз в сумерки.
Когда Варвара на это промолчала, выразив на лице только ужас, он еще раз повторил свои слова. Она опять промолчала, только задрожала.
— Не бойся меня, Христа ради!… Ведь это уж верно, что больше пальцем я тебя не трону. И ты худого мне не делай. Бросим давай старое-то…
Он еще хотел многое сказать, но от тоски не мог. Варвара с страшным испугом повернула лицо в его сторону и хотела сказать что-нибудь поперек, но сил на это у ней больше не было. Она молча вышла на крыльцо и заплакала.
Но зато в эту ночь они проговорили до самого разсвета, как будто после долгой разлуки.
С той поры соседи и мужики из дальнего конца перестали облеплять заплоты у двора Никиты; они долго ждали, когда будет драка, и сначала удивлялись, не видя ее, но мало-по малу привыкли к такому необычайному обстоятельству. Не удивлялся только один Иван Николаич.

1883