March 12th, 2017

(no subject)

я снова и снова переживаю мгновения, когда мировой театр и мировая действительность [трансцендентный=мир эйдосов=уровень сефиротов – и физический=«реальный» планы. – germiones_muzh.] перекрещиваются в сознании - мгновения, которые исторически питают меня и мешают мне целиком соскользнуть в созерцание. Люди тогда кажутся заряженными магнетизмом… Я ощущал нити театра марионеток. Время от времени мы собираемся в подобные констелляции, чтобы потом снова рассыпаться, будто карты, отбрасываемые после игры в сторону. (Эрнст Юнгер)

за коврижку: чревоугодник Эфиоп (733 до н.э.)

как утверждает Деметрий Скепсийский, Эфиоп Коринфянин настолько любил сладкое - что по дороге на Сицилию, где вместе с Архием сыном Евагета намеревался основать Сиракузы, продал товарищу свой надел за медовую коврижку... Зачем, спрашивается, отправлялся?
- Попробовать.

дон ХУАН МАНУЭЛЬ (1282 - 1349. вельможа, политик, воин, писатель. внук, племянник и тесть королей)

ПРИМЕР ДВАДЦАТЫЙ
о том, что случилось с одним королем и человеком, пообещавшим научить его делать золото
однажды граф Луканор беседовал с Патронио, своим советником, и сказал ему так:
— Патронио, ко мне пришел один человек и сказал, что может принести мне великую честь и богатство, но что для начала ему нужно немного денег. Впрочем, уверяет он, как только наша сделка закончится, я за одну монету получу десять. Бог не обидел вас разумом; скажите же как мне следует поступить.
— Сеньор граф Луканор, — сказал Патронио, — я расскажу вам историю о короле и алхимике; тогда вы поймете, что вам нужно сделать.
Граф попросил рассказать, как было дело.
— Сеньор граф Луканор, — сказал Патронио, — жил-был один мошенник, которому очень хотелось разбогатеть и избавиться от нищеты. Он узнал, что на свете живет один не слишком мудрый король, увлеченный желанием делать золото. Мошенник взял сто дублонов, соскоблил с них порядочно золота и из золотой пыли, смешанной с разными снадобьями, изготовил сто шариков. Каждый шарик был весом в один дублон с надбавкой веса всех тех вещей, которые он смешал с золотом. (- таким образом, надо понимать, что он истер в порошок все баблоны. - Однако, риск! - germiones_muzh.) Затем он отправился в город, где находился король, оделся прилично и скромно и понес продавать шарики торговцу пряностями. Торговец спросил, на что эти шарики, что из них можно сделать. Мошенник отвечал, что они годятся на очень многое, а главное, что без них невозможно заниматься алхимией; торговец поверил ему и купил все шарики за два или три дублона.
При этом он спросил у мошенника, как называются эти шарики, и тот отвечал, что называются они "табардье". Мошенник пробыл в этом городе довольно много времени, вел жизнь тихую и скромную и как бы по секрету говорил некоторым, что занимается алхимией.
Эти разговоры дошли наконец до короля. Король послал за ним и спросил его, правда ли, что он знает искусство алхимии. Мошенник сперва поломался, сделал вид, что не хочет открывать свою тайну, но под конец сказал, что алхимию знает. Однако он умолял короля никому в мире этой тайны не открывать, не рисковать большим количеством денег, и прибавил, что, если государю угодно, он покажет ему то немногое, что ему самому известно из алхимии. Королю понравились эти речи, и он подумал, что если дело обстоит так, тут не может быть никакого обмана. Обманщик велел принести предметы, которые, по его мнению, были необходимы,— их найти было нетрудно, — и, между прочим, велел принести шарик "табардье". Все, что было таким образом доставлено, стоило не больше двух или трех динариев (- денарий это сребряная монета; дублон, как вы догадались, - златая. - germiones_muzh.). Затем состав переплавили перед королем, и получился кусочек чистого золота весом в один дублон.
Когда король увидел, что из смеси, стоившей два или три динария, можно получить целый дублон, он очень обрадовался, счел себя самым счастливым существом в мире и сказал мошеннику, что он человек достойный и что он должен продолжать свою работу. Тогда мошенник, делая вид, что показал ему все, что знает, сказал: "Сеньор, все, что мне было известно, теперь вы знаете, так что и без меня вы можете отлично работать. Скажу одно: вы знаете, какие предметы необходимы для работы; если хоть одного из них у вас не будет под руками, золота вам не получить".
После этих слов он расстался с королем и вернулся домой. Король попробовал и без него сделать золото: удвоил порцию и получился кусок весом в два дублона. Увеличив и эту порцию вдвое, он получил четыре дублона. И так, продолжая увеличивать порцию смеси, он всякий раз получал все больше золота. Когда он увидел, что может сделать золота сколько захочет, он приказал принести такое количество предметов, чтобы можно было сделать тысячу дублонов. Все необходимое удалось достать, не могли только сыскать "табардье". Король, зная, что без "табардье" приниматься за работу бесполезно, послал за мошенником и велел ему сказать, что не может делать золото, как прежде.
Мошенник спросил, есть ли у него все предметы, упомянутые в рецепте. Король отвечал, что есть, не хватает только "табардье". Мошенник напомнил королю слова, сказанные ему при первой встрече: если чего-нибудь не будет хватать, золота он не получит. Тогда король спросил, не знает ли он, где можно достать "табардье". "Знаю", — отвечал плут. Король попросил его сходить за "табардье" и принести их как можно больше: ему очень хотелось иметь много золота. Мошенник сказал королю, что за "табардье" можно послать кого угодно, не только его; если же государю угодно возложить это поручение именно на него, он готов отправиться в свои края, где этого "табардье" было особенно много. Затем он подсчитал королю, во что обойдется путешествие и самая покупка. Сумма составилась весьма почтенная. Получив деньги, мошенник отправился в путь-дорогу и к королю больше не возвращался. Так по собственной вине король попался в обман. Прошло немало времени. Король, видя, что алхимик не возвращается, послал к нему на дом узнать, не было ли о нем каких вестей. Однако в его доме нашли только закрытый ящичек.
Его открыли и нашли там записку, которая гласила: "Знайте, что в мире нет никакого "табардье" и что я вас обманул. Как могли вы подумать, что я, который сам остался бедняком, могу сделать вас богатым? Не должно ли вам было сказать мне тогда: "Сделай сперва богачом самого себя, а потом я тебе поверю". (- довольноприличный мошенник: по крайней мере, отблагодарил за королевское спонсорство дельным советом. - germiones_muzh.)
Вскоре после этого в одном обществе люди стали забавляться тем, что писали про знакомых всякую всячину: такой-то и такой-то хитрец, одни люди — богатые, другие — умные, и так далее, отмечая все степени как хорошего, так и худого. Когда же предложили назвать человека, который сам себя посадил впросак, то было написано имя короля. Король, узнав об этом, послал за шутниками и попросил объяснить, почему они так написали. Он обещал не наказывать их, если они будут откровенны. Они ответили, что написали о нем так потому, что он доверил большие деньги человеку, которого вовсе не знал. Король заметил, что они поторопились, ибо алхимик может еще вернуться, и в таком случае им придется взять обратно свои слова. Шутники возразили, что они и тут не промахнутся: если мошенник вернется, то они проставят на записке его имя, а короля вычеркнут.
И вы, сеньор граф Луканор, если вы не хотите, чтобы вас считали человеком неразумным, не увлекайтесь обманчивой надеждой в сомнительных случаях и не рискуйте вашим добром настолько, чтобы потом пришлось каяться.
Графу этот совет понравился. Он его исполнил и был весьма доволен.

Дон Хуан, видя, что этот пример хорош, велел записать его в свою книгу и прибавил следующие стихи:
Остерегайся рисковать своим добром,
Когда советник твой не из богатых.

КОЛОКОЛА.

в Плакун били в набат.
Весь Темьян знал его голос: резкий, крепкий, зОвкий. Звук его сверлил ходы в какой угодно дом, проникал за какой угодно крепкий затвор и заслон, стучал в окна, бил в ставни, будоражил слободы и, обежав весь город, проносился по полям, по дорогам, оплетшим город пыльною паутиною.
Плакун был обыденный колокол. По преданью, он отлит был обыденкой, в одни сутки, в самое горевое время, когда выгорел весь Темьян.
В то время, между Пугачом и французом, в Темьяне городничим был немец Вальберх. Его правление ознаменовалось тем, что он построил мост через Темьянку с двумя будками по концам, да тем еще, что он дым запретил. Будочники должны были денно и нощно ходить по мосту: каждому полагалось дойти до середины, отдать друг другу честь и вернуться назад к своей будке, а затем опять идти до середины. Дым был так запрещен: однажды Богдан Богданыч Вальберх отправился спозаранок обозревать город и везде нашел порядок: улицы выметены, будочники ходят по мосту, как приказано, лавки и лабазы открыты все в один и тот же час без промедления, прохожие все должным образом приветствуют градоначальника, везде послушание и порядок. На грех, Вальберх глянул на крыши домов и опечалился. Там был полный беспорядок: из одной трубы дым валил столбом, из другой — еле-еле курился, из третьей — только помахивал сереньким хвостиком, а из четвертой ничего не шло; из одной трубы только что кончит дым идти, как из другой начинает. Вальберх опечалился беспорядку, вернулся домой и тотчас издал приказ: навести порядок на дым: всем хозяйкам топить печи в указанное время. Было указано точно: какой улице в какой час дымить, а в непоказанное время выпускать дым из труб было строжайше запрещено, ослушников же велено строго карать: запечатывать печи казенной печатью. Хозяйки завыли и понеслось по всему городу: «немец дым запретил». Будочники ходили по городу: чуть где, в неположенное время, задымит печь — прекращали: закрывали печь заслонкой и запечатывали печатью: «когда придет время тебе топить, тогда и распечатаем, а пока плати штрафное». У одной хозяйки курицу унесут, у другой поросенка, а не дай — так не отпечатают во время заслонки и сиди тогда с нетопленой печью.
Темьянские хозяйки принялись искать «обход дыму»: топить по ночам, в неуказанное время. Топя украдкой да наспех под Великую субботу, ради куличей и окороков, они дали такой обход дыму, что в ночь занялись три дома на Хрусталевой улице, а к тому времени, как пошел вокруг собора крестный ход с плащаницей, пол-Темьяна пылало.
Темьян встречал Светлое Воскресенье с великим горем, на погорелом месте. К вечерне отрыгнулся пожар на Старой Улице, занялось за рекой и еще четвертушка города выгорела. Несмотря на Христов день, народ от горя объярел. Бабы криком кричали на весь Темьян: «От немца горим! Он праведный дым запретил: не велел в указанное православное время! За то огонь и вскинулся на жилье!» Некий книжник в медных очках расхаживал по улицам с опаленной бородой и возглашал без страха: «Из-за нехристя огненная купина горит не угасает! Все погибнем в огненном крещенье из-за некрещёнца!»
Бабы причитали, а мужики перевели, было, бабий причет на дело: ринулись к городничему и порешили бросить немца в огонь, чтоб нехристем угасить пОлымя, да немец оказался хитер: по бабьим вестям он перекинулся сорокой-вертихвосткой и по ветру вылетел из Темьяна. Весь городничев дом до нитки обыскали — нашли под периной одну городничиху. Городничиха же была ни при чем: не немка, из купцов, из Маслянниковых, родом.
Немец отыскался только через два дня у соборного протопопа Доната в сундуке.
Протопоп вынул городничего из сундука, накормил его ветчиной, попоил полынной настойкой у протопопицы в чулане и, не выпуская на свет Божий, молвил:
— Что будем делать, Богдан Богданыч?
Вальберх, не оттрясясь еще от страху, спросил только:
— Полыхает?
— Нет, уж угасло. Ветер переменился. Но народ в унынии и молча злобствует.
Протопоп опять натряс страху в Вальберха: он поперхнулся полынной. Протопоп повторил:
— Что будем делать? Решайте. Вы глава городу.
Вальберх вздохнул и молвил:
— Не домекаю. Жду совета.
Протопоп Донат только этого ожидания и ждал: совет давно был надуман, пока городничий сидел в сундуке, а за окнами полыхало красное море.
— А, ну когда так, то примите совет. В чем вы полагаете причину бедствия?
Вальберх ответил:
— В неповиновении.
Протопоп покачал головой:
— Это само собой. Но это не главнейшее. Главнейшее же не в неповиновении, а в незвенении.
— Изъяснитесь, — попросил городничий.
— Незвенением потребного колокола объясняется пожарище. Ежели бы на колокольне был потребный для набатного звенения колокол, то весь пожар был бы прекращен во благовремении. Посему следует нам озаботиться приобретением оного набатозвонца.
Городничий согласился наклонением головы.
— А колокол прилично отлить на общее народное иждивение.
Протопоп Донат достал из огромного кармана в подряснике кожаный кошель и, извлекши пригоршню меди и серебра, положил на стол перед городничим.
— Вот полагаю почин сему делу.
Городничий также извлек бисерный кошелек из камзола и прикрыл протопопову горсть немалою ассигнацией, а ассигнацию накрыл червонцем-крестовиком.
Увидав это, протопоп промолвил:
— Изрядное начало.
Протопоп Донат порешил: городничему еще сидеть день, но не в сундуке, а в чулане, а ему, протопопу, объявить на завтра торжественное служение в соборе и положить начало сбору на колокол, и за тем служением явить народу, впервые после пожарища, и самого городничего.
Так и было сделано. Народу собралось в собор видимо-невидимо: все нагоревались вдосталь за пожарное время. Городничий был поставлен с дьячками на клиросе, невидим для народа. Протопоп служил соборне и после Евангелия произнес слово о прещении Божием, о пожарище и о колоколе и, воскликнув по-пасхальному:
— Воскресения день и просветимся торжеством, и друг друга обымем, — и вывел городничего с клироса, протянул ему блюдо. Городничий отсыпал на блюдо горсть серебра и золота на погорелое и на колокол. Протопоп поликовался трижды с городничим, благословил и пустил его с блюдом собирать на колокол.
Так потекли народные гроши на набатный колокол. Была самая мысль о нем утешением погорелому народу.
— Теперь не погорим, — толковали погорельцы, сидя в землянках на пожарище. — Как колокол подымем набатный, он беду не скроет: где возгорится огонь — всему люду укажет.
— Не погорим, — подхватывали другие. — Кого Бог красной бедой посетит, на других беда не перейдет: колокол всякого остережет.
— Не погорим, — соглашались третьи. — Колокол в ночь, в полнОчь подымет.
Давали на колокол не скупясь, не думая, на что завтра придется хлеб купить. Пошла лепта на колокол не только по рукам, но и по сердцам и по умам народным, и обогатилась несказанно. У протопопа целый сундук с медью, серебром и золотом на колокол стоял.
Того было мало: неизвестно, кто надоумил, но порешили как один человек: колокол лить тут же, в Темьяне, на площади перед собором, а мастеров вызвать из Москвы: «так всякая копейка будет видна, так доброхотное даяние не оскудеет: увидят, как льют колокол, — прибавят прохожие серебро на звон, на красоту, а, может быть, кто-нибудь и золотом в плавь кинет».
Этот сговор людской протопоп похвалил, а второму решенью подивился, да и усомнился: сбыточно ли?
Вторым решеньем порешили всем городом — лить колокол обыдёнкой. «Беда, — рассуждали, — пришла обыдёнкой: не было ее — и вот она тут: обыдёнкой Темьян выгорел — на грех дня, стало быть, хватило; и на Божье дело ужели дня одного мало?» — «Не мало, — сами себе отвечали, — да только коли обыдёнкой колокол отлить, так нужно отменить все раздоры, всем заодно действовать, все в Божье дело вместить: и ум, и прибыток».
Слушал это протопоп Донат, молчал, не возражал церковному старосте, передававшему ему народную молвь, но головою качал осторОжко и, наконец, вымолвил:
— Вопреки ничесоже глаголю. Но сбыточно ли сие? Сомневаюсь. Впрочем, добро зело, — благословил быть по народному хотенью.
Выписали мастеров из Москвы. Всем народом вырыли на соборной площади колокололитную яму. Мастера споро слепили форму из глины. Заранее свезена была на площадь припасенная медь, олово, серебро. Когда все было припасено, возвещен был день обыденного литья.
Раным-рано, еще не ободняло, протопоп отслужил утреню, после нее освятил воду и окропил литную яму и печь. Мастера запалили огонь от запрестольной свечи. Почали плавить металл. Протопоп первым подошел к яме и бросил туда горсть серебряных и медных денег. За ним бросил городничий, за городничим — староста, за старостой — купцы, — и пошел, и пошел к яме весь темьянский люд. Никто не шел пуст. Всякий бросал в огненную плавь кто медь, кто серебро, кто золото. Купец развязывал тугую мошну и сыпал в плавь пригоршни, приговаривая:
— Прими, Господь, на медное воззванье, на серебряный голос, на золотой зов!
Нищие бросали гроши и денежки и крестились с шепотком:
— Прими, Христос, на новый звон, нищей братьи на давальца.
Целовальник сыпал вином смоченный грош, а пьяница — слезовой и пьяный завалявшийся грош. Старушка-чиновница пришла, поохала на бедность, перекрестилась и бросила в огонь медный кофейник. Глядя на нее, осмелела темьянская беднота: кто бросил медную конфорку от самовара, кто ручку дверную, а кто и пуговицу. Были и такие, что снимали с шеи медный крест и, в последний раз перекрестясь на него, бросали его в клокочущий металл. От старых людей не отставала молодежь: девушки бросали в огонь серебряные сережки из ушей, мОлодцы — заветные колечки с пальцев. Во плави серебра прибывало и золото не обегало колокольной ямы.
Павел Матвеич, соборный староста, старик высокий, с малой кудрявою белой бородою, день и ночь не отходя, стоял у колокольной ямы и взывал истово:
— Порадейте, православные, на колокол! Глас Господень — ангелам на веселье, человекам на спасенье, бесам на посрамленье!
Слушались его, радели и колокольная плавь кипела белым ключом. Из подгородных деревень шли люди, сыпали гроши и приговаривали:
— От огня, от ветров, от вьюг, от злого дыханья. На Божий зов, на тихмень, на радованье!
Из острога прислали острожане несколько грошей на колокол. Нищие Христа ради на колокол просили.
Слух о колоколе дошел и до князя Памфила Никитича Сухомесова, сидевшего сиднем в своем доме с колоннами, на выезде из города. Князь был известный вольнодумец. В переднем углу в зале у него стоял Вольтеров бюст. Фернейский философ улыбался князю, когда он, в бухарском халате, в сафьяновых туфлях на босу ногу, расхаживал по залу и одновременно измышлял новые максимы чистого безбожества и меры по пресечению вольностей крепостных в дальней своей вотчине. Новые максимы князь заносил в оливковую с золотом книгу, начинавшуюся выпиской из Лукреция: «Timor fecit deos», и запиравшуюся на замок, а новые меры сообщал тут же дворецкому для немедленного осуществления над телами Дашек и Петрушек в Долгодеревенской вотчине.
С давних пор никто из духовенства не бывал у князя с крестом и святой водою. Протопоп Донат звал его «князем вольномыслия». Однажды молодой поп Савва от Старого Егория поспорил с протопопом, что посетит князя с крещенской водою и что князь его примет и наградит. Поп Савва выиграл спор: князь его принял и наградил, да только Савва никогда не досказывал, как его принял князь и за что наградил. Князь ввел попа Савву в зал и сказал:
— Вот мои покои. Тут и служи, коль пришел служить.
Поп Савва возрадовался, но оглядел все углы: нет ни в одном иконы. Князь зло усмехнулся и спросил:
— Богов ищешь, отец? Чего искать! Коли сам пришел ко мне, так и служи тому, кто у меня в переднем углу. А не то — псари у меня очень послушны, а псы очень злы.
И окропил поп Савва Вольтеров кумир крещенской водою, и покадил усердно фернейскому отшельнику, а тот, сквозь сизый дымок кадильный, усмехнулся тонкою мраморною усмешкою.
— Ну, требу исполнил, — сказал князь попу Савве. — Иди. Если охота есть, милости прошу и в другой раз, — и дал ему немалую ассигнацию.
Ее-то и показывал протопопу поп Савва. В другой раз он не пошел с требой к князю.
Весть об обыденном колоколе, отливаемом на соборной площади, дошла и до князя. Он ударил в ладоши и велел давать одеваться. Ему захотелось взглянуть на народное суеверие. Князь подъехал в карете, но ему пришлось вылезть из нее не близко от колокольной ямы. Народ расступился, давая ему дорогу. Князь подошел к яме, рассматривая народ в золотой лорнет. Над ямою так же ровно и истово возглашал староста Павел Мироныч:
— Пожертвуйте, православные, на колокол — глас Господень!
Люди подходили, крестились и метали медь в огонь. Никто не подивился князю: все кладут колоколу на звон из своего скудства: что ж ему не положить от своего богатства?
Князь же был удивлен и их не-удивлению, и всему, что он увидел.
— Темное варварство! — подумал князь. — Ты бы осветил это острым своим умом, светильник Фернея!
Народ метал медные гроши и ждал, когда и князь, стоявший над плавильной ямой, метнет свое золото. Князь домекнул наконец: не явиться же ему скупцом пред отдающими последний грош! Он усмехнулся, глядя, как зеленые гроши исчезали в кипящей слепительной плави, подумал: «Голос черни будет слышен и в самом металле», вынул из-за борта шелкового камзола и щедро метнул в огонь пук бумажных ассигнаций.
Изумленно посмотрел на князя народ, но так же степенно и невозмутимо, так же низко, как и всем, отвесил ему поклон за его тщеславный дар степенный староста Павел Матвеич, стоя на краю ямы.
Князь уехал, а народ все метал и метал свои гроши, пока, наконец, мастера не сказали решительно:
— Будет!
Начал охлаждаться колокол. Ночь была холодная. Поднялся студеный ветер, обложил горячий колокол крепкой стылью. К позднему утру колокол остыл. Мастера разбили глиняную форму — и новый колокол явился на свет, блеща серебристым отливом.
Протопоп со всем причтом начал молебствие над колоколом. Народ стоял на площади без шапок и молился.
Громко возглашал протодьякон молитву о колоколе:
— О еже дати ему глас звенения благоприятен и всякому добру потребен, Господу помолимся.
И народ молился о том, чтоб дан был свыше обыденному колоколу благой голос, скорый на возвещение, доходчивый на услышанье, добрый остерегатель и предупредитель красной беды.
Опять возглашал протодиакон на всю площадь:
— О еже дати гласу звенения его силу многую на прогнание от града сего и святого храма сего духов злобы богопротивные, князей воздушных, на отгнание и живущих в нем вихрей злых, духа бурного и удара громного — Господу помолимся.
И народ молился коленопреклоненно, чтоб дал ему Господь в освещаемом колоколе трезвого хранителя от воздушных бед, верного путеводителя в снежных бурях, вьюгах и вихрях.
Когда колокол был окроплен святой водою, протопоп напутствовал его крестом, и тихо-тихо, твердо-твердо, по протянутому канату, колокол стал восходить с площади на колокольню.
Весь народ содействовал его восхождению. Легко и уверенно шел колокол по канату над головами многотысячной толпы, твердо и прямо восшел на колокольню и без затруднений утвердился на толстой балке.
С колокольни раздался первый удар. Звук протянулся громкий, ясный, доходчивый; голос у колокола оказался сильный и узывчивый, но, несмотря на все золото и серебро, влитые в него, несмотря на большую ассигнацию князя, скрепившую его своим прахом, было в этом голосе что-то такое жалостное, что воскликнули в народе:
— Плачет! Плачет наш Плакун! На горевые деньги лит! Горелою слезою осолен! Плачет плачем серебряным!
Поднялся в народе плач. Вспомнилось все горе горелое, вся чЕрнеть пожарная.
Колокол гудел и гудел.
Громко возгласил протопоп Донат:
— Перестаньте! «Рыданию время престА». Слышали, что читано было? Он, — протопоп указал рукою на колокол, — он всему граду Темьяну будет верный хранитель: о беде остережет, про огонь возвестит, в метель напутствует. Вот и теперь послушаемся его. Зовет во храм. Войдем и помолимся.
Протопоп вошел с причтом в храм — народ за ним: кому места хватило, вошли в храм, прочие молились на площади.
Смолк голос нового колокола. Началась обедня.
С той поры осталось за колоколом имя Плакун…

СЕРГЕЙ ДУРЫЛИН (1886 – 1954)