March 11th, 2017

из цикла ПОСЛЕ БАЛА - НАСТОЯЩИЕ СУДЬБЫ "ЛИТЕРАТУРНЫХ ГЕРОЕВ"

(я, собственно, тихо и мирно уже начал этот цикл, неназывая его. - С "мушкетеров" и их компании. Рассказал о пропаже безвести храброго дурня герцог деБофора во время вылазки против турок на Крите - видимо, был обезглавлен и потому неопознан; о тихом угасаньи никомуненужной уж старушки де Шеврез... Продолжим).
Поменявшимся на время костюмами и статусом протагонистам знаменитого исторического романа "Принц и нищий" было по 10 лет. Поскольку нищий мальчик Том Кенти вымышленная фигура и выдуман Марк Твеном, скажем о принц Эдуарде Тюдоре - достойно выдержавшем в книге опасные и тяжелые приключенья и счастливо вернувшемся в финале романа к родному престолу.
- Он в самом деле станет королем Эдуардом VI в 1547 г., в десятилетнем возрасте. Будет ревностным протестантом, как и его папа - жестоко подавит восстание возмущенных запретами на католическое служение жителей Корнуэлла и Девона. И умрет в 16 лет, проболев полгода - скорей всего, от туберкулеза, хотя ходили слухи об отравлении. (Такие слухи были обычны в эту эпоху по поводу смерти каждого короля. Эдуард заболел в январе, а весной у него наступило улучшение - это характерно для туберкулезников. Слабое здоровье, английская сырость, сквозняки и плохое отопление в замках... Увы).
На прижизненных портретах субтильный - как ухитрился вынести год на улице и в трущобах:)? - мальчик с рукой на поясном кинжале копирует позу отца, роскошного бабника и беспощадного прагматика Генриха VIII...
Его завещание в пользу леди Джейн Грей было презрено народом и знатью - и на престол взошли одна за другой королевы католички: Мария, а затем Елизавета. - Последние Тюдоры: Кровавая Мэри и Добрая Королева-Девственница Бесс.

сказка сомали

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕШИЛ НАПУГАТЬ ДРУГОГО
один человек встретил другого и думает: "Напугаю-ка я его, расскажу ему что-нибудь ужасное, страшное". Вот он ему и говорит:
- Ты слыхал?
Тот спрашивает:
- О чем?
- Мир-то, говорят, завтра перевернется.
- А как это он перевернется?
Тогда первый говорит:
- Ну как, полностью опрокинется, люди и скот - все перевернется, весь свет.
- Послушай, человек! То, что ты рассказываешь, это, конечно, ужасная вещь. Но, ты знаешь, для нашей деревни от этого может быть только польза.
- Как так?
- Понимаешь, наши верблюды натерли себе спины и не могут ничего носить; а если все перевернется, можно будет грузить на брюхо.

КОЛОКОЛА.

третий колокол — Разбойный.
В нем много серебра: далеко рассыпается серебряная россыпь. Колокол сыплет над городом не одно серебро, но и золото: немало было брошено его в колокольную плавь, — тяжкого, красного, разбойного золота.
В Темьяне есть Разбойная гора. Долго на ней был голый пустырь — щебень, чертополох, и только одна старая щелистая неплодная яблоня весною бедно затуманивалась немощным, белым облачком — как покойница, опять надевала она белое, уже ветхое подвенечное платье.
На пустыре, на отлете, над самой рекой, никто не хотел строиться. «Дом в реку стрясет, — пророчили старые люди, — как разбойников двор стрясло». Молодые смеялись над стариками, а не строились. Первым построился там Иван Прокопьевич Ходунов, и не дом построил, а фабрику — и ничего: не стрясло.
Встарь, когда еще не висел на соборной колокольне Разбойный колокол, на Разбойной горе был крепкий двор купцов Малолетновых. Малолетновы вели низовую торговлю. По реке — на стругах; по пескам — на караванах отправляли они товары в Персию и в Хиву: кумач, пестристые ткани московские, меха, зеркала и всякий мелкий товар, — а с Низу, из-за моря, из степей, привозили бирюзу, шали, ковры, мерлушки, изюм, урюк. Малолетновы богатели и никакая тля их богатства не тлила: ни вор, ни разбойник. У других купцов то баржу бурей разобьет, то низовые ребята со стругом пошалят, то хивинцы на караван нападут, то шамхал шемахинский наложит на товар пошлину разбойной рукой: тля не истлит, так моль источит. А у Малолетновых все невредимо: бурей баржей не бьет, струги по реке без шалостей проходят, хивинцы той порой, как малолетновский караван идет, творят благочестивый намаз: мирны и не алчны, шамхал шемахинский дарит шелком-сырцом и крупной, как голубой глаз, бирюзой на палочках (мелкая ювелирка нанизывалась на палочку - кольца, обручья... - germiones_muzh.): ни тли, ни моли. Малолетновых было два брата: Семен Егорыч и Аникита Егорыч. Семен в разъездах бывал, а Аникита жил в Темьяне на своем купеческом подворье и вел торговлю на месте. Семен был холост, Аникита сам-пят: жена, трое дочерей. Семен изредка наезжал в Темьян. Все знали, что возвращается Семен Егорыч Малолетнов в Темьян с казною — вложить ее на покоище в окованные медью сундуки; дорога в Темьян шла сквозь дремучие леса, по глубоким изложинам, ехал Семен Егорыч без всякого оберегу, один-одинешенек, а всегда привозил казну в целости. Одни верили, что Бог бережет Семена Егорыча, грозный (святой. - germiones_muzh.) Никола Можайский хранит его острореберным мечом от недруга и врага за то, что ревнитель к храму был Семен Егорыч. Приедет в Темьян, выпарится в бане, очистится постом и идет в собор, седобровый, высокий, со щелистой насечиной на правом виске: однажды оступился Семен Егорыч на горном кряже и пал виском о камень — да и тут Никола выручил. Взойдет Семен Егорыч в собор, к Богу истов, к людям приветлив, в себе молчалив, — и служит ему протопоп долгое благодарственное молебствие. После молебствия Семен Егорыч зазовет причт к себе во двор, и строятся во дворе великие столы: приходи, кто хочешь, всем — хлеб-соль и ласка, а нищей братии еще и алтын в придачу. Дивно ли, что Бог с Николой-нищелюбцем хранил Семена Егорыча? Многие так верили, но другие другое вестили в Темьяне про чудесный оберег Малолетнова — те, кого воротило от его куска, вестили, будто знает Семен Егорыч охранное «слово» и против вора, и против разбойника, и будто «слово» это крепко не милостыней, не алтынной подачею, а заложено на черном камне, а черный камень скрыт у Малолетнова при себе в неведомом месте: пока черный камень при купце, к нему нет приступу ни вору, ни разбойнику. А третьи по простоте решали:
— Кому счастливится, тому везде путь раздвинут широко и выметен чисто: того конь без кнута везет, у того без полозьев сани скрипят.
Долгие годы возвращался Семен Егорыч в Темьян и с казной, и с почетом. У младшего брата, Аникиты Егорыча, дочери подросли, заневестились. Лучшие женихи засылали свах — прицениться к дорогому малолетновскому товару, да дорог товар: всем отказ. Наконец, засватал старшую дочь сын богатейшего в округе мучника и лесника Белородова. Жених подходящ, и Аникита Егорыч товар ему показал — старшую дочь, сероглазую Наталью Аникитичну, но от купли-продажи уклонился до братнина приезда. В этот год долго не возвращался Семен Егорыч: и Иван Богослов, и Покров прошел, а нет его с Низу. «Видно, по зимнему пути воротится», думал Аникита Егорыч. Так и было: вернулся Семен Егорыч по первому пути, спервым снеговеем, под Введенье.
Вернулся хмур, болезнен, молчалив. Все отменил: и в бане не парился, и в собор не ходил, и столы не делал. Прямо с дороги слег в постель и никого к себе не допускал. Аникита Егорыч вносил брату пить и есть, но и с братом был молчалив Семен Егорыч. Под Николу призвал Семен Егорыч брата, велел запереть дверь и молвил с усмешкой:
— Давай, Аникита, барыши делить.
— Как вам угодно, братец Семен Егорыч, — Аникита отвечал. — Ваш привоз.
— Мой, — согласился Семен Егорыч, и усмехнулся, но тотчас оборвал усмешку и, строго поглядев на брата, повторил:
— Привоз мой. А твое что?
— Где вы, там и я, — смирненько промолвил Аникита и глаза опустил.
— Тó-то же, — грозно произнес больной. — Вместе грабили, вместе и отвечать. Давай барыши считать и прОтори. Только то беда, что все барыши, видно, тебе, Аникита, достанутся, а мне — одни прОтори.
— Зачем же братец? Мы по-Божьему поровну разделим.
— А ты умеешь по-Божьему? — опять с грозой спросил Семен Егорыч.
— Где уметь! — воскликнул Аникита.
— Молчи! — прервал больной. — О Нем и речь.
Посмотрел Семен Егорыч на брата таким взглядом, что вздрогнул Аникита Егорыч: холодонуло ему по сердцу.
— Мне умирать пришло, Аникита. Счеты свесть хочу. Вот тебе барыши. — Он указал на обитый кожей сундучок-укладку, стоявший у него в ногах. — Тут все. Бери. Все твое. Ничего не возьму. А мне — прóтори. Прóторям тоже счет нужен. Пиши.
Под прерывистый сказ Семена Егорыча — задыхался он, кашлял кровью и за сердце хватался — принялся писать Аникита Егорыч имя за именем, мужские имена и женские.
— Это убитые, — отозвался, помолчав, Семен Егорыч, — а иные, не знаю, живы ли, нет ли. Пиши в живых. Авось, на наше счастье, живы.
Опять стал он сказывать имя за именем, и опять писал Аникита.
Когда все было записано, Семен Егорыч спросил хмуро:
— Эти прОтори чем покрою?
Аникита молчал.
— Думаешь, можно покрыть?
— Помин души, — сказал робко Аникита.
— Знаю! Без тебя знаю! — оборвал его Семен Егорыч. — Помин будет. Вот на помин.
Он полез рукой под подушку и вытянул оттуда сверток с золотом.
— В собор. В монастырь. В приход. На неугасимую. Нищим. В острог, на калачи.
Он пристально посмотрел на брата.
— Только покроет ли это прОтори? Думаешь, покроет?
— Бог от усердия приемлет, — вздохнул Аникита.
— Молчи! От страха. Умереть боюсь.
— Вы еще поживете, братец.
— Молчи! Скоро умру. Мне Никола мечом грозил. И его я видел, как на струге плыл.
Аникита и спросить не посмел, кого, но Семен Егорыч сам сказал:
— Его. МохнанУл за сердце. Я думал: умру на струге. Сердце мне лапой он остановил. Песий дух я на воде слышал. Да отдышался. Умирать домой приехал.
Семен Егорыч повернулся к стенке и долго лежал молча, затем вскинул глаза на брата:
— Зови попа. Не наших. Из монастыря. Сисоя. Хочу попробовать, в прОторях отчитаться. А что скоро умру — это верно.
Долго отчитывался Семен Егорыч пред привезенным из подгородного монастыря отцом Сисоем, но, должно быть, не удался ему отчет. Отец Сисой уехал обратно в монастырь, никому ни слова не сказав про отчет Семена Егорыча, а Малолетнов не умер — только еще худее, серее, мрачней лежал на постели. Вдруг случилась с ним перемена: доселе не хотел он принять никакого врачебного пособия и твердо объявил брату, что не лечиться, а умирать приехал в Темьян; теперь же он вдруг потребовал темьянских лекарей. Двое были выписаны из Москвы, и ни один никаким леченьем не свел Семена Егорыча со страшного порога между жизнью и смертью, на котором он мучился уже несколько месяцев. Прогнали врачей. Призывали знахарей, ведуний, наговорщиц — никто не свел с порога Семена Егорыча ни травами, ни лягушиной косточкой, ни человечьим ключом (ключ - один из известных орудий-оберегов знахаря. - germiones_muzh.). Прогнали и знахарей.
Тогда-то понял Семен Егорыч, что жизнь у себя его не держит и смерти отдает, а смерть к себе не принимает и к жизни толкает. Понял он, что попы хотели столкнуть его с этого порога к смерти, — и не могли, а лекари и знахари — к жизни, и тоже не в силах были, — и стало ему страшно. Завыл он от боли, и выл днями и ночами, как волк недотравленный, скулил, как пес недобитый, и вой его на улицу рвался и страшил честной дом Малолетновых.
Соборный протопоп приходил к Аниките и внушал:
— Уйми брата. Срамно слышать. В церкви служба Божья идет, а он, как некий, ущемленный праведником, воет.
Аникита отвечал:
— Нам тяжелей всех. Страждет.
А протопоп:
— Если страждет, надо Бога молить. Надо над ним творить заклинания страшные по Петр-Могилину (Святитель Петр Могыла - киевский митрополит в XVII в. - germiones_muzh.) требнику.
Творил протопоп и заклинания, сам трясся, перечисляя смрадные имена духов нечистых, а Семен Егорыч по-прежнему выл и рыкал.
Так смутно, мерзко и срамно стало Аниките от братнего рыка, что помышлял уж он в себе: «Прекратить бы рык. От угара бывает смерть легкая и простая». Одно смущало Аникиту: а вдруг и угар не сведет Семена Егорыча с порога?
Тогда случилось самое простое дело.
Пришел во двор к Малолетновым пасечник, древний дед, прежний пестун Семена Егорыча, принес, как всегда приносил, янтарного меду к первому Спасу, на разговенье, вошел к Семену Егорычу, посмотрел на него, послушал его рык, ничего ему не сказал, а Аниките молвил нАстрого и нАпросто:
— Держит бес порожный его душу на порожном томлении.
Рассердился на деда Аникита Егорыч:
— Знаем, что держит. А чем его вызволить?
— А ты не сердись, — дед отвечал. — Дело это простое. Ему и рык и вой дан, а голос у него отнят. Нужно ему голос вернуть.
Совсем осердился Аникита Егорыч и кукиш показал деду.
— Поди-ка, верни! Попы вертали, лекари вертали, чертогоны вертали — никто не вернул.
— И не вернут, — дед отвечал. — Его голос вертали. А его вернуть нельзя. Нужно новый голос ему дать, чтоб людям в сладость был, Богу в приятную похвалу, а бесу в мерзость.
Тут от злости Аникита Егорыч даже слова вымолвить не мог. А дед учил его спокойно:
— Вели отлить колокол на Семеново иждивенье. Зазвонит колокол — люди с Господом услышат Семенов голос приятный и новый. Тут и душа его, с голосом вместе, решится. Да не скупись на колокол: сребра и злата не жалей.
Больше ничего не сказал старик и ушел на пчельник.
Аникита слушал-слушал братний рык и сказал ему со злобою:
— Колокол, говорят, надо отлить. Тогда легче тебе будет. Рыкать перестанешь. ИзмАил ты нас всех своей лАей.
Семен Егорыч махнул только рукой, но к вечеру отрезал брату:
— Отлей.
И швырнул червонцы из-под подушки.
Не поскупились на колокол: отливали в Москве и в яму побросали немало серебра, а потом, по приказу Семена Егорыча, швырнул Пантелей, доверенный приказчик, и золота три горсти в огненную плавь.
С тоской, с воем, с рыком отчаянным ждал колокола Семен Егорыч. К тому времени уж оставила его вовсе речь человеческая. Долго везли колокол на подводах, привезли в Темьян и принялись всем народом поднимать на соборную колокольню. С площади слали гонца за гонцом к Семену Егорычу:
— Привезли! — Народ собирается! — Веревки крепят! — Укрепили! — Колокол возстал! — Тянут! — Идет колокол на воздусях! — Втянули! — Крепят на колокольне! — Укрепили!
С каждым гонцом тише и тише становился ярый рык и вой Семена Егорыча, а уж дальше и не нужно было гонцов: колокол сам послал о себе весть. Семен Егорыч услышал его серебряный с золотом звон, голос благоприятный Богу и людям сладостный, — и, как услышал, поднял руку перекреститься, не донес до лба — и преставился.
А колокол гудел и гудел серебром и златом, радуя сердца людские. Так заговорил Семен Егорыч новым языком. Сам созвал он знаемых и незнаемых на свое погребение.
С тех пор не умолкал в Темьяне благоприятный голос Семена Егорыча.
Брату его, Аниките Егорычу, не привелось обрести себе такой же голос.
После смерти брата, он вдвое разбогател его «барышами», еще крупнее повел торговые дела. Никакие протори не отягчали его, как отягчали брата перед смертью.
Но разом рушилась вся его крепость. Открылось — не в Темьяне, а на Низу где-то — великое разбойное дело и, переходя из суда в суд, росло — и доросло до Темьяна. Как ни крепок был Аникита Егорыч, как ни щедро пытался он покрыть золотыми барышами свои и братние понизовые прОтори, как ни покрывали судейские доброхоты целыми кипами крючкотворной бумаги эти малолетновские прОтори, — все было напрасно. Вскрылась двубратняя малолетновская удача: не Никола их покрывал и не черный камень им ворожил — покрывало их от воров и грабежей то, что сами они были воры и грабители, потайно разбойничавшие над разбойниками. Пришлось Аниките Егорычу идти на соборную площадь, на казнь — быть биту плетьми, клеймену и снаряжену в вечные рудники в Сибирь. Плакал на плахе Аникита Егорыч и клялся пред народом:
— Разбойник я и грабитель! Прости, народ православный!
Но хмуро молчал народ на площади.
В тот час ударили к обедне в соборе и заговорил колоколом Семен Егорыч. Горько ухмыльнулся про себя Аникита Егорыч:
— Ловок ты, брат Семен! Ишь, разливаешься серебряным голосом, и люб народу твой голос по-прежнему. А я слезно каюсь да всем ненавистен мой голос. Разбойничали же мы вместе (- нет. Не вместе. Семен воровал - он и ответ держал. А ты барыжил только, да ответить не смог... - germiones_muzh.), и ты был нАбольший. Ты навек будешь с голосом: в храм Божий будешь людей звать, а я сгину без голоса на каторге.
И горько заплакал Аникита.
С тех пор стали серебряный Семен-Егорычев колокол звать Разбойным…

СЕРГЕЙ ДУРЫЛИН (1886 – 1954)