March 24th, 2017

РЫЖИК (Российская империя, рубеж XIX - XX вв.). XXXIX серия

ЗЕМЛЯК
наступил августовский вечер. В воздухе чувствовалась прохлада. С моря дул тихий, влажный ветер. На берегу вдоль высоких откосов черной стеной вырисовывался сосновый лес. Там, в лесу и около леса, было тихо, покойно и безлюдно. День угас, а вместе с ним умолкли голоса жизни. Только одно море не знало покоя. Оно кипело, билось и швыряло в пространство свои гулкие вопли, звонким хором волн встречая наступающую ночь.
Эту ночь Рыжик встречал на берегу моря. Тяжелые дни переживал бедный Санька. С того самого дня, как он расстался с Левушкой, судьба точно задалась целью преследовать его. В продолжение нескольких недель он так много претерпел всякого горя и невзгод, что даже похудел и выглядел каким-то смиренным, пришибленным. Начались неудачи Рыжика с того, что с ним сейчас же после ареста Левушки познакомился какой-то оборванец и навязался ему в попутчики. Новый попутчик обманным образом отнял у него последний двугривенный и скрылся. Вслед за этим с Санькой случилось другое несчастье. Голодный до крайней степени, он свернул на какую-то богатую мызу с целью выпросить кусок хлеба. Но не успел он дойти до каменных ворот усадьбы, как вдруг на него набросились две громадные злые собаки. Псы зубами вцепились в его серые парусиновые штанишки, его самого повалили на землю и в один миг раздели горемыку донага. На отчаянные крики Рыжика к месту происшествия подбежали ребятишки и уняли животных. Саньке же дали иголку с ниткой и совет: по экономиям не шляться и господских собак не злить. Затаив горькую обиду, Рыжик отправился дальше. Пока он добрался до моря, ему несколько раз угрожала голодная смерть. Его везде встречали неприязненно. Никто его не понимал. Две недели он не слыхал ни одного русского слова. На пути ему попадались деревни, населенные литовцами, мазурами, жмудяками и немцами. Эти люди говорили на непонятных ему наречиях и большей частью относились к нему подозрительно.
Впервые Рыжика стала мучить тоска по родине. Единственное его желание было скорее услыхать звуки родной речи и выбраться из чужой страны, где никто его понять не хочет. Даже море с его необъятной ширью мало обрадовало Саньку. Оно показалось ему желто-серым, грязным и мелким. Но зато его восторгу не было границ, когда однажды он под вечер увидал солдата.
— Дяденька! — радостно вскрикнул Рыжик и чуть было не упал ему в ноги. — Дяденька!.. Землячок!.. Миленький, родненький!.. — взволнованным голосом бормотал Санька.
Солдат живо понял Рыжика и как мог обласкал его.
Спустя немного Санька сидел в казарме военного кордона и пил чай, закусывая хлебом.
Солдаты пограничной стражи, жившие в кордоне, очень заинтересовались Рыжиком и обступили его со всех сторон. Для них он также явился вестником далекой родины. Узнав, что Рыжик из Волынской губернии и что он недавно кружил по Украине, солдаты положительно закидали Саньку вопросами:
— И в Полтаве ты был?
— А как урожай?
— Дождей мало, говоришь ты, было?
— Что? В мае уже косили?
Подобные вопросы, как град, сыпались на Саньку, и он никого не оставлял без ответа. Он понял, что им интересуются, что он в эту минуту очень дорог этим людям и что ему надо как можно больше наговорить им приятного. И Рыжик стал врать.
Солдаты жадно ловили каждое его слово. А когда Санька заговорил о Кременчугском уезде, откуда было большинство солдат, в кордоне наступила мертвая тишина. Рыжик видел перед собою много улыбающихся усатых лиц и врал напропалую.
— Хлеба выше человека стоят, а колос так и гнется, так и гнется! — врал Санька. (- это очень вредная психболячка: врать для чужой радости+своего удобства. Прицепится – и не избавишься без боли… - germiones_muzh.)
А солдаты радостно вздыхали и любовно заглядывали ему в рот.
— Добре, добре, хлопче!.. — изредка только слышался чей-то одобрительный шепот.
Добродушные украинцы от души были благодарны Рыжику за его добрые вести и постарались принять его как дорогого гостя. Узнав, что он идет в Либаву, они надавали ему массу советов, инструкций, как ходить и где останавливаться. На другой день солдаты накормили его обедом, подарили ему мешочек с провизией и отпустили.
Рыжик ушел с облегченной душой. Он знал, что теперь он не пропадет. Через каждые восемь-двенадцать верст он найдет кордон, где солдаты охотно его накормят и приютят. И действительно, две недели благополучно шествовал Санька вдоль берега Балтийского моря, благословляя сжалившуюся над ним судьбу и добрых солдат пограничной стражи. Рыжик, когда бывал сыт, не любил заглядывать в будущее, довольствуясь настоящим. Но зато он быстро падал духом при первой неудаче.
Вот и сегодня он был сам не свой из-за того, что в одном кордоне его не приняли и ему пришлось сделать лишних десять верст. Случилось так, что перед самым вечером Рыжик подошел к предпоследнему от Либавы кордону, с тем чтобы там переночевать.
Но, как на грех, в казарме никого не было. Весь состав кордона отправился по делам службы: кто на смену, кто на разведки. Встретил Рыжика дневальный, единственное живое существо во всем кордоне. На просьбу Саньки пустить его переночевать дневальный ответил отказом, так как без разрешения взводного унтер-офицера или вахмистра он никого впускать в казарму не имел права. Тогда Санька стал у дневального расспрашивать о следующем кордоне.
— Следующий, брат, кордон в десяти верстах отсюда, — отвечал солдат и добавил: — Шагай скорей, а то ночью не пустят и там… Ходи по берегу, да на лес поглядывай: огонек как увидишь, так и подымись к лесу — там кордон и найдешь… В самом лесу он.
Рыжик отправился. Но не сделал он и пяти верст, как его застигла ночь. Санька стал трусить. Неумолчное шипенье волн у самых ног, пустынный берег и надвигающаяся тьма пугали и болезненно настраивали его воображение. Ему мерещились всякие ужасы. Напрасно старался он припоминать все, что ему говаривал Полфунта об отсутствии чертей и всякой темной силы: страх усиливался с каждой минутой. То ему казалось, что из моря встает и двигается на него какая-то живая серая громада с чудовищной мохнатой головой; то ему чудилось, что его кто-то догоняет; а то ему мерещилось, что волны хватают его за ноги и тащат в море.
И Рыжик в ужасе отшатывался в сторону.
Санька стал отчаиваться. Ему казалось, что этому пути и этой надвигающейся мгле конца не будет, как вдруг на ближайшем береговом выступе он увидал огонек. У Рыжика сердце трепетно забилось от радостного волнения. Со всех ног бросился он на огонек, забыв всякий страх. Через четверть часа он уже был наверху берегового откоса, где среди столпившихся сосен и елей выглядывал кордон, освещенный пятью окнами. Санька издали успел заметить, что в кордоне еще не спали, и смело направился туда. В сенях он наткнулся на дневального.
— Куда? — услыхал он короткий, но строгий оклик.
— Мне взводного, а не то разводящего нужно повидать, — без запинки проговорил Рыжик, успевший во время своего двухнедельного шатанья вдоль границы хорошо ознакомиться с нравами и законами военно-кордонной жизни.
Дневальный, услыхав бойкий, самоуверенный ответ, пропустил его без всяких разговоров.
Санька вошел в обширную комнату, освещенную двумя висящими лампами с большими плоскими колпаками. Комната, или, вернее говоря, казарма, была разделена на две части деревянной аркой. Первая, судя по большому столу и длинным скамьям, служила столовой, а вторая, большая половина была заставлена койками. При появлении Рыжика некоторые солдаты уже готовились ко сну, а другие были заняты разными делами: кто чистил винтовку, кто шил, кто зубрил «словесность» (- в русской императорской армии солдат не только воинскому делу обучался. Впрочем, без «словесности» крестьяне вряд ли смогли бы понять тот же устав, который следовало знать «назубок». – germiones_muzh.), а кто просто прохаживался. За столом, недалеко от дверей, сидел в расстегнутом мундире молодой унтер-офицер. К его смуглому лицу, к его черным, лихо закрученным усам особенно как-то шел вышитый золотым галуном стоячий ворот мундира. Напротив унтера, наклонившись над белым листом бумаги, сидел широколицый и широкоплечий солдат в ситцевой рубахе и старательно что-то выводил пером.
— Ну что ты написал? Прочти, дуралей! — горячился унтер, заглянув в бумагу.
Солдат поднял голову и виновато усмехнулся.
— «Левольвер» написал я, — пробормотал он, не переставая ухмыляться.
— Эх ты, левольвер!.. — укоризненно покачал головой унтер.
Но тут он увидал Саньку и оставил солдата.
— Тебе чего надо? — спросил старшой у вошедшего.
— Я прохожий, в Либаву иду… Нельзя ли у вас переночевать христа ради… — добавил Рыжик, вспомнив, как в подобных случаях просил Левушка.
— Подойди-ка сюда, поближе к свету!
Рыжик подошел.
— Откуда идешь? — зорко всматриваясь в лицо пришельца, спросил унтер.
— Из Житомира иду… Всю Украину обошел, — счел нужным добавить Санька, зная, что этим он скорее всего заинтересует солдат-украинцев.
— Послушай, милый… — странно как-то проговорил унтер-офицер, поднялся с места и вплотную подошел к Рыжику. — Из Житомира, говоришь, идешь ты?.. А не голодаевский ли ты?
— Голодаевский! — воскликнул обрадованный Санька. — А вы почем знаете?
— Так это ты Рыжик, что у столяра Тараса жил?.. — в свою очередь, воскликнул унтер, не слушая Саньку.
— И я знаю, кто вы!.. Вы брат Васьки Дули…
— Узнал-таки, шельмец! Верно, угадал!.. Ну, здравствуй!..
Унтер-офицер протянул Рыжику руку. Вокруг них сейчас же столпились солдаты и с любопытством таращили глаза то на Рыжика, то на унтера.
— Ну, садись за стол да рассказывай! — радушно пригласил унтер Саньку.
А тот от радости до того растерялся, что некоторое время не мог слова вымолвить. Он не ожидал такой удачи, такого счастья. Шутка ли сказать: в такой глуши, где русского человека днем с огнем не найти, — и вдруг земляк сыскался, и не какой-нибудь, а унтер-офицер!
Иван Андреевич Дуля (так звали земляка Саньки) обрадовался не менее Рыжика. Гостя он усадил за стол и приказал приготовить чай. Санька блаженствовал. С его курного лица не сходила широкая, радостная улыбка. Быстро освоившись, он стал рассказывать о своих странствованиях, иногда скрашивая быль небылицей. Иван Андреевич и все остальные солдаты обступили рассказчика и слушали его с большим вниманием, как дети слушают волшебную сказку.
— Ого, вот так молодец Полфунта!.. Ишь ты!.. Да неужто?.. — то и дело раздавались восклицания во время рассказа.
Долго рассказывал Санька. Две смены часовых прошли за это время, а он еще и до половины не дошел.
Наконец Дуля сам остановил его, видя, что «гость» устал, и велел дежурному приготовить для него запасную койку.
Давно Рыжик так хорошо и с таким комфортом не спал, как в ту ночь…

АЛЕКСЕЙ СВИРСКИЙ (1865—1942)

(no subject)

НЕВОЗМОЖНО ДОСТИГНУТЬ МУДРОСТИ, НЕ ЖИВЯ МУДРО. (Святой Григорий Богослов)
- теоретической мудрости небывает.

античный хозяин - и неизвестный гость. Гостеприимство и осторожность

если у древгреческого или древримского хозяина была возможность - он должен был принять странника, попросившегося на ночлег. - Под видом человека, считалось, приходят и боги... Но не всегда добрые. Потому хозяину следовало быть осмотрительным.
Если неизвестный приходил именно к нему с вестью, просьбой либо предложением - хозяин сначала угощал гостя. И только потом начинал расспрашивать и проверять. У Гомера в "Илиаде" читаем, что ликийский царь Иобат явившегося к нему Беллерофонта
Девять дней угощал, ежедневно тельца закалая.
Но воссиявшей десятой богине Заре розоперстой
(на десятое утро. - germiones_muzh.),
Гостя расспрашивал царь и потребовал знаки увидеть,
Кои принес он ему от любезного зятя, от Прета.

- Если гость рекомендовался сыном или посланником друга/родича, он должен был предъявить ксюмбаллон (условный предмет: половинку монеты или палочки и т.п.). Или сказать нужный пароль. - Но ведь и этого было мало: ксюмбаллон можно украсть или отнять, пароль выпытать - и явиться самозванцем с самыми черными намерениями! Потому хозяин сперва кормил гостя и обязательно поил вином (при этом не откладывая далеко оружия) - и наблюдал за тем, как тот себя ведет, о чем говорит, о чем молчит... И спрашивал в нужный, удобный для себя момент. Уже не гневя богов:)
Двери за гостем запирались, вся челядь была в курсе и настороже.
К неизвестному страннику приставлялся надежный человек, который его обихаживал - и одновеременно следил за ним. (Собственно, к "целевому" гостю - тоже).
Таким образом, при правильном подходе долг гостеприимства бывал исполнен - а опасность сводилась на нет.

ГЕКТОР ХЬЮ МАНРО ("САКИ")

МЕТОД ШАРЦА-МЕТТЕРКЛЮМЕ

леди Карлотта вышла на платформу маленькой, ничем не примечательной придорожной станции и принялась мерить шагами её длину, коротая время, пока поезд не соизволит продолжить свой путь. На дороге, ведущей к станции, она увидела лошадь, отчаянно сражавшуюся с поклажей, нагруженной на неё сверх всякой меры, и возницу, относившегося, похоже, к той категории людей, которые питают скрытую ненависть к животным, обеспечивающим их самих куском хлеба. Леди Карлотта немедленно поспешила на помощь лошади и, благодаря её вмешательству, соотношение сил в этой борьбе сразу изменилось. Некоторые из знакомых леди Карлотты неоднократно рекомендовали ей воздерживаться от подобных поступков, утверждая, что защита несчастных животных — «не её дело». Лишь однажды она поступила согласно предписаниям доктрины невмешательства, — когда одна из наиболее красноречивых её истолковательниц провела три часа в весьма некомфортном положении на ветвях дерева, загнанная туда разъярённым бульдогом, а леди Карлотта сидела по другую сторону забора за мольбертом, заканчивая работу над акварелью и наотрез отказываясь быть посредницей между барбосом и его пленницей. Тогда дело кончилось разрывом отношений со спасённой, в конце концов, дамой. На сей раз леди Карлотта всего лишь отстала от поезда.

Она восприняла это событие с философским безразличием; ну а что касается друзей и родственников леди Карлотты, они давно привыкли к тому, что её багаж время от времени прибывает отдельно от неё. Поэтому она ограничилась отправкой телеграммы довольно неопределённого содержания в пункт назначения, в которой всего лишь сообщала, что прибудет «следующим поездом». Но прежде чем она успела решить, что ей делать дальше, перед ней возникла представительно выглядевшая дама, которая, как поначалу показалось леди Карлотте, почему-то взяла на себя труд обстоятельно изучить её внешний вид.

— Вы, должно быть, мисс Хоуп, гувернантка, которую я приехала встречать, — сказала незнакомка тоном, не допускавшим возражений.

«Что ж, будь, что будет», — мелькнула мысль у леди Карлотты.

— Я миссис Куабарл, — продолжала дама. — А где, позвольте узнать, ваш багаж?

— Он... он заблудился, — ответила мнимая гувернантка, прибегая к широко распространённой практике всегда взваливать вину за любые проступки на отсутствующих; справедливости ради надо заметить, что в данном случае багаж вёл себя безупречно. —

Я только что телеграфировала насчёт него, — добавила она, на сей раз говоря чистую правду.

— Какая досада! — воскликнула миссис Куабарл. — Эти железнодорожные компании проявляют такую безответственность. Но не волнуйтесь, у моей горничной найдётся всё необходимое, чтобы вы с комфортом могли переночевать.

С этими словами миссис Куабарл направилась к своему автомобилю, приглашая леди Карлотту последовать за ней. По дороге к дому Куабарлов леди Карлотта получила подробнейшие инструкции относительно характера возложенных на неё обязанностей; она выяснила, что Клод и Уилфрид — тактичные, чувствительные юноши, Айрин — ярко выраженная артистическая натура, а Вайола — типичный для двадцатого века ребёнок.

— Мне хотелось бы, чтобы они не только учились, но и проявляли интерес к тому, что они учат, — сказала миссис Куабарл, выделяя интонацией слова, казавшиеся ей особенно важными. — На уроках истории, например, они должны почувствовать, что реально знакомятся с жизнью изучаемых людей, а не просто запоминают массу имен и дат. Я также рассчитываю, что хотя бы два раза в неделю, за едой, вы станете общаться с детьми только на французском языке.

— Четыре дня в неделю я буду разговаривать с ними по-французски, а оставшиеся три дня — по-русски, — немедленно заявила леди Карлотта.

— По-русски? Дорогая мисс Хоуп, никто в нашем доме не понимает и не знает ни слова по-русски.

— Это обстоятельство меня нисколько не смущает, — ледяным тоном проговорила леди Карлотта.

Миссис Куабарл стало несколько не по себе. Она относилась к тем выглядящим самоуверенными индивидуумам, которые деспотичны и величественны лишь до тех пор, пока не сталкиваются с серьёзным сопротивлением. При первых же признаках оного, они, как правило, сначала приходят в смущение, а затем стушёвываются. И когда новая гувернантка не выразила должного восхищения по поводу большого нового автомобиля и прозрачно намекнула на явные преимущества пары других моделей, недавно появившихся в продаже, её патронесса окончательно почувствовала себя жалкой и растерянной. Похожие чувства мог испытывать военачальник древности, наблюдающий за тем, как его лучший боевой слон бесславно отступает с поля боя под натиском пращников и метателей копий. Даже вечером, за обедом, несмотря на присутствие мужа, который, как правило, во всём соглашался с ней и оказывал общую моральную поддержку, миссис Куабарл продолжала чувствовать себя несколько не в своей тарелке. Гувернантка не только отдала должное вину, но и продемонстрировала глубокие познания в сортах марочных вин, в чём Куабарлы никоим образом не могли считать себя знатоками. Прежние гувернантки, если разговор заходил о вине, ограничивались тактичными, однако весьма твердыми заявлениями, смысл которых сводился к тому, что вину всегда следует предпочитать воду. Когда же нынешняя гувернантка зашла столь далеко, что осмелилась порекомендовать фирму, которой можно было доверять в столь деликатном деле, как выбор вина, миссис Куабарл решила, что пора перевести беседу в более безопасное русло.

— Каноник Тип дал вам просто блестящие рекомендации, — заметила она. — Очень достойный человек, скажу я.

— Пьёт, как сапожник и бьёт жену, но в остальном — обаятельнейшая личность, — невозмутимо ответила мнимая гувернантка.

— Мисс Хоуп, дорогая! Вы, должно быть, преувеличиваете, — в унисон воскликнули Куабарлы.

— Я? Рассказать вам о них? — не унималась фантазерка. — Миссис Тип — самый скучный партнёр из всех, с кем мне когда-либо доводилось сидеть за бриджем. Однако тот факт, что однажды муж вылил на неё все содержимое единственного сифона с содовой, и когда — в воскресенье вечером! — свидетельствует ещё и о его полном безразличии к комфорту других людей. Где, скажите, можно раздобыть вечером в воскресенье новый сифон с содовой?

Этого я не смогла снести; вы, наверное, решите, что я слишком поторопилась с решением, но, поверьте, именно инцидент с сифоном заставил меня распрощаться с ними.

— Об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз, — торопливо проговорила миссис Куабарл слегка дрогнувшим голосом.

— Я бы не хотела даже упоминать об этом, — твёрдо произнесла гувернантка. Мистер Куабарл поспешил вмешаться, поинтересовавшись, какими предметами новая учительница собирается завтра начать курс обучения.

— Мы начнём с истории, — сообщила ему леди Карлотта.

— О, история, — глубокомысленно заметил он. — Изучая историю, вы должны постараться заинтересовать детей тем, что они изучают. Они должны почувствовать, что реально знакомятся с жизнью изучаемых людей...

— Я уже говорила ей об этом, — процедила сквозь зубы миссис Куабарл.

— На сей счёт можете не беспокоиться, — высокомерно проговорила гувернантка. — Я преподаю историю по методу Шарца-Меттерклюме.

— Что вы говорите? Превосходно, — только и сказали её слушатели, делая вид, что им известно придуманное на ходу имя.

* * *
— Дети, что вы здесь делаете? — спросила миссис Куабарл на другое утро, увидев Айрин, с угрюмым видом сидевшую на верхней площадке лестницы и Вайолу, скорчившуюся в неудобной позе позади сестры на подоконнике и почти целиком завернувшуюся в волчью шкуру.

— У нас урок истории, — услышала она неожиданный ответ. — Я изображаю Рим, а Вайола — волчицу. Ну, конечно, не настоящую волчицу, а фигуру волчицы, которой римляне придают большое значение, — не знаю уж, почему. А Клод и Уилфрид отправились за свинянками.

— Свинянками?

— Да, они должны привести их сюда. Они поначалу отказались, но мисс Хоуп достала папину бейсбольную биту и пообещала, что всыплет им по первое число, если они не послушаются.

В этот момент внимание миссис Куабарл привлекли громкие вопли негодования, донесшиеся со стороны лужайки; она немедленно поспешила туда, не на шутку опасаясь, что угроза наказания уже перешла в стадию исполнения. Однако выяснилось, что кричали, главным образом, две маленькие дочки сторожа, которых Клод и Уилфрид тащили в направлении дома; оба мальчика были растрёпаны и тяжело дышали, — их задача осложнялась, к тому же, непрестанными, хотя и безуспешными атаками младшего брата пленённых дев. Гувернантка, с битой в руке, восседала на каменной балюстраде и взирала на происходящее с холодным бесстрастием богини войны. «Я скажу ма-а-ме», — в три глотки вопили дети сторожа, однако их мать ничего не слышала, — она была туга на ухо, и, вдобавок, занималась в настоящий момент стиркой. Бросив тревожный взгляд на домик сторожа (его хозяйка обладала чрезвычайно воинственным характером, — наверное, в качестве компенсации глухоты), кипевшая от возмущения миссис Куабарл поспешила на помощь пленникам.

— Уилфрид! Клод! Немедленно отпустите детей. Мисс Хоуп, что всё это значит?

— Эпизод из истории древнего Рима — похищение сабинянок, помните? — с невозмутимым видом ответила леди Карлотта. — Согласно методу Шарца-Меттерклюме дети изучают историю, разыгрывая сцены из неё. Так она лучше запоминается. И я не виновата, если из-за вашего вмешательства, у мальчиков на всю жизнь сохранится заблуждение, что сабинянкам, в конце концов, удалось сбежать.

— Мисс Хоуп, вы, возможно, очень умны и современны, — твёрдо проговорила миссис Куабарл, — но я бы очень хотела, чтобы вы уехали отсюда ближайшим поездом. Как только прибудет ваш багаж, мы отправим его вслед за вами.

— Я не вполне уверена, где меня можно будет найти в ближайшие несколько дней, — сказала уволенная наставница молодёжи, — поэтому вы можете оставить мой багаж у себя до тех пор, пока я не пришлю телеграмму с указанием своего адреса. У меня совсем немного вещей — пара чемоданов, несколько клюшек для гольфа и щенок леопарда.

— Щенок леопарда! — ахнула миссис Куабарл.

Похоже, эта удивительная особа даже после своего отъезда умела оставлять проблемы.

— Видите ли, если говорить точнее, то он, пожалуй, уже вышел из щенячьего возраста, — вырос более чем наполовину. Я даю ему по курице каждый день, а по воскресеньям — кролика. Сырое мясо действует на него слишком возбуждающе. Не стоит беспокоиться об автомобиле, — я с удовольствием прогуляюсь до станции пешком.

С этими словами леди Карлотта навсегда исчезла с горизонта Куабарлов.

Появление настоящей мисс Хоуп, перепутавшей день своего приезда, вызвал настоящий переполох, немало удививший эту достойную даму, не привыкшую, чтобы её скромной персоне оказывалось повышенное внимание. Куабарлы быстро сообразили, что их всего лишь разыграли. Зато какое облегчение они испытали, осознав этот факт.

РЫЖИК (Российская империя, рубеж XIX - XX вв.). XL серия

У СОЛДАТ
на другой день Иван Андреевич занялся Рыжиком с таким рвением, точно он ему был родной брат.
– Эге, землячок, да ты гол как сокол, – сказал унтер-офицер, когда Санька сел за утренний чай.
– Это собаки на мне разорвали, – конфузливо пробормотал Рыжик.
– Да на тебе и рвать-то нечего: рубашка, штанишки, картуз лег на лоб – вот и весь твой, братец, шикарный гардероб! – продекламировал Дуля и громко рассмеялся.
Рыжик тоже смеялся, хотя ему немного было и стыдно.
– Ну ладно, – заговорил серьезно унтер-офицер, – ты у меня поживешь денька два, а мы за это время тебя справим. Только прежде всего надо пожар снять с твоей головы.
– Какой пожар? – притворяясь наивным, спросил Санька, хотя он отлично понимал, о чем речь идет.
– Да кудри твои снять надо: они, как пожар, красные да горячие… Эй, Левченко! – возвысил унтер голос.
– Здесь! – послышался ответ из другой половины казармы.
– Тащи ножницы и ступай с земляком на берег. Остриги по-военному! – добавил Иван Андреевич и вышел из казармы.
К обеду Рыжик преобразился до неузнаваемости. Сам Полфунта вряд ли узнал бы его.
Остриженный под гребенку, он был одет по-военному. Солдаты живо состряпали ему «походный» костюм. На Саньке были надеты крепкие высокие сапоги, солдатские штаны из синего сукна и белая рубашка, опоясанная узеньким ремешком. Сам он, довольный и счастливый, был похож на мальчика-музыканта из военного оркестра.
– Ай да Рыжик, молодец! – приветствовал его Дуля. – Ну, садись, земляк, обедать, а после доскажешь нам свою историю.
Санька не любил, чтобы его долго просили, а потому немедленно сел за стол и первый взялся за ложку.
Три дня Рыжик прожил в кордоне. Время для него пролетело совсем незаметно: он успел сродниться с солдатами, успел понять всю их сложную и разнообразную службу, успел ознакомиться со всей окрестностью и побывать в гостях у латышей. Утром и вечером он ходил с солдатами купаться, причем он удивлял всех фокусами, какие он умел выкидывать в воде. Так как земляк его, за отсутствием вахмистра, исполнял должность начальника кордона, то солдаты, конечно, ни в чем не препятствовали Саньке и охотно исполняли все его желания. Из посторонних лиц он один имел право ходить по патрульной тропинке и сопровождать разводящего, когда тот отправлялся сменять часовых. По утрам, когда на обширном дворе кордона Дуля производил обычные ученья с солдатами, Санька становился в шеренгу и проделывал все упражнения. Он два раза ездил верхом в ближайшую деревню вместе с земляками на казенных лошадях. Он катался по морю на кордонном парусном баркасе. Все эти удовольствия, испытанные Санькой в последнем от Либавы кордоне, надолго остались у него в памяти. Но больше всего он запомнил облаву на контрабандистов, в которой он принимал горячее участие.
Случилось так, что на другой день после того, как Рыжик пришел в кордон, Дуля получил от лазутчика донесение, что ночью недалеко от границы проедет шайка контрабандистов с немецким товаром.
– Ребята, готовьтесь, – обратился к солдатам Дуля, прочитав донесение, – бегунцы ночью границу красть будут… Будьте молодцами!
– Рады стараться! – ответили отдельные голоса.
– Что такое ночью будет? – сейчас же пристал к земляку с расспросами Рыжик.
– Ничего не будет.
– Нет, скажите!
– Контрабандистов ловить будем, вот и всё.
– А как ловить вы их будете?
– Как зайцев ловят.
– Мне нельзя?
– Чего?
– С вами, ловить контрабандистов?
– Нет, нельзя, – категорически ответил Иван Андреевич.
Ответ этот, однако, не очень смутил Саньку, и он пристал к земляку с просьбой взять и его на облаву. Кончилось тем, что Дуля разрешил ему идти с ними.
Было десять часов вечера, когда солдаты стали готовиться к «походу», как они шутя называли предстоящий набег на контрабандистов. Иван Андреевич в последний раз стал объяснять солдатам, как им следует действовать.
– По горячим следам дальше границы не гнаться. Стрелять по ногам, на берегу не шуметь и не курить.
Дуля говорил все это ровным, спокойным голосом, точно повторял хорошо выученный урок. Но солдаты слушали его с большим вниманием, а ефрейтор Дормастук, стройный, костлявый и ловкий солдат, он же и разводящий, после каждой фразы унтер-офицера повторял краткое «слушаю».
Перед самым отходом солдаты сделались серьезными и молча стали вооружаться.
«Начинается», – промелькнуло в голове у Рыжика, когда солдаты стали готовиться к походу.
Спустя немного весь взвод стоял на кордонном дворе, готовый тронуться в путь. Ночь была тихая, безветренная.
– Правое плечо вперед, шагом марш! – тихо скомандовал начальник взвода.
Солдаты молча вышли со двора и по патрульной тропинке осторожно стали спускаться к морю. У Рыжика сердце замерло. Ему было приятно и страшно в одно и то же время. Он держался поближе к земляку и старался от него не отходить. Временами он самому себе казался героем и воображал, что совершает великий подвиг. «Вот бы когда Левушку сюда! – думал Санька. – Узнал бы он, что значит быть на всамделишной войне…»
На берегу Дуля разделил солдат на три отряда. Один из них он отправил в лес. Во главе этого отряда находился Дормастук. На обязанности отряда лежало выследить «врага» и гнать его к берегу, где его уже встретит сам Дуля со своими молодцами. Что же касается третьего отряда, состоявшего из пяти человек, то на него была возложена самая трудная задача. Солдаты этой группы должны были сесть на баркас и, не распуская парусов, на веслах идти навстречу контрабандистам. По словам лазутчика, «бегунцы» должны были высадиться на берегу в двух верстах от кордона, как раз в том месте, где часовых постов не было. В случае если бы контрабандистам удалось избегнуть столкновения с баркасом, то первый отряд настиг бы их в лесу.
Не следует забывать, что все это происходило ночью, в тиши, когда лес и море были окутаны таинственной мглою. Вот почему у Рыжика мгновениями лихорадочная дрожь пробегала по всему телу, и он судорожно сжимал в руке тяжелую суковатую палку – единственное оружие, какое разрешил ему взять с собою Дуля.
Прошел добрый час. Иван Андреевич с шестью солдатами сидел под откосом в трех шагах от моря. Все молчали, держа наготове винтовки. Над головами солдат склонились темные вершины сосен. Казалось, эти великаны заснули и склонили головы. Баркас с пятью солдатами давно отчалил от берега, и его уже не видно было. Море было не совсем спокойно, и волны с неумолчным шумом подкатывались к ногам сидевших под откосом солдат. Время тянулось томительно долго.
Рыжик, не видя никакой опасности, совершенно успокоился и даже немного заскучал, как вдруг на море, на порядочном расстоянии от берега, вспыхнул, точно фейерверк, красный огонек, а вслед за тем над водою прокатился сухой, трескучий выстрел.
Все сидевшие под откосом, как один человек, вскочили на ноги.
– Ну, Санька, беги в кордон, – сказал Рыжику Иван Андреевич, – теперь тебе здесь делать нечего. Еще могут подстрелить тебя, как куропатку.
Санька при последних словах земляка невольно отпрянул в сторону, но уйти не ушел: желание узнать, что будет дальше, удерживало его. А взводный принялся за дело, забыв о Рыжике. На море между тем разыгралось что-то нешуточное. После первого выстрела последовал второй, третий, четвертый… На мгновение ружейные огни озарили небольшое пространство, и солдаты на берегу увидали свой баркас, а впереди три лодки, гуськом мчавшиеся к берегу.
– Приготовьте фонари! – скомандовал Дуля.
Солдаты немедленно исполнили приказание и цепью растянулись вдоль откоса. Стрельба прекратилась. Не было никакого сомнения, что к берегу подплывали лодки, которые гнал военный баркас. Еще немного – и Рыжику показалось, что волны выбросили на берег две или три лодки с людьми. Несколько человеческих фигур темными силуэтами промелькнули вдали и сейчас же исчезли. В ту же минуту солдаты навели свои фонари, повернув их стеклами к морю. Благодаря сильным рефлекторам свет от фонарей яркими полосами упал на берег и озарил место происшествия.
Одна полоса света упала туда, где вокруг лодок копошились какие-то бородатые люди в коротеньких тужурках. Но контрабандисты, поняв, что они попались, бросились врассыпную.
– Стой! – крикнул Дуля, увидав незнакомых людей. – Пли! – отчетливо скомандовал он.
В тот же момент раздалось шесть выстрелов. Когда треск ружей прекратился, вблизи, у самого откоса, раздались чьи-то тихие стоны.
Солдаты подняли фонари и бросились к лесу, преследуя контрабандистов, которые уже успели скрыться из виду.
– Назад! – крикнул Иван Андреевич, и солдаты остановились. – Стойте здесь: Дормастук их сюда пригонит…
В это время стоны повторились почти совсем рядом со взводным.
– Эй, кто там, посвети! – крикнул Дуля.
Один из солдат подбежал с фонарем в руке.
– Да, никак, баба стонет, Иван Андреевич! – сказал солдат.
Дуля нагнулся и убедился, что солдат прав: на влажном песке, под лесным откосом, лежала женщина и жалобно стонала, произнося непонятные слова.
– Это ихняя, – проговорил Иван Андреевич, под словом «ихняя» подразумевая контрабандистов. – Ее в кордон нужно отправить. Она, должно быть, ранена… А, Санька! Ты не ушел? – вдруг воскликнул Дуля, увидав Рыжика. – Отлично… Сейчас я тебя конвойным сделаю. Ты кордон найдешь?
– Найду, – отвечал польщенный Рыжик.
– В таком разе отведи эту женщину и передай ее дневальному. Понял?
– Так точно! – по-солдатски ответил Санька, войдя в роль заправского вояки.
– Ну так ступай скорей!
Солдаты подняли женщину и передали ее Саньке.
– Идем! – коротко сказал он, положив палку на плечо.
Женщина, продолжая стонать, с трудом тронулась с места.
Когда Рыжик вместе с «пленницей» поднялся на вершину берегового обрыва, в лесу раздались свистки, выстрелы и человеческие голоса.
Женщина остановилась, молитвенно подняла к небу руки и что-то проговорила на непонятном для Саньки языке.
– Идем, идем! – проговорил Рыжик и дернул «пленницу» за рукав.
Та покорно последовала за ним. Не успел Санька дойти до кордона, как его догнали солдаты, быстро возвращавшиеся домой. Они возвращались победителями.
Восемь обезоруженных контрабандистов, окруженные всем взводом, безмолвно шагали к кордону.
Команда Дормастука в данном деле сыграла самую видную роль. Когда контрабандисты врезались в лес, их почти лицом к лицу встретил Дормастук со своими молодцами. Вот об этом-то именно всю дорогу и разговаривали солдаты, причем Дормастук особенно громко и подробно распространялся о своих действиях и о молодечестве его подчиненных.
– Ладно, будет звонить-то! – перебил его красноречие Дуля, который знал, о чем старается ефрейтор. – Буду завтра в Либаве, доложу о тебе ротмистру…
– Покорно благодарю, Иван Андреевич!.. Очень рад стараться! – весело проговорил Дормастук.
Контрабандистов ввели в казарму. Их, вместе с женщиной, было девять человек. Народ этот был коренастый, плотный, лица у них были загорелые, руки мускулистые, жилистые, и пахло от них морем.
– Ну, кто из вас по-русски понимает? – строго крикнул Иван Андреевич, обращаясь ко всем контрабандистам.
На первый раз ответа не последовало, а когда Дуля топнул ногой и более строгим голосом повторил свой вопрос, тогда один из пойманных кашлянул и проговорил:
– Я немношко поймать по-русски…
Дуля внимательно вглядывался в лицо говорившего.
Это был коренастый мужчина средних лет, с грубым, обветренным лицом бронзового оттенка и стальными, серыми глазами.
– Ты латыш? Твоя фамилия Бриглибен? Ты из Ирбена? – вдруг спросил его Дуля.
Эти вопросы, точно удары плетью, падали на контрабандиста, и он все ниже и ниже опускал голову…
– Ага, братец, узнал я тебя! – снова заговорил Иван Андреевич. – Ну, теперь нечего дурака валять… Расскажи-ка все по совести, что, где и как дело было. Рассказывай.
– Ваше благородие, не губите! – вдруг на чистом русском языке заговорил латыш. – Как перед богом, всю правду скажу… Эти немцы у меня лодки наняли… Я и не знал, для какой цели. Их судно в семи верстах стоит.
– Ладно, знаю я эти басни, – не дал ему договорить Дуля. – Ты и в прошлом году то же самое рассказывал… Завтра в таможне все разберут. Теперь скажи-ка мне, кто эта женщина и почему она стонет? Она ранена, что ли?
– Нет. Это она со страху… А вот этот – муж ее.
Латыш указал на одного из контрабандистов.
– Так она по бабьей, стало быть, привычке ноет? Ну, так тем лучше… Дормастук, отправь их всех в арестантскую и поставь часового! – обернулся унтер-офицер к ефрейтору.
– Слушаю!
Через час солдаты, за исключением часовых, сидели за столом и пили чай. Несмотря на поздний час, никому спать не хотелось. Все были очень возбуждены и оживлены. Разговаривали главным образом о только что совершенной поимке контрабандистов, вспоминали все подробности этого дела, незаметно восхваляя друг друга, и заранее делили барыши.
– А сколько должен мой земляк получить? Ведь и он, братцы, был с нами и даже бабу в плен взял, – шутя проговорил Иван Андреевич.
У Рыжика при первых словах Дули глаза загорелись от радости.
– И он порох нюхал, – заметил Дормастук, – стало быть, и ему долю надо выдать…
– В таком разе я ему такую награду дам: завтра возьму его с собой в Либаву, а там знакомого латыша попрошу свезти его в Петербург, ежели судно будет отходить, а то пешком он на старости лет к Петербургу подойдет. И еще ему из общей кружки два рубля выдам. Согласны?
– Зачем два?.. Уж давайте все три, – послышались голоса.
– Ладно… Ну, а ты, Санька, согласен? – добродушно улыбаясь, обратился земляк к Рыжику.
Тот от радости слова не мог вымолвить и ответил благодарным смеющимся взглядом да утвердительными кивками головы…

АЛЕКСЕЙ СВИРСКИЙ (1865—1942)