April 23rd, 2017

ВАСИЛИЙ НИКИФОРОВ-ВОЛГИН (1900 - 1941. сын мастерового. расстрелян НКВД)

СВЕТЛАЯ ЗАУТРЕНЯ

над землей догорала сегодняшняя литургийная песнь: «Да молчит всякая плоть человеча, и да стоит со страхом и трепетом».
Вечерняя земля затихала. Дома открывали стеклянные дверцы икон. Я спросил отца:
– Это для чего?
– В знак того, что на Пасху двери райские отверзаются!
До начала заутрени мы с отцом хотели выспаться, но не могли. Лежали на постели рядом, и он рассказывал, как ему мальчиком пришлось встречать Пасху в Москве.
– Московская Пасха, сынок, могучая! Кто раз повидал ее, тот до гроба поминать будет. Грохнет это в полночь первый удар колокола с Ивана Великого, так словно небо со звездами упадет на землю! А в колоколе-то, сынок, шесть тысяч пудов, и для раскачивания языка требовалось двенадцать человек! Первый удар подгоняли к бою часов на Спасской башне…
Отец приподнимается с постели и говорит о Москве с дрожью в голосе:
– Да… часы на Спасской башне… Пробьют, – и сразу же взвивается к небу ракета… а за ней пальба из старых орудий на Тайницкой башне – сто один выстрел!..
Морем стелется по Москве Иван Великий, а остальные сорок сороков вторят ему как реки в половодье! Такая, скажу тебе, сила плывет над Первопрестольной, что ты словно не ходишь, а на волнах качаешься маленькой щепкой! Могучая ночь, грому Господню подобная! Эх, сынок, не живописать словами пасхальную Москву!
Отец умолкает и закрывает глаза.
– Ты засыпаешь?
– Нет. На Москву смотрю.
– А где она у тебя!?
– Перед глазами. Как живая…
– Расскажи еще что-нибудь про Пасху!
– Довелось мне встречать также Пасху в одном монастыре. Простотой да святолепностью была она еще лучше московской! Один монастырь-то чего стоит! Кругом – лес нехоженый, тропы звериные, а у монастырских стен – речка плещется. В нее таежные дерева глядят, и церковь сбитая из крепких смолистых бревен. К Светлой заутрени собиралось сюда из окрестных деревень великое множество богомольцев. Был здесь редкостный обычай. После заутрени выходили к речке девушки со свечами, пели «Христос Воскресе», кланялись в пояс речной воде, а потом – прилепляли свечи к деревянному кругляшу и по очереди пускали их по реке. Была примета – если пасхальная свеча не погаснет, то девушка замуж выйдет, а погаснет – горькой вековушей останется!
Ты вообрази только, какое там было диво! Среди ночи сотня огней плывет по воде, а тут еще колокола трезвонят и лес шумит!
– Хватит вам вечать-то, – перебила нас мать, – высыпались бы лучше, а то будете стоять на заутрене соныгами!
Мне было не до сна. Душу охватывало предчувствие чего-то необъяснимо огромного, похожего не то на Москву, не то на сотню свечей, плывущих по лесной реке. Встал с постели, ходил из угла в угол, мешал матери стряпать и поминутно ее спрашивал:
– Скоро ли в церковь?
– Не вертись, как косое веретено! – тихо вспылила она. – Ежели не терпится, то ступай, да не балуй там!
До заутрени целых два часа, а церковная ограда уже полна ребятами.
Ночь без единой звезды, без ветра и как бы страшная в своей необычности и огромности. По темной улице плыли куличи в белых платках – только они были видны, а людей как бы и нет.
В полутемной церкви, около Плащаницы стоит очередь охотников почитать Деяния апостол. Я тоже присоединился. Меня спросили:
– Читать умеешь? – Умею.
– Ну, так начинай первым!
Я подошел к аналою и стал выводить по складам: «Первое убо слово сотворих о Феофиле», и никак не мог выговорить «Феофил». Растерялся, смущенно опустил голову и перестал читать. Ко мне подошли и сделали замечание:
– Куда же ты лезешь, когда читать не умеешь?
– Попробовать хотел!..
– Ты лучше куличи пробуй, – и оттеснили меня в сторону.
В церкви не стоялось. Вышел в ограду и сел на ступеньку храма.
«Где-то сейчас Пасха? – размышлял я. – Витает ли на небе или ходит за городом, в лесу, по болотным кочкам, сосновым остинкам, подснежникам, вересковыми и можжевельными тропинками, и какой она имеет образ?» Вспомнился мне чей-то рассказ, что в ночь на Светлое Христово Воскресение спускается с неба на землю лествица, и по ней сходит к нам Господь со святыми апостолами, преподобными, страстотерпцами и мучениками. Господь обходит землю, благословляет поля, леса, озера, реки, птиц, человека, зверя и все сотворенное святой Его волей, а святые поют «Христос воскресе из мертвых»… Песня святых зернами рассыпается по земле, и от этих зерен зарождаются в лесах тонкие душистые ландыши…
Время близилось к полночи. Ограда все гуще и полнее гудит говором. Из церковной сторожки кто-то вышел с фонарем.
– Идет, идет! – неистово закричали ребята, хлопая в ладоши.
– Кто идет?
– Звонарь Лександра! Сейчас грохнет!
И он грохнул…
От первого удара колокола по земле словно большое серебряное колесо покатилось, а когда прошел гуд его, покатилось другое, а за ним третье, и ночная пасхальная тьма закружилась в серебряном гудении всех городских церквей.
Меня приметил в темноте нищий Яков.
– Светловещанный звон! – сказал он и несколько раз перекрестился.
В церкви начали служить «великую полунощницу». Пели «Волною морскою». Священники в белых ризах подняли Плащаницу и унесли в алтарь, где она будет лежать на престоле, до праздника Вознесения. Тяжелую золотую гробницу с грохотом отодвинули в сторону, на обычное свое место, и в грохоте этом тоже было значительное, пасхальное, – словно отваливали огромный камень от гроба Господня.
Я увидал отца с матерью. Подошел к ним и сказал:
– Никогда не буду обижать вас! – прижался к ним и громко воскликнул:
– Весело-то как!
А радость пасхальная все ширилась, как Волга в половодье, про которое не раз отец рассказывал. Весенними деревьями на солнечном поветрии заколыхались высокие хоругви. Стали готовиться к крестному ходу вокруг церкви. Из алтаря вынесли серебряный запрестольный крест, золотое Евангелие, огромный круглый хлеб – артос, заулыбались поднятые иконы, и у всех зажглись красные пасхальные свечи.
Наступила тишина. Она была прозрачной и такой легкой, если дунуть на нее, то заколеблется паутинкой. И среди этой тишины запели: «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небеси». И под эту воскрыляющую песню заструился огнями крестный ход. Мне наступили на ногу, капнули воском на голову, но я почти ничего не почувствовал и подумал: «Так полагается». Пасха! Пасха Господня! – бегали по душе солнечные зайчики. Тесно прижавшись друг к другу, ночными потемками, по струям воскресной песни, осыпаемые трезвоном и обогреваемые огоньками свечей, мы пошли вокруг белозорной от сотни огней церкви и остановились в ожидании у крепко закрытых дверей. Смолкли колокола. Сердце затаилось. Лицо запылало жаром. Земля куда-то исчезла – стоишь не на ней, а как бы на синих небесах. А люди? Где они? Все превратилось в ликующие пасхальные свечи!
И вот, то огромное, чего охватить не мог вначале, – свершилось! Запели «Христос Воскресе из мертвых».
Три раза пропели «Христос Воскресе», и перед нами распахнулись высокие двери. Мы вошли в воскресший храм, – и перед глазами, в сиянии паникадил, больших и малых лампад, в блестках серебра, золота и драгоценных каменьев на иконах, в ярких бумажных цветах на куличах, вспыхнула Пасха Господня! Священник, окутанный кадильным дымом, с заяснившимся лицом, светло и громко воскликнул: «Христос Воскресе», и народ ответил ему грохотом спадающего с высоты тяжелого льдистого снега: «Воистину Воскресе».
Рядом очутился Гришка. Я взял его за руки и сказал:
– Завтра я подарю тебе красное яйцо! Самое наилучшее! Христос Воскресе!
Неподалеку стоял и Федька. Ему тоже пообещал красное яйцо. Увидел дворника Давыда, подошел к нему и сказал:
– Никогда не буду называть тебя «подметалой мучеником». Христос Воскресе!
А по церкви молниями летали слова пасхального канона. Что ни слово, то искорка веселого быстрого огня:
«Небеса убо достойно да веселятся, земля же да радуется, да празднует же мир видимый же и невидимый. Христос бо возста, веселие вечное…»
Сердце мое зашлось от радости, – около амвона увидел девочку с белокурыми косами, которую приметил на выносе Плащаницы! Сам не свой подошел к ней, и, весь зардевшись, опустив глаза, я прошептал:
– Христос Воскресе!
Она смутилась, уронила из рук свечечку, тихим пламенем потянулась ко мне, и мы похристосовались… а потом до того застыдились, что долго стояли с опущенными головами.
А в это время с амвона гремело пасхальное слово Иоанна Златоуста: «Аще кто благочестив и боголюбив, да насладится сего доброго и светлого торжества… Воскресе Христос, и жизнь жительствует!»

колье Уоллис Виндзор - и браслеты махарани Ситы Деви (1957, Париж)

в блестящем собрании драгоценностей герцогов Виндзорских есть изумрудно-бриллиантовое колье, которое сыграло в их жизни неприятную роль.
Колье было приобретено у "короля бриллиантов" ювелира Гарри Уинстона; камни для него он купил у махараджи Бароды. Когда на выходе герцогини Уоллис на парижском балу 1957 она заблистала в изумрудных кабошонах, обрамленных бриллиантами - индиец, возможно, и сохранил бы тайну. Но его супруга махарани Сита Деви, взглянув на герцогиню, ответила хору восхищенных восклицаний окружающей публики:
- Красивые камни. Я узнаю их - они были в одних моих ножных браслетах.
Герцогиня никогда не появлялась больше этом колье. Судьба его неизвестна...
- Скажу, что это было пораженьем Виндзоров. Долго еще над ними ядовито усмехались всвете. По отзывам современников, Уоллис "как никто, стремилась к совершенству"... - Вот если б она спокойно продолжала носить эти изумруды, то выдержала бы удар:).
А так ноги махарани оказались выше шеи герцогини Виндзорской.
Такова судьба всех понтов - как дорогих, так и дешевых. Англия это прежде всего репутация. Индия - это жизнь.

первый среди львов

от людей негус негести - император Эфиопии - по древней, еще от царя Соломона традиции занавешивался полотнами. А львы всегда были с ним рядом.
Негусы негести жили окруженные ручными львами. Сохранились изображения воинственнного Теодроса II среди целого прайда львов. Но и такой государь, как Йоханныс IV, рука которого на фотографии - рука художника или священника, учился у царей зверей спокойно смотреть в лицо врагу и не уступать ему дороги. Пока этот обычай не стал формальностью, черным императорам не требовался ни телохранитель, ни тренер.
Трудно быть венцом творенья в кругу таких тварей Божиих. Но зато какая это школа! Вы знаете, как упрямы бывают обычные малые домашние кошки. - А вот попробуйте просто отодвинуть льва, если он мешает вам пройти:)

крайний король французов. Груша под зонтиком

раз уж у нас пошли королевские истории, продолжим. Вам, наверное, уж надоело, что я все время о Людовике-"Солнце"... Четырнадцатый и правда был неслишком приятный человек.
А вот Луи-Филипп, правивший после свержения Наполеона Первого, был тих, прост и вежлив. С годами он полнел, и прозвали его "Толстяк" и "Король-груша". Сын герцога Орлеанского-Эгалите (Равенства), отказавшегося в угоду революции от всех титулов, Луи-Филипп, став королем, считал себя просто гражданином страны. В годы молодости в эмиграции он под псевдонимом мсьё Шабо преподавал в Швейцарии географию и математику. А угнездившись на троне, проводил время в своем рабочем кабинете, прерываясь на прогулки по Парижу с зонтиком, во время которых не брезговал пообщаться с буржуа и даже с пролетарием за стаканчиком вина.
Свои доходы Луи-Филипп предусмотрительно вкладывал в британские акции (он был способный делец). А как-то встретившись с английской королевой, чтоб сэкономить ей время на вызов слуги, вынул из кармана перочинный ножичек - и сам очистил ей персик...
- Не стоит удивляться, - пояснил Луи-Филипп. - В судьбе всё может повториться снова.
Он был трудолюбив и добр, нетрус и хороший семьянин. Страна под его правлением развивалась неспеша, но неуклонно. Не было у него, как жестоко и метко заметил Ламартин, только одного - величия... Нация заскучала:)
Всё повторилось снова в его судьбе - грянула революция 1848 года, и Луи-Филипп, не желая кровопролития, отрекся от престола.
Он уехал в Англию. Потомки его живут и поныне. - И у кого-то из них когда-нибудь может хватить и величия:)
Вы можете неповерить, но мне он симпатичен. С "проблемой" Виндзоров, о которой я написал выше, он справился бы легко и просто, уверен.
Потому что он по преимуществу был человеком.

поморски сыны – весной на острова по яица (Унежма, птичьи базары Онежской губы Белого моря. 1913)

…весной бабка ВасИна (- скорей всего, уменьшительное от Василина. - germiones_muzh.) тоже ловила селедку (- селедку «дома» ловили бабы, старики да дети. Папани подавались на Мурман – наниматься к купцам на дальний промысел. - germiones_muzh.). Силы у нее было мало, старая старушонка – не может сама тащить невод. Стали мы просить ее:
– Давай, бабушка Васина, мы за тебя половим, только вечером дашь нам лодку съездить погулять.
Взрослый парень Ванька Хобот и ребятишки – Петька Монах, Андрюшка Курица, Митька Плита и я – стали выметывать бабкин невод (- к берегу. Заводили с лодки. – germiones_muzh.). Невод выметали, а сами поехали гулять с гармошкой, с песнями. Покуда ездили до острова и обратно, приехали обратно к берегу, а вода уже в море ушла, невод весь забило глиной, а селедки попало пудов восемь. Выбираем мы из глины невод, а в это время идет бабка и давай нас ругать:
– Сто вам чирьев, не одна тысяча! Унеси вас леший!
Всяко выругала. Мы испугались, как бы нам чего не сделалось от бабкиной ругани (- боялись ее колдовства. - germiones_muzh.). Не рады и лодке, отступились от селедки и убежали домой.

Летом мы с ребятами ездили на острова километров за двадцать – за яйцами водяной птицы.
Поехали однажды на остров Лехлуду (- «луда» - мель, камень, остров. - germiones_muzh.).
Приехали туда, вытащили карбас на берег. Ребята разбрелись по острову, а я остался караулить карбас. Вижу, ребята наклоняются: ну, думаю, наберут яиц.
Через час идут ребята к лодке. Я спрашиваю Плиту:
– Ну, как, Митька?
– Да штук двадцать есть.
– Какие?
– Разные. Пятнадцать гагиных, да пять клушьих.
– А, мне, Митька, дашь одно гагино, покрупнее?
– Дам. А ты мне дашь, когда я останусь караулить у карбаса?
– Дам.
Вслед за Плитой идут Тимоха Масло и Андрюшка Курица. Оба невеселые.
– Что с вами случилось? – спрашивает их Плита.
– Тимоха на чужие яйца прилетел, – начал жаловаться Андрюшка Курица. – Я нашел гнездо и согнал гагу с яиц. В гнезде было шесть штук.
– Нет, я первый гнездо увидал, – возражает Тимоха.
Ребята стали спорить, а мы их давай мирить. Оказалось, когда они оба побежали к гнезду, то стали друг друга отталкивать, чтобы каждому вперед схватить яйца. Тимоха толкнул Андрюшку сзади, тот упал на гнездо и раздавил все яйца.
Андрюшка Курица разозлился, схватил камень и бросил его в шапку, где у Тимошки были яйца, и все их разбил. После этого пошли ребята к карбасу, дорогой все спорили. Нам их удалось все-таки помирить.
Переехали на другой остров, подальше, так как на этом было мало яиц. Вытянули карбас сажени на три из воды на берег, привязали его веревкой за большой камень. Сами малы, а смекаем, что надо делать. Поставили греть чай. Хлеба у каждого было по куску. Часть хлеба съели с чаем, а другую оставили на дорогу.
Пошли собирать яйца. Яиц было много. Больше всего было чайкиных и гагиных. Когда сошлись вместе и сосчитали яйца, ребята спросили меня:
– Сколько у тебя, Вася?
– Гагиных сорок шесть, да тридцать три чайкиных. Только чайкины-то, кажется, запарены все.
Ребята стали надо мной смеяться:
– Ах ты, Вася Вавило, запарышей набрал. Мы тебе и не дадим чистых.
Я заплакал:
– Да разве моя вина, что Митькина собака мне сегодня дорогу перебежала!
– Верно, Вася, мы это видели. Ладно уж, мы по десятку дадим тебе.
Тогда мы еще верили в эти приметы.
Поехали домой. Подул сильный ветер, в самую нам встречу. Мы с Митькой гребем, по два весла в руках. До берега далеко, а ветер все сильнее да сильнее. Силы у нас не стало грести. Андрюха сидит на корме с веслом вместо руля и правит.
Кое-как подъехали к берегу, только бы пристать. Привязали лодку за камень, сами мокрые, как из-под матки телята. Есть охота, а хлеба нет – весь съели. До деревни еще далеко, верст пятнадцать. Дождь идет. А мы не боимся погоды – молоды, а знаем, как наши отцы на Мурмане живут. Побегали да полежали, холодно стало лежать.
– Ребята, а ребята, давайте яйца варить, – говорит Митька Плита.
– Давайте.
Тимоха пошел бересту собирать, а мы начали носить щепки. Развели огонь, положили яичек кругом. Положил я одно, оно лопнуло. Положил второе яйцо, опять лопнуло, да мне на рубашку. Яйцо по рубашке потекло, ребята хохочут, а я поскакиваю – тело жжет, яйцо уж горячее было. Котла нет, варить не в чем. Тимоха Масло и говорит:
– Давайте, ребята, в горячий песок их зарывать. Я слыхал от Артюхи Брюха, что через три минуты яйца в песке варятся.
Так и сделали. И действительно, вышло так, как говорил Артюха Брюхо. Тут мы обрадовались.
А в это время вода прибывала. Мы сидели за наволоком и не видели, как наш карбас стало поднимать водой и раскачивать, а потом веревка отвязалась и карбас стало относить от берега в море. Первым это заметил Андрюха Курица и заорал во все горло.
– Ребята, карбас наш в море унесло!
Мы испугались, стоим на берегу и не знаем, что делать.
В это время на другом наволоке бабы селедку ловили и увидели, что чью-то лодку несет. Лизка с Феклиской сели на другой карбас и вытащили нам лодку. Поехали мы домой. Сперва родители не знали про то, как у нас лодку унесло, а на другой день Феклиска проговорилась. Бабы рады стараться, раззвонили об этом по всей деревне. От родителей нам здорово попало за лодку и мы долго на смели ездить на острова за яйцами.

Осенью мне исполнилось восемь лет и меня приняли в школу учиться. Учился я хорошо, на все внимание обращал и ученьем интересовался. В тетради к ребятам не заглядывал, сам своей головой работал.
Первую зиму проучился целиком, а вторую зиму не доучился и пришлось уйти из школы. Надо было работать…

ВАСИЛИЙ ЕВТЮКОВ. В «ЗУЯХ» (- в юнгах. – germiones_muzh.)