February 9th, 2017

ТЕД ХЬЮЗ

озарение

Лондон. Лиловые мягкие сумерки
Апрельского вечера.
Через Чок-фарм-бридж
Я спешу к метро: молодой отец,
Голова кружится от бессонных ночей
И новых ощущений.
И вот мне навстречу идет этот парень.
Я скользнул по нему взглядом (что это у него?
Да нет, показалось) и пошел было дальше,
А потом вдруг понял — и догнал его.

Это был крохотный звереныш, который сидел
У парня за пазухой. Так у нас в детстве шахтеры
Носили под курткой охотничьих собачонок.
Но главное — глаза, которые пытались
Перехватить мой взгляд. Как же мне это было знакомо!
Огромные уши, острая мордочка — звереныш
Выглядывал из-под куртки, и вид у него
Был испуганный и враждебный.
         “Да это же лисенок!” —
Услышал я собственный удивленный голос.
Парень остановился. “Откуда он у вас?
Что вы собираетесь с ним делать?”
          Подумать только, лисенок
Посередине Чок-фарм-бридж!

“Могу продать. Всего один фунт”. “Постойте,
Где вы его нашли? Куда несете?”
“На продажу. Кто-нибудь да купит — за фунт-то!”
И ухмылка.
                Я же подумал: что ты на это скажешь?
И как мы уживемся с лисенком в нашей каморке?
Да еще с грудным ребенком?
И что мы будем делать с его дикими повадками?
С его безудержной энергией?
А когда он, повзрослев, услышит зов предков,
Куда мы денем сильного и ловкого зверя,
Своенравного, с вытянутой мордой?
Которому надо пробегать двадцать миль за ночь?
А его нюх, от которого ничего не ускользает?
И как нам быть с его фантастическим чутьем, как
Обмануть его?

А лисенок
Все смотрел через мое плечо на прохожих:
На одного, на другого. Опять на меня.
Удачи — вот чего ему сейчас не хватало.
Он уже вырос из сосунков,
Но глаза его были еще совсем щенячьими:
Крошечные, круглые и сиротские,
Как будто заплаканные. Он остался
Без материнского молока, без игрушек из шерсти и перьев,
Без уютных потемок лесной норы
И без громкого шепота созвездий,
Когда его Мать возвращалась с ночной охоты.
Мои мысли, как большие добродушные псы,
Кружили вокруг лисенка, обнюхивая его.
                  И все же
Я не решился, я ушел. Но, потеряв лисенка, как будто
Разминулся со своей судьбой. Я оттолкнул его — в будущее,
Которое ожидало его в Лондоне. Торопливо
Я нырнул в подземку... Что, если бы я заплатил,
Что, если бы я отдал этот несчастный фунт и вернулся к тебе
С лисенком на руках, и мы стали бы жить все вместе,—

Выдержал бы наш брак такое испытание?
Справился бы я? А ты?
Но я упустил этот шанс.
И теперь наш брак был обречен.

столовую ложку Испании

- я принимаю каждое утро. И вам прописал бы без всяких колебаний:)
Это хорошее, крепкое средство против "цифры" в душе. Ибо требует имени, живого слова и собственной крови.
Культура Испании безкомпромиссна. - При всей своей кастильской вежливости и андалусской мечтательности. Умение уважать она ставит на первое место: "учтивость, отвага, великодушие и ум" - вот список достоинств кабальеро. - Впереди личной храбрости (которой так нехватает хипстеру и которой он пытается призанять инъекцией у дикого зверя и у маньяка). Для того - вся эта иберийская выспренность речи и избыточные условные обороты (реальные, предположительные, нереальные), эти кружева и перья, поклоны - и уступки. Для сбережения человеческого достоинства. До последнего шага. А когда он остается - вперед или назад? - вы делаете выбор.
И всегда его осознаёте.
Даже если застыли на месте, дрожащим желе - тембландо комо хэлатина! Ваша нулидадность станет вам очевидна.
- Ибо истина, как сказал Тирсо де Молина, для меня высший закон.
(Испания - страна закрытых людей в открытых пространствах. Всегда видно, куда они идут).

если мастер гунфу - Чан приходил к мастеру гунфу - Ли

- то чашкой чая дело не ограничивалось. Между ними почти неизбежно происходил поединок, который ничем хорошим для одного из них не завершался (потому что калечить они умели, а сдаваться не собирались).
В старом Китае мастер боевых искусств, для того, чтобы обеспечивать свою семью, школу, да и просто самого себя - должен был быть лучшим в окрУге. И непререкаемым авторитетом, к которому обиженный обращается за надежной защитой, купец - за квалифицированной охраной, а молодежь - за наукой эффективной самообороны. Второго авторитета в зоне его влияния не должно было появляться...
Чьё гунфу лучше - выясняли, как правило, при большом стечении народа, на специальной площадке для поединков, которая представляла собой высокий помост, по краю обставленный тяжеленными каменными скамьями. (Холодное) оружие могло быть использовано любое - по желанию каждого. "Болеть" за своего приходили ученики, поклонники, родственники, клиенты... На поединок давали разрешение местные власти, которые тоже непрочь были получить удовольствие от зрелища. - Ну, и "чужак"-претендент приходил со своей "группой поддержки".
Смерть одного из бойцов была обычным делом. А отказаться от поединка - значило "потерять лицо" и уступить доходное место сопернику...
Исключением из этого правила были случаи, когда встречались мастера одной школы, обучавшиеся у одного наставника. (Но и тогда - как впрочем, в любом случае между китайцами - один из них должен был признать другого старшим: равенство в Поднебесной это нонсенс). Поэтому самыми умными были те мастера, которые учились многим стилям у многих наставников.
- У них было больше шансов избежать лишних конфликтов.

РЫЖИК (Российская империя, рубеж XIX - XX вв.). XVI серия

ДЕДУШКА
Рыжик еще спал, когда гроза прошла и стало светать. На небе шла торопливая, лихорадочная работа. Ветер молча разрывал огромные тучи. Рыхлые серые клочья облаков, будто в панике, метались по необъятному куполу. Все светлее и светлее становилось небо. Голубые просветы постепенно расширялись, и к восходу солнца небо сделалось совершенно бирюзовым. На станции появились люди. Откуда-то пришел сторож, неуклюжий, здоровый и сутуловатый украинец. На нем были тяжелые сапоги, пропитанные дегтем. В руках он держал длинную метлу. Проходя мимо спавших старика и Рыжика, сторож остановился, бросил взгляд на Саньку, а затем, громко и сладко зевнув, отправился мести платформу. Потом явился какой-то высокий, худой человек в белом кителе и в форменной фуражке. Человек этот прошел в телеграфную комнату. Через минуту из телеграфной комнаты раздался звонок. Сторож, услыхав на платформе сигнал, бросил метлу, подошел к зданию вокзала и несколько раз дернул веревку колокола, висевшего над дверьми. Резкий, неровный звон разбудил старика. Он медленно поднялся, сел и стал потягиваться. Потом он, как вор, обшарил глазами комнату и остановился на Рыжике. Небольшие темные глаза его, притаившиеся под седыми нависшими бровями, как-то загадочно смотрели на мальчика. Санька, свернувшись калачиком, спал лицом к стене. Старик не спускал глаз с Рыжика до тех пор, пока из телеграфной не вышел дежурный — тот самый молодой человек, который ночью спал, сидя за аппаратом. Телеграфист вышел на платформу и стал прогуливаться взад и вперед. Несмотря на теплую погоду, молодой человек ежился, прятал руки в рукава и часто позевывал.
Старик зорко следил через окно за тем, что происходило на платформе, и в то же время не упускал из виду и Рыжика. Широкоплечий, здоровый, он имел свежий, бодрый вид. Его старила одна только борода. Одет он был, как нищий: в рваную, заплатанную свитку и в грязную серую рубаху с раскрытым воротом. Убедившись, что на вокзале никого нет, старик подвинулся к Саньке и осторожно стал будить его, слегка дергая мальчика за плечи. При этом он полузакрыл глаза, и лицо его сделалось неподвижным, как у слепых.
Санька проснулся и вскочил на ноги. События вчерашнего дня не успели еще изгладиться из памяти, и он проснулся, охваченный страхом и беспокойством. Как раз в ту минуту, когда Санька, разбуженный стариком, вскочил на ноги, мимо станции с грохотом и свистом промчался курьерский поезд. Рыжик глазом не успел моргнуть, как мимо окна с быстротой молнии промелькнуло что-то большое, черное и скрылось из виду. Спустя немного, когда станционный домик перестал вздрагивать и когда гуденье умчавшегося поезда стихло, Рыжик поднял голову и робко взглянул на старика. Тот стоял уже со своим полосатым мешком за плечами и с длинной толстой палкой в руке, готовый, по-видимому, уйти. Рыжик, как только взглянул на старика, так сейчас же решил, что дед слепой. Последнее обстоятельство почему-то успокоило мальчика, и когда старик протянул свободную руку и стал ощупывать его, как какой-нибудь неодушевленный предмет, Санька совершенно спокойно отнесся к этому, зная, что слепые люди всегда так делают.
— Ты здешний? — тихим, дрожащим голосом спросил старик, проводя рукой по голове и плечам мальчика.
— Нет, я не здешний, — жалобным тоном ответил Рыжик.
— Откуда же ты, касатик?
— Не знаю, — совсем уже плаксиво пробормотал Санька, и на ресницах у него сверкнули слезы.
При последнем ответе мальчика в полузакрытых глазах старика неожиданно блеснул беспокойный, но радостный огонек.
— Ох, грехи наши тяжкие! — вздохнул дед, а затем добавил: — А что, касатик, не можешь ли ты меня вывести отсюда?.. Я слепой и ничего не вижу… Тут двери есть… Вчера, спасибо сторожу, пустил меня переночевать… Проводи, касатик, а?..
Старик положил руку на плечо Рыжика и почти насильно повернул его к выходу. Санька молча повиновался.
— Здесь, дедушка, ступеньки, — счел он нужным предупредить старика, когда они стали выходить из вокзала.
— Спасибо, спасибо тебе, касатик! — кряхтя, промолвил дед, ощупывая посохом дорогу. — Ох, нехорошо, деточка, быть слепым… Ничего не видишь, ничего не знаешь… Всегда темнота перед тобою лежит… Что сейчас — день аль ночь?.. Не знаю…
— Утро сейчас, дедушка, — подхватил Санька.
Старик остановился, снял шапку и перекрестился. Он тихо шептал молитву и низко кланялся. Рыжик стоял подле и обводил тоскливым взором незнакомую местность. Позади остались желтый домик станции с красной железной крышей, рельсы, полотно дороги и золотые отблески восходящего солнца. Впереди же широко и свободно разметалась обнаженная степь.
Никогда еще Рыжик не видал такого простора, такой шири.
Нарядное голубое небо, убранное по краям серебристо-светлыми тучками, висело над необъятной покойной и безлюдной равниной. Ветер чуть слышно пробегал, обдавая теплым дыханием задумавшегося Саньку. Он думал о вчерашнем дне, о Полфунте, о Мойпесе… Двухнедельное путешествие с Полфунтом оказало сильное влияние на впечатлительного мальчика. Он за это время сделался серьезнее и словно старше. Благодаря фокуснику Рыжик узнал об очень многом из жизни людей, стран и городов. Всезнающий и опытный Полфунта посвятил своего маленького спутника во все тайны бродяжнической жизни. Рыжик живо воспринимал все, о чем рассказывал Полфунта, и наивные, заманчивые грезы наполняли его восторженно настроенное воображение. Еще вчера только, подходя к Киеву, Санька вслух мечтал о том, как они с Полфунтом обойдут всю землю, как они будут в цирках представлять, как они много-много денег заработают и как он, Санька Рыжик, богачом вернется к себе на Голодаевку и удивит всех своим роскошным костюмом. Дуне он полный кошелек с деньгами подарит, а Мойпесу принесет золотой ошейник… Полфунта с улыбкой на губах слушал детский лепет мальчика и одобрительно покачивал головой. И вдруг все эти мечты неожиданно разлетелись в прах, и даже сам Полфунта исчез неизвестно куда.
Рыжик знал, что машина далеко увезла его за ночь и что встретиться теперь с Полфунтом невозможно. Рыжик понимал и чувствовал, что он всеми покинут, что он оставлен на произвол судьбы, и это главным образом угнетало, мучило и доводило мальчика до отчаяния. Как бездомный, выброшенный на улицу щенок пристает ко всякому прохожему, так и Санька готов был пойти за кем угодно, чтобы только не быть одному. Вот почему он так охотно последовал за незнакомым слепым дедушкой.
— Ох-хо, грехи тяжкие!.. — прошептал старик, надел шапку и снова положил руку на плечо Саньки.
Рыжик, выведенный из задумчивости, вздрогнул от неожиданности и взглянул на дедушку. Лицо старика, обрамленное седой окладистой бородой, было покойно, неподвижно, а полузакрытые глаза под густыми бровями выражали безжизненность и равнодушие ко всему окружающему.
— А что, касатик, глазки у тебя хорошие? — обратился старик к Рыжику.
— Хорошие.
— Ну и скажи спасибо, что хорошие… Не дай бог быть слепым… А что, касатик, не видишь ли тут местечка такого, где бы нам присесть можно было да закусить?
— Вижу такое место, — быстро ответил Санька, у которого при слове «закусить» явился волчий аппетит. — Вон там, за кустами, где камни лежат, хорошо сидеть будет…
— Ох, не вижу… Веди меня, касатик! — перебил Рыжика старик.
Мальчик охотно исполнил просьбу, и спустя немного они оба сидели на пропитанной не то дождем, не то росой траве. Широко разросшиеся, светло-зеленые, омытые грозой кусты скрывали их из виду. Рыжик недаром пространствовал две недели с Полуфунтом. Он умел уже выбирать укромные местечки и с чисто бродяжническим комфортом устраиваться на лоне природы.
— Вот сюда, дедушка, садись! — заботливо говорил он, помогая старику сесть. — Здесь тебе хорошо на травке будет, а мешок на камень положим.
— Спасибо, касатик, спасибо, — кряхтел старик, усаживаясь.
Потом дед ощупью развязал мешок, достал два больших ломтя белого хлеба, несколько огурцов, соли и складной ножик. Они принялись за еду. Старик ел не спеша, Рыжик, наоборот, ел с жадностью и глотал недожеванные куски хлеба.
— Откуда же ты, касатик, пришел сюда? — спросил старик после некоторого молчания.
— Я приехал на машине (- на поезде. - germiones_muzh.), — отвечал Санька и тряхнул кудрями. — Я, — продолжал он, проглотив последний кусок хлеба, — под скамейкой ехал… из Киева…
— Из Киева?! — вырвалось восклицание у старика.
— Да. Я с Полфунтом туда пришел…
— С кем? — заинтересовался дед.
— С Полфунтом, — повторил Рыжик и тут же рассказал всю свою историю.
Рассказывал Санька бойко, толково и с увлечением. Дед весь превратился в слух и внимание. Во время рассказа Рыжик как-то случайно взглянул на своего слушателя и остановился на полуслове: его испугали и поразили глаза старика.
Дед смотрел на него совсем не как слепой. Глаза его были широко раскрыты, и в них светился живой, трепетный огонек. В черных блестящих кружочках его зрачков Санька успел разглядеть двух крошечных мальчиков.
Дед, увидав, что Санька глядит на него с разинутым ртом, медленно опустил веки, и светлый огонек угас в его глазах.
— А дальше что с тобою было, касатик? — как ни в чем не бывало спросил старик.
— Дедушка, ты не слепой? — вместо ответа, в свою очередь, спросил Рыжик.
— Слепой, касатик, слепой… Ох, ежели б я зрячий был!.. У меня, касатик, вода темная в глазах… Смотрят у меня глаза, а ничего не видят. Солнышка и того не видят.
Санька обвел глазами старика, успокоился и стал продолжать свой рассказ.
— Куда ж ты, касатик, теперь пойдешь? — спросил у него дед, когда мальчик насытился.
— Не знаю, — тихим, грустным голосом ответил Санька.
Старик опустил голову и задумался. Наступило молчание.
В это время над степью взошло солнце и залило равнину ярким светом и теплом. Ветер притаил дыхание.
День обещал быть жарким, знойным.
— Ох-хо, грехи тяжкие!.. — нарушил наконец молчание старик и поднял голову. — Так как же, касатик, куда ты пойдешь?
Санька молчал, готовый заплакать.
— Ну, слушай, малец, что я скажу тебе, — не получив ответа, снова начал дед, — человек я калечный, бедный, живу, как видишь, подаянием… И вот, ежели хочешь, я возьму тебя в поводыри. Ты будешь мне дорогу показывать, а я просить, и будем мы сыты. Как скажешь, касатик?
— Хорошо, пойдем! — обрадовался Рыжик.
— Ну вот и отлично: компанию, стало быть, составили, — улыбнулся дед. — А теперь ты мне еще вот что скажи, касатик: сколько тебе лет?
— Одиннадцатый.
— А зовут тебя как?
— Санька.
— А ходить умеешь?
— Умею. Мы с Полфунтом две недели ходили…
— Хорошо… Ты умный, должно быть, мальчик… Ну, а теперь пора нам в путь-дорогу. Пока солнышко не жгет, мы до места доберемся.
— До какого места, дедушка? — полюбопытствовал Рыжик.
— А вот до какого, касатик: пойдем это мы по дороге, все прямо да прямо. Этак верст двенадцать пройдем, а там и город будет…
— Какой город?
— А какой, обнаковенный, — замялся немного старик.
— А как он называется?
— Архипом звать меня, касатик. Так и зови меня — дедушка Архип.
— Нет, я про город, дедушка, спрашивал.
— Про город?.. Гм… Как он прозывается… Запамятовал… Да, вот как: Незнамов город прозывается… Ох-хо, грехи тяжкие… — в заключение простонал дед и поднялся с места.
Через четверть часа дедушка Архип и Рыжик пустились в путь…

АЛЕКСЕЙ СВИРСКИЙ (1865—1942)