February 13th, 2017

на честном слове и на одном крыле (наш авиамеханик, 1955)

на тактических учениях по перехвату учебной воздушной цели ночью 27 мая 1955 года МиГ-17 вырулил на взлетно-посадочную - и оторвался от земли... Машина повела себя необычно, капитан Демыкин заметил на крыле темный предмет. С земли предложили сбросить его маневром - но Демыкину он показался похожим на человека, и командир повел истребитель на посадку. Полтора круга над аэродромом, и механик наземной службы Петр Горбанев, которого перегнуло через переднюю плоскость крыла потоком воздуха, вернулся на землю... Сознания он не терял, всего два перелома ребер. - Служил дальше; говорят, живет в Моршанске до сих пор.
- Везуха была! А командир просто красавчик. - Дважды человек. Объявляю благодарность ему.

как это, скорее всего, было. Третий бой мессира д'Артаньяна

... (сразу после победы над гвардейцами кардинала на Пре-о-Клер, где д'Артаньян и познакомился с тремя мушкетерами. - germiones_muzh.) месье де Тревиль приказал заложить лошадей в свою карету и отправился навестить (раненого. - germiones_muzh.) Бернажу, кого он знал лично. Он хотел услышать от него, каким образом протекала наша битва; он вовсе не подвергал сомнению слова трех братьев (- побратимов: Атос-Портос-Арамиса. - germiones_muzh.), но просто желал уверить Короля, что получил все подробности из места, не способного вызвать подозрения, то есть, из уст тех самых людей, с кем мы имели дело. Он нас пригласил, однако, отобедать с ним, а пока он не вернется после визита, мы пошли в сторону Игры в Мяч, располагавшейся совсем рядом с Конюшнями Люксембурга. Мы лишь обменивались мячами,— занятие, в котором я не был особенно ловок или, лучше сказать, ничего совершенно в нем не понимал, поскольку никогда не играл, кроме этого самого раза; потому, боясь получить удар в лицо, возможно, помешавший бы мне оказаться на свидании, назначенном мне Королем, я оставил ракетку и поместился на галерее, совсем рядом с оградительной веревкой.
/Одна дуэль нагоняет другую./ Там было четверо или пятеро дворян, я с ними был незнаком, и между ними находился один Гвардеец Месье Кардинала, кого Атос, Портос и Арамис знали не больше, чем я. Он же прекрасно знал, что они Мушкетеры, и поскольку имелась определенная антипатия между двумя Ротами, и покровительство Его Преосвященства его Гвардейцам обращало их в наглецов, едва оказавшись под галереей, я услышал, как тот говорил своим компаньонам — не следует удивляться моему испугу, должно быть, я подручный Мушкетера. (- попадание мяча в голову, между прочим, было в то времяпричиной смерти нескольких принцев и даже одного английского короля. - germiones_muzh.)
Он не особенно заботился, услышу ли я его слова, а поскольку произносил он их достаточно громко, чтобы я их все-таки услышал, я подал ему знак, что мне надо замолвить ему словечко, причем его друзьям совсем не обязательно этого видеть. Я вышел из галереи; Атос и Арамис, увидев, как я прохожу, поскольку они были около входа, спросили меня, куда я иду; я им ответил — иду туда, куда они не могли бы сходить вместо меня. Они сочли, что я выхожу по какой-нибудь нужде, и продолжали перекидываться мячами. Гвардеец, решивший дешево разделаться со мной, потому что видел, как я молод, последовал за мной моментом позже, как ни в чем не бывало. Его товарищи, не видевшие поданного мной ему знака, спросили, куда он идет; он им ответил, из страха, как бы они не усомнились в чем-нибудь,— он идет во дворец де ла Тремуя, примыкавший к игорному дому, и сейчас вернется. Его кузен был Оруженосцем Месье Герцога де ла Тремуя, и он уже заходил его навестить вместе с ними, они легко поверили, что, не застав его, он пошел осведомиться, не вернулся ли тот.
Я ждал моего человека у двери, твердо решив заставить его раскаяться в наглых словах. Итак, как только он ко мне присоединился, я ему сказал, выхватывая шпагу из ножен, что ему здорово повезло иметь дело всего лишь с подручным Мушкетера, потому что, если бы речь шла о мэтре, то я не считал бы его способным ему сопротивляться. Я не знаю, что уж он мне там ответил, да и не придавал никакого значения ничему, кроме как отомстить за его наглость до тех пор, как появится некто, чтобы нас разнять. Я недурно преуспел, нанес ему два удара шпагой, один в руку и другой по корпусу, прежде чем явилась особа, оказавшая нам такую добрую услугу. Наконец, за короткое время, пока нас не беспокоили, я, без сомнения, ни с чем не считался, когда поднялся шум в самом доме Игры в Мяч, и все заволновались происходящим перед дверью. Тотчас набежали его друзья, и Атос, Портос и Арамис сделали то же самое, опасаясь, как бы со мной чего не случилось, поскольку они не видели меня возвращающимся. Первыми прибыли друзья Гвардейца, и это стало для него большой подмогой — я держал его на коротком поводке и как раз собирался нанести еще один удар в бедро; он не думал больше ни о чем, только бы добраться до Дворца де ла Тремуя и там спастись. Его друзья, увидев его в таком состоянии, взяли шпаги в руки, чтобы помешать мне докончить его убивать; может быть, они не остановились бы на этом и перешли бы от обороны к наступлению, не явись тут Атос, Портос и Арамис. Зная раненого, как родственника их Оруженосца, весь Дворец де ла Тремуя одновременно восстал против нас.
/Стычка при Игре в Мяч./ Мы, без сомнения, были бы подавлены, если бы Арамис не начал кричать: «К нам, Мушкетеры!» Люди довольно охотно сбегаются на подмогу, когда слышат это имя — схватки Мушкетеров с Гвардейцами Кардинала,— кто был ненавидим народом, как ненавидят почти всех Министров, хотя никто не знает толком, почему их ненавидят,— сделали так, что почти все дворяне и все солдаты Гвардий (- полков королевского Дома. - germiones_muzh.) охотно принимали партию за них, когда они оказывались в подобном положении. Наконец, один человек, видимо, обладавший большей сообразительностью, чем другие, и как раз проходивший мимо, подумал, что окажет нам наилучшую услугу, если побежит к Месье де Тревилю и поднимет тревогу, чем если он просто вытащит шпагу и станет нас защищать. К счастью, человек двадцать Мушкетеров находились на его дворе, ожидая, когда он вернется из города; они немедленно прибежали и загнали людей де ла Тремуя обратно в его дворец; друзья того, с кем я имел дело, были слишком счастливы отступить туда, даже не оглядываясь назад. Что до раненого, то он уже туда вошел и был не в очень хорошем состоянии, потому что полученный им удар по корпусу был крайне опасен. Вот что он навлек на себя своей неосторожностью.
Наглость, проявленная прислугой Дворца де ла Тремуя, породила у нескольких Мушкетеров, явившихся нам на помощь, идею разложить огонь у дверей этого дворца, чтобы научить их не мешаться в следующий раз в чужие дела. (- а во дворце де Ла Тремуйя могли кстати и мушкеты найтись. Славная началась бы заварушка! Те воротА поджигают, эти в них из окон палят... Красота! - germiones_muzh.) Но Атос, Портос и Арамис и некоторые другие наиболее мудрые разъяснили им, что все произошедшее было к славе Роты, и не следует таким недостойным поступком, как этот, подавать Королю повод их укорять; все согласились с этим мудрым советом.
Действительно, все располагало нас к тому, чтобы быть довольными — кроме Гвардейца Кардинала, кого я привел в то состояние, о каком сказал, еще двое из его друзей были ранены — Атос и Арамис, каждый, нанесли им по доброму удару шпагой, и тем, всем троим, придется не меньше месяца проваляться в постели, предполагая, во всяком случае, что Гвардеец не умрет от своих ран.
Мы возвратились после всего этого к Месье де Тревилю, он еще не вернулся. Мы ожидали его в зале, каждый подходил сделать мне комплимент насчет того, что я сделал. Такие начала были слишком прекрасны, чтобы не привести меня в совершенный восторг. Я уже пророчил себе даже великую судьбу, но в самом скором времени мне поубавили спеси.
/Расследование и контррасследование./ Месье де Тревиль вскоре прибыл — Атос, Портос и Арамис просили его соблаговолить уделить им маленькую личную аудиенцию. Такие таинственные слова, выражения их лиц подсказали ему, что они были более смущены, чем обычно. Он пропустил их в свой Кабинет, где они попросили его разрешения мне войти вместе с ними, поскольку то, о чем они будут говорить, касалось меня более, чем кого бы то ни было; едва они получили позволение, как я последовал за ними. Они рассказали ему обо всем произошедшем, и как я поддержал честь Роты, какую Гвардеец Кардинала осмелился нагло атаковать без всякого данного ему повода. Месье де Тревиль был обрадован, что я его так славно покарал, а узнав о еще двоих, пожелавших его защищать и отделавшихся ранами, он послал просить Месье Герцога де ла Тремуя не давать убежища людям, выказавшим себя столь недостойными в поступках. Он даже потребовал его правосудия за вылазку его людей, предпринятую против нас. Месье де ла Тремуй, предупрежденный его оруженосцем, прислал сказать в свою очередь, что жаловаться надлежит ему, а не Мушкетерам — убив перед его дверью Гвардейца Месье Кардинала, родственника одного из его главных слуг, они хотели поджечь дверь; они еще и ранили двух других особ, пожелавших их разнять — таким образом, если он не накажет главарей этого беспорядка, больше никто не будет в безопасности в собственном доме...

ПОЛ МАЛДУН (1951 - . ирландец)

СОСТАВ

Я пытался, моя дорогая, понять, почему
тот состав грузовой, что баюкает столько вагонов,
унося их с собою, тяжелых и сонных, во тьму,
будит нас что ни ночь, с отдаленных гремя перегонов.

И хотя этот звук приглушен расстояньем и сном
и хотя не впервой загонять в глубину подсознанья
все ненужное, — этот далекий рассеянный гром —
сквозь дремоту, сквозь тьму — продолжает беседовать с нами.

Словно хочет, платформы-цистерны свои волоча,
бесконечно, как время, по рельсовым стыкам стуча,
как стучат, может быть, в отдаленном лесу дровосеки,

доказать всем, намеренным долго любить на земле,
всем, в объятиях теплых друг друга держащим во тьме:
это он, а не мы, дорогая, — навеки, навеки.

сказка народа хауса

ОТРЕЗАННАЯ ГОЛОВА
однажды путник шел своей дорогой через лес, как вдруг наткнулся на отрезанную голову, которая стояла на пеньке рядом с тропинкой. Он уже собирался пройти мимо, когда голова сказала:
- Что бы ты ни сделал, держи язык за зубами.
Путник остановился в удивлении, и голова повторила:
- Я сказала, учись держать язык за зубами.
Путник в ужасе убежал, а когда достиг на своем пути города, то направился во дворец и попросил допустить его к сарки (- династия царей города-государства Коно, правили с 998 по 1807. Это теперь в Нигерии. - germiones_muzh.).
- Зачем тебе видеть сарки? - спросил его стражник у ворот.
- Я хочу сказать ему что-то очень важное, - ответил путник.
Через некоторое время путника впустили в приемный зал, где на троне сидел сарки в окружении своих придворных.
- Да пошлет тебе Аллах долгую жизнь, - сказал путник, склоняясь в приветствии.
- Аминь! - ответил сарки. - Я слышал, что ты хочешь рассказать мне важные новости. Они, конечно, правдивые, а не ложные, а то смотри, тебя могут казнить за них.
- Ох, это - истинная правда, - сказал путник и приступил к рассказу об отрезанной голове, которую он видел на дороге и которая открыла рот и обратилась к нему.
- Есть у тебя свидетели? - спросил сарки.
- Пусть Аллах пошлет тебе долгую жизнь! - воскликнул путник, - Я был один, и у меня нет свидетелей, но я оставил голову лежащей на пне около дороги, и, возможно, она снова заговорит.
- Хорошо, - сказал сарки, - давай проверим, правдив ли твой рассказ. Если он подтвердится, мы вознаградим тебя, а если он окажется ложью, ты заплатишь за обман собственной головой.
Сказав это, сарки приказал палачу и нескольким своим оруженосцам отправиться с путником и найти голову. у
- Если голова говорит, - сказал сарки, - принесите ее сюда, и я вознагражу этого человека. Но если она не говорит, казните его на месте.
И вот оруженосцы сарки повели путника под охраной назад той же дорогой, по которой он шел. Когда они достигли пня, то увидели, что отрезанная голова все еще здесь. Они собрались вокруг нее и ждали, чтобы она заговорила, но голова молчала.
- Но ведь перед этим она говорила каким-то образом со мной! - воскликнул путник.
- Это может быть, - сказал палач, - но ты слышал, какой нам отдан приказ.
Они еще подождали, но голова не издала ни звука.
- Ради Аллаха, скажи что-нибудь! - вскричал путник.
Молчание.
- Подойди сюда, - приказал палач, - мы зря тратим наше время.
- Дайте мне еще хоть небольшой срок, - попросил путник. - Может быть, голова заговорит. Она ведь говорила раньше, клянусь!
Они подождали еще, но тщетно.
- Ну, теперь довольно, - сказал палач. - Давайте кончать.
И вот путнику связали руки за спиной и поставили его на колени. Палач поднял меч и одним ударом отсек ему голову. И когда голова путника покатилась по земле, голова на пне сказала в последний раз:
- Все они таковы. Я ведь говорила ему раньше: "Держи язык за зубами!"

РЫЖИК (Российская империя, рубеж XIX - XX вв.). XVIII серия

СПИРЬКА ВЬЮН
дедушка Архип, как только вышел из монастырского двора, заговорил с Рыжиком совсем в ином тоне. Он понял, что мальчику некуда идти, что за него никто не заступится, и он решил действовать более откровенно.
— Ну-с, мальчонка, — проговорил дед, когда, миновав ярмарочную площадь, они вошли в какую-то длинную безлюдную улицу, — до сей поры ты меня вел, а теперь я тебя поведу, потому я не слепой… Понял ты, касатик?
Старик беззвучно засмеялся, взял мальчика за руку и зашагал вперед.
Рыжик молча следовал за ним. Он покорился своей участи, так как другого исхода у него не было. Откровенность деда его нисколько не смутила: он еще во время трапезы догадался, что дед притворяется слепым. Он только не понимал, для какой цели старик это делает.
— Вот придем на постоялый, переночуем, — заговорил снова дед, — а завтра и за дело возьмемся… Тебя маленько поучим, и, гляди, впрок пойдешь. Даром, брат, никто кормить не станет. Теперя люди по-иначему живут: каждый в свой рот кусок кладет… А без обмана куска-то и не положишь… Человека допрежь всего разжалобить надо. Без жалости, хоть пропадай, никто не поможет. А где жалость взять?.. Хорошо, ежели тебе посчастливилось руку либо ногу потерять аль слепым родиться. А ежели ты здоров да без изъянов, тогда как быть? Ведь благодетель не поверит, потому на тебя жалости нет… Вот, стало быть, приходится жалость показывать. Ну, там слепым прикинуться аль безруким… Понял, касатик?
Рыжик молчал, не зная, что сказать. Речь старика не совсем была для него ясна; да ему и вникать-то не хотелось в то, о чем говорил дед. Его в ту минуту больше всего интересовал Спирька, с которым сидел он недавно за одной миской. Черномазый мальчуган, похожий на цыганенка, очень понравился Саньке.
— Прощай, красноперый! — бросил Рыжику Спирька, когда они выходили из монастыря. — Будешь на постоялке — свидимся. Иду по ярмарке стрелять.
Санька был рад, когда узнал от дедушки, что они идут на постоялый: он надеялся там встретиться со Спирькой.
Старик, видя, что мальчик покорно следует за ним, выпустил его руку и переложил мешок с одного плеча на другое. Жара стояла невыносимая. С деда пот градом катился, и он, по-видимому, сильно устал. Даже Рыжику, на котором, помимо рубашки и коротеньких штанишек, ничего не было, и то было жарко. Его загорелое, покрытое веснушками курносое лицо было мокро от пота, а горячая пыль, точно неостывшая зола, жгла ему босые ноги, что заставляло Рыжика часто и смешно подпрыгивать.
Постоялый двор не понравился Саньке. Во-первых, там был кабак, из которого выходили пьяные и буйные оборванцы, а во-вторых, нигде нельзя было найти прохладного местечка. Низенький заборчик, которым был огорожен постоялый двор, не давал тени, а в большой ночлежной комнате, куда они было с дедом заглянули, стояла такая духота и столько там было мух, что они решили до солнечного заката уж лучше посидеть на дворе. Дедушка усадил Рыжика возле входа в ночлежку, оставил на его присмотр мешок и отправился в питейный дом, находившийся тут же, у ворот постоялого двора. Только что Санька уселся, как явился Спирька.
— А, красноперый, мое вам огорчение! Как поживаете? Как глазами моргаете? — еще издали приветствовал Рыжика Спирька.
Санька улыбнулся и весело взглянул на мальчика. Спирька был одет почти так же, как и Рыжик. Иными словами говоря, весь его костюм состоял из серой рубашонки и таких же штанишек. Ноги были босы, и на голове, несмотря на летний зной, лихо была закинута набекрень потертая круглая шапка из поддельного барашка. У Спирьки вид был задорный, воинственный и веселый. По всему было видно, что мальчуган привык жить в нищенской обстановке и прекрасно чувствовал себя везде и всюду.
— Куришь? — коротко спросил он, усаживаясь рядом с Санькой.
— Нет, — ответил Рыжик и мысленно очень пожалел, что не курит.
— Ты глуп… А вот я курю. Где-то у меня антрацита немного осталось…
Спирька запустил руку в карман штанишек и вытащил оттуда несколько крошек махорки. Потом он из другого кармана достал клочок газетной бумаги, ловко и привычно скрутил папироску и обратился к проходившему мимо бородатому оборванцу:
— Эй, Тимоша, друг, нет ли спички?
Оборванец остановился, пошарил у себя в карманах, нашел коробку спичек, подошел к Спирьке и подал ему зажженную спичку.
Спирька закурил, пустил из носа две синеватые струйки дыма, плюнул наискось и важно, подражая взрослым, проговорил:
— Спасибо, Тима!
Бородач спрятал спички и молча прошел мимо.
За всей этой сценой Рыжик наблюдал с напряженным вниманием. Спирька положительно рос в его глазах. «Он не только курит, но старшие ему для этого даже спички дают! Вот молодец!» — мысленно похвалил Санька маленького курильщика, и в его душе росло уважение к Спирьке.
Тот, видя, что производит на новичка впечатление, еще пуще заважничал.
— Как тебя звать? — тоном судебного следователя спросил Спирька, выпуская дым из носа.
— Санька, — послышался тихий ответ.
— Как?.. Не бойся, говори громче!
— Санька.
— А прозвище какое у тебя?
Рыжик молчал.
— Ну что же ты молчишь?
— Рыжик меня еще зовут.
— А меня зовут Спирька Вьюн. Водку пьешь?
Последний вопрос даже немного испугал Саньку: до того он был неожидан.
— Не пьешь?
— Нет.
— Дурак! А я пью. На пасхе я страсть как натрескался… Эх, вот беда, денег нет, а то я бы сегодня за милую душу дернул бы, потому огорчен я… Ванька Ткач обидел… Ну, да ладно, еще попляшет он у меня! Тебя дед где украл?
— Он меня не украл.
— А как же ты к нему попал?
— Я из Киева приехал… Один под скамейкой лежал… А ночью меня выпустили…
— Постой, — перебил Рыжика Спирька, — это, стало быть, ты зайцем из Киева прикатил сюда?
— Да.
— Молодец! — от души похвалил Спирька и уже с большим уважением стал смотреть на Саньку. — Да ты не баба, как погляжу на тебя!.. Ну, рассказывай дальше. А в Киев как ты попал?
— С фокусником. Полфунтом звать его. Он, брат, алголик! — добавил Рыжик, вспомнив почему-то это слово, которое употребил однажды Полфунта, когда говорил о себе как о пьянице.
— Как ты сказал? Кто он такой? — крайне заинтересованный, переспросил Спирька.
— Алголик.
— А что такое алголик?
— Это, значит, волшебник. Он умеет огонь кушать и платки из уха вынимать.
— Ты врешь?! — широко раскрыв глаза, пробормотал Спирька.
— Собственными глазами видел.
— Где же он теперь? Куда он девался? Какой он? — засыпал Спирька вопросами Рыжика.
Тому пришлось подробно рассказать всю свою историю. Когда Рыжик кончил, Спирька хлопнул его по плечу, уставил на него свои черные умные глаза и промолвил:
— Будем товарищами! Хорошо?
— Хорошо, — согласился Санька.
Время между тем шло, а деда не было. Тень от ночлежного дома, у которого сидели мальчики, постепенно удлинялась, и становилось прохладнее.
— А дед твой где? — спросил Спирька.
— Вон туда зашел, — указал Рыжик на питейный дом.
— Это он тебя пропивает.
— Как это — меня? — встревожился Санька.
— Да так, обнаковенным манером: как меня пропивают, как других…
— А ты чей?
— Я у Ткача живу… Только я уйду от него… Ну его!.. Не хочу у него родимчиком быть…
Рыжик слушал нового приятеля с разинутым ртом. Лицо его выражало удивление, любопытство, испуг.
— Ты что глазами заворочал? — проговорил Спирька, заметив крайнее удивление на лице Рыжика. — Ты, может, думаешь, я вру? Нет, брат, все правда. Они как поймают аль украдут мальчика либо девочку, так сейчас же ими торговать начинают. Меня раз десять продавали…
— Да ну?! — вырвалось восклицание у Рыжика.
— Верно говорю. Меня украли маленьким, а я все помню. У нас деревня была большая… И лес был, и речка, и гора, высокая-высокая!.. Мы с Таней на самый верх забирались, а потом скатывались.
— А кто такая была Таня? — спросил Рыжик, и в то же мгновение вспомнил Дуню.
— Старшая сестра моя, — ответил Спирька и продолжал: — Вот, помню я, — летом это было, — сидел я на дороге, насупротив нашей избы, и баловался. А Таня побежала к мамке на покос. Вдруг это по деревне проходит баба да прямо ко мне. Я еще глуп был: мне бы удрать, а я на нее глаза вылупил, будто на родную, и ни с места. А баба видит, что на деревне никого нет, и подходит. «Что, голубчик, сахару хочешь?» — спрашивает. «Хочу». Она сейчас мне большой кусок и подает. А я маленький страсть как сахар любил! А ты?
Рыжик, чтобы не прервать нити рассказа, только утвердительно кивнул головой.
— Ну ладно, — продолжал Спирька. — Подала это она мне сахар и говорит: «Пойдем со мной, голубчик, я тебя к маме сведу». А я, не будь умный, встал на ножки и пошел. Вышли мы из деревни и давай по проселкам шататься. Стало мне тут скушно, и заплакал я. А она: «Погоди, грит, не плачь, голубь: лесок пройдем, и маму увидишь». И долго-долго ходили мы, а вечером в город попали. И вот с той поры у нищих я живу. А вот недавно — может, год, а может, и три прошло — не знаю, — попал я, братец, в такое место, что и сказать страшно! — добавил Спирька и таинственно понизил голос.
— В какое? — шепотом спросил Рыжик.
— А в такое, где калек делают, — тихо ответил Спирька.
— Что ты?!
Рыжика от любопытства и страха даже залихорадило, и он ближе пододвинулся к рассказчику.
— Верно говорю тебе. Слушай, — зашептал Спирька, прижавшись к Рыжику. — Там, братец ты мой, глаза выкалывают, руки, ноги выламывают, голодом морят…
Рыжик, трепеща всем телом, еще плотнее прижался к Спирьке.
— Правда? — поднял он большие карие глаза на товарища.
— Говорю тебе, правда… Слушай дальше. Хотели и со мной такую штуку сделать, да полиция помешала. Пришла полиция паспорта проверять, ну они и струсили…
— А кому они что сделали?
— Одной девочке глаза выкололи — она теперь померла, а одному мальчику ногу сломали.
— Мне страшно!.. — с трудом выговорил Санька и умоляюще взглянул на Спирьку.
— Чего страшно?
— А ежели и у меня глаза они выколют?
— Не бойсь, теперь этому не бывать, потому мы люди большие. Да и место тут не такое… Калек делают под Киевом да еще и под Москвой… Эк, чего бояться вздумал! — закончил Спирька громким голосом и весело метнул глазами.
Голос и взгляд Спирьки сразу ободрили Рыжика и прогнали страх. Подражая Спирьке, он так тряхнул рыжими кудрями, что шапчонка набок съехала, и сказал:
— А захотят что сделать, мы убежим! Ведь правда?
— Конечно. Чего их бояться!..
Мальчики успокоились и на время притихли.
Близился вечер. Солнце совсем скрылось за домом, и небо из голубого становилось темно-синим.
— Пойдем в ночлежку, — сказал после некоторого молчания Спирька, — займем места хорошие. А то народу как навалит — под нарой спать придется.
— А дедушка? — спросил Рыжик.
— Что — дедушка?
— А ежели он придет, а меня не будет?
— Чудак человек! Ведь ночлежка — вот она. Ляжем мы у окна, он нас и увидит. И мешок захвати. В мешке небось съедобного много, мы и закусим. Не трусь, ничего не будет! — добавил Спирька, подметив в лице Рыжика нерешительность.
Через минуту дети были в общей спальне, или в «ночлежке», как ее называли обитатели постоялого двора. Ночлежка представляла собою обширнейших размеров комнату с низким черным и потрескавшимся потолком, с шестью окнами во двор и земляным полом. Вдоль стен в виде буквы «П» тянулись широкие нары. Окна были открыты, и легкий предвечерний ветер освежал воздух.
— Вот сюда иди! — скомандовал Спирька и первый прыгнул на нару.
Рыжик немедленно последовал за ним. Спирька выбрал место в углу, под самым окном.
— Садись сюда, здесь хорошо: клопов мало, да из оконца ночью продувает… А ну-ка, покажь, что в мешке имеется…
Санька молча подвинул мешок к Спирьке. Тот преспокойно развязал его, достал булку, пару огурцов и принялся с аппетитом есть, угощая в то же время и Рыжика.
— Ты сильный? — набив рот хлебом, спросил Спирька.
— Сильный, — чуть не подавившись огурцом, ответил Рыжик.
— Ладно! Потом поборемся. Знаешь, мне давно хотелось иметь товарища. Я одно дело задумал… Вот я тебе когда-нибудь расскажу, и мы оба это дело обтяпаем. Хорошо?
— А какое это дело?
— Сурьезное. Потом скажу… Теперь молчи!.. Вот уже и стрелкИ собираются. Противные, терпеть их не могу (- однако и сам "стреляешь"! – germiones_muzh.).
Санька выглянул в окно. По двору гурьбой подвигались к ночлежке оборванцы обоего пола…

АЛЕКСЕЙ СВИРСКИЙ ((1865—1942)