February 7th, 2017

итальянская сказка

КАК МОНАХ СПАСАЛ СВОИ УШИ
жили муж и жена. Во всём бы у них было полное согласие, если бы. Стоило жене приготовить на обед что-нибудь повкуснее, как муж выскакивал на улицу и тащил первого попавшегося прохожего за стол. Такой уж он был человек, что кусок, не приправленный разговорами и шутками, не лез ему в горло.
Ну, а жена? Чего ж ей радоваться, когда на её долю доставались от обеда только обглоданные косточки. Приправу-то она получала наравне с мужем, да одними шутками сыт не будешь. Она и уговаривала мужа, и сердилась, и грозилась. Но муж ей только отвечал:
– Дорогая жёнушка, разве я виноват, что ты такая хорошая хозяйка? Мне всему свету хочется показать, как ты чудесно стряпаешь.
Какая женщина устоит перед такой похвалой! Услышав эти речи, жена переставала сердиться.
Но вот однажды она купила на рынке пару прежирных перепелов. Вернулась домой и говорит мужу:
– Сегодня, пожалуйста, никого не зови. Перепелов только два, как раз нам с тобой. Сейчас я их распотрошу, наточи мне нож поострее.
– Хорошо, жёнушка, будь по-твоему, никого не позову, – ответил муж, взял нож и вышел на улицу, чтобы отточить его о камень у крыльца.
Как на грех, проходил мимо толстый монах. Муж не удержался и пригласил его на обед.
Он ввёл его в комнату и сказал:
– Займи, жёнушка, святого отца достойной беседой, пока я доточу нож.
Тут терпению жены пришёл конец, и она решила проучить мужа.
– Ах, святой отец, – сказала она тихонько монаху, – страшно и подумать, что сейчас вы лишитесь лучшего вашего украшения. Вы знаете, зачем этот злодей точит нож? Он зазывает невинных людей в дом, отрезает им уши, жарит и ест.
Услышав такое, монах подхватил полы сутаны и, хотя был жирнее борова (- в сказке монах всегда толстый. - germiones_muzh.), понёсся по улице, как легконогий олень.
– Что с ним случилось? – закричал удивлённый муж.
– С ним-то ничего не случилось, – отвечала жена, – зато перепела наши улетели. Унёс их с собой монах, даже спасибо не сказал.
Тогда муж бросился догонять монаха.
– Эй, святой отец, – кричал он на бегу, – разве это по-честному! Зачем тебе одному два? Отдай хоть штучку!
Но монаху не хотелось лишаться даже одного уха. Поэтому он припустил ещё быстрее.
– Послушай, святой отец, я помирюсь хоть на половинке!
Напрасно кричал бедняга. Монах скоро совсем скрылся с глаз.
Муж был так огорчён, что сел на камень у дороги и просидел до самого вечера. А жена тем временем зажарила перепелов и съела всё до последней косточки.
С тех пор муж стал приглашать к обеду только добрых друзей, да и то по праздникам.

ванна из шампанского

- изобретена в США на заре его экономического могущества сумасшедшими миллионерами. (Некоторые приписывают к ней в качестве закуски черную икру по краю - но история вопроса умалчивает об этом)... Тем не менее, чумовые вандербильты оказались правы: это должна быть полезная штука. - Если не залеживаться. Дорогие сорта, которые рекомендуют, совсем необязательны, сие снобизм. "Советское" вполне пойдёт. Принимать внутрь в процессе не нужно - быстро опьянеете от одного запаха.
Так что закусывать икрой желательно. Только край ванны для нее надо делать фигурный, "вазочкой".
- Чтоб не сползала внутрь:)

(из тибетских боевых практик)

еще на старинных фото, сделанных Свеном Гедином, я обратил внимание, что тибетцы ходят не с одним, а с двумя одинаковыми посохами чуть больше метра каждый. - Они используются в пути и на привале многоразличными способами. И в частности, для защиты от собак.
Тамошний косматый волкодав - это что-то с чем-то (к одному моему другу пришел жить такой). Не хотел бы иметь с ними дело, в смысле схватки... А тибетский бадарчин спокойно сует нападающему псу одну палку в пасть - а другую по ней вскользь направляет безошибочно поносу. Гениально: промахнуться просто невозможно, а эффект такого удара стопроцентный! Надо только помнить, что первую палку следует опускать под углом сверху вниз - и диаметр у них должен быть подходящий.

ЖОРИС-КАРЛ ГЮИСМАНС (1848 – 1907)

БАЛЛАДА В ПРОЗЕ О САЛЬНОЙ СВЕЧЕ
Габриелю Тьебо

еще в те времена, когда властвовала Карсель (- лампы Карселя с механизмом постепенной подачи масла к фитилю использовались с начала XIX в. - Их сменили уже электрические. – germiones_muzh.), освещая покои зажиточных семейств, ты одна лишь озаряла те чердаки, где девушка, еще не созревшая, исчисляла в мечтаньях цену своих распускающихся прелестей, о, сальная свеча, потрескивающая свеча!
В любострастье созревшее, портится тело. Морщинится живот, наплывает шея. Иссякают монеты, в поте лица вырученные продажею чар, и водворяется голод. Не Юлия, но старая Жиль, напившись, снимает твой нагар, о, сальная свеча, потрескивающая свеча!
Но вот пробуждаются во мне твоим видом отзвуки более близкие, более интимные. Пред твоим фитилем, в озере сала оплывающим и краснеющим, вновь вижу свое детство, долгие зимние вечера, когда мать, наскучив моими слезами и криками, отсылала меня на кухню к служанке, громким голосом по складам вычитывавшей толстую книгу снов, о, сальная свеча, потрескивающая свеча!
Понемногу стираются во мне далекие зовы, и восстают жалостные воспоминания об идеалах, навсегда погибших. И думаю на этот раз об убогой меблированной комнате, где в смятении, насторожившись, ожидал я прихода любовницы и, мысленно повторяя, что не придет она, смотрел на смрадных мушек, которые плясали вокруг тебя, обжигаясь о твое пламя, о, сальная свеча, потрескивающая свеча!
И пусть ты свергнута ныне керосином и сланцем и покинута даже бедняками, но зато, о свеча курящаяся, преклонялись перед тобой, как ни пред одною королевой.
В бессмертных страницах восславили тебя Рембрандт, Герард Доу, Схалкен (- «фламандцы» любили живописать человека во мраке со свечой, просвечивающей кожу насквозь. – germiones_muzh.). Им повинуясь, освещала ты розовую белизну тела, желтые ленты, обвивавшие прекрасных фламандок, укрывавших тебя своей рукой от дыханья ветра, о, сальная свеча, потрескивающая свеча!

прощальная строфа

Принцесса! Пускай другие воспевают фосфорические отблески лун, рдеющие огни ламп, желтое пламя газа, но тебя одну лишь люблю я, пред тобой лишь хочу восторгаться, мечта, цветущая на картинах великих мастеров, о, сальная свеча, потрескивающая свеча!

РЫЖИК (Российская империя, рубеж XIX - XX вв.). XIV серия

ПРИКЛЮЧЕНИЯ РЫЖИКА НАЧИНАЮТСЯ
на седьмой день Полфунта и Рыжик подошли к Киеву.
Путешественники имели бодрый, здоровый вид. Бродячая жизнь понравилась Саньке, и он чувствовал себя прекрасно. Все время стояла чудная погода, и путники отлично проводили дни и ночи под открытым небом. Во время пути Рыжик не переставал восхищаться всем, что только не попадалось ему на глаза. К Раздольеву он привязался всем пылом детской души и не отходил от него ни на шаг. Полфунта оказался очень знающим человеком. На все вопросы Рыжика он отвечал так интересно и понятно, что мальчик готов был его слушать без конца. Полфунта держал себя по отношению к Саньке как добрый товарищ и делил с ним поровну каждый кусок. Если он замечал, что Рыжик задумался или грустит, он тотчас начинал шутить и выкидывать такие штуки, что мальчик покатывался со смеху и мгновенно забывал о своем горе.
Несомненно, что этот странный и никому не ведомый человек искренне привязался к Рыжику и сердечно полюбил его.
— Из тебя, брат, человек выйдет, — сказал он ему как-то раз, — ты мальчик способный… До балагана я тебя не допущу, а определю в такое место, что потом спасибо скажешь. Дай только до Одессы добраться. Жаль вот, что у тебя метрики нет… Ну, да мы вытребуем и это.
Рыжик на все был согласен. Слушая Полфунта, он млел от восторга и заранее строил в уме грандиозные планы.
И вот наконец они дошли до Киева. Благодаря тому, что они пришли в город вечером, древний Киев произвел не особенно сильное впечатление на Рыжика. Помимо этого, Полфунта почему-то избегал главных улиц, а ходил все какими-то закоулками да проулками. К девяти часам они пришли на вокзал. Вот здесь Рыжик насмотрелся диковин! Прежде всего его поразила громадная зала третьего класса (- самого распоследнего. – germiones_muzh.), наполненная народом. Кого-кого только не было! И старики, и женщины, и солдаты, и дети, и купцы — все смешалось в одну шумливую, беспокойную толпу, на скамьях, на широких подоконниках — всюду, где только возможно было, лежали сундуки, мешки, узлы и чемоданы. Люди беспокойно сновали взад и вперед, о чем-то кричали, с кем-то переругивались; грудные дети оглашали громадную залу резкими криками.
Санька, попав в эту кашу, до того растерялся, что в первую минуту потерял даже способность соображать. В глазах у него зарябило, и голова закружилась.
— Что здесь? — спросил он у Полфунта, который взял его за руку.
— Здесь вокзал.
— Что это значит?
— А это значит, что отсюда народ уезжает по железной дороге, куда ему нужно. Вот мы, например, уедем в Одессу.
— А где дорога?
— Дорога вот там, за дверью, у которой швейцар стоит.
Полфунта подвел Рыжика к окну, усадил его и сказал:
— Вот здесь сиди и не трогайся с места! Смотри в окно и молчи…
— А ты? — обеспокоился Санька.
— А я пойду с кондукторами поговорю. Мы зайцами поедем, — добавил он шепотом.
— Как это — зайцами? — воскликнул Рыжик.
— Тсс!.. Экий ты какой! Молчи, потом все узнаешь.
— Ай-ай! Глянь-кось, что летит! — вдруг закричал Рыжик, увидавший в окно промчавшийся мимо паровоз.
— Вот это и есть машина, которая нас повезет.
— А как она летит?
— Паром.
— А лошадь где?
— Ах, боже мой!.. Ну ладно, потом я тебе все объясню, а пока сиди и не уходи отсюда, — сказал Полфунта и мгновенно исчез в толпе.
Санька уперся носом в стекло и во все глаза глядел на то, что делалось на полотне дороги. Там, по мнению Саньки, происходило нечто невероятное. Громадные фонари, как солнце, ярко освещали всю платформу и полотно дороги. Рельсы, сверкая сталью, длинными змеями уходили вдаль, то переплетаясь, то расходясь. Где-то вдали мерцали в ночном воздухе синие и красные огоньки. По платформе бегали люди в белых фартуках, с бляхами на груди (- вокзальные носильщики. - germiones_muzh.), какие-то господа в фуражках с красными донышками (- чиновники, служащие жэдэ. – germiones_muzh.) и разный другой люд. Но не это занимало Рыжика. Его вниманием всецело овладел подходивший к платформе поезд. Два чудовищных глаза у паровоза и длинные движущиеся дома, наполненные пассажирами, до того его поразили, что он рот разинул от изумления и даже немного струсил.
— Ну что, как ты тут? — услыхал Рыжик голос Полфунта.
— Ай, что там делается! — воскликнул мальчик. — Ты посмотри, народу-то сколько!.. Куда это они бегут?
— Выходят из вагонов. Приехали, ну и выходят. Не ночевать же им.
— И мы так поедем?
— Поедем.
— Когда?
— Через полчаса. Только слушай: я тебя (тут Полфунта понизил голос до шепота) положу под скамейку. Ты лежи смирно и не шевелись. Я буду около. А как приедем, я тебе скажу, и ты вылезешь. Понял?
— Понял. Только бы поскорей.
— Успеешь, еще надоест тебе.
— А долго ехать мы будем?
— Долго, говорю — надоест.
В это время раздался звонок, и толпа, точно обезумев, ринулась к выходу. Поднялась невообразимая давка. Рыжику и Полфунту удалось первыми проскользнуть на платформу. Первыми они попали и в вагон.
— Скорее лезь! — прошептал Полфунта Рыжику и сам помог ему.
Санька мгновенно исполнил приказание. Затаив дыхание, он улегся комочком и закрыл даже глаза.
— Лежишь? — нагнулся к нему Полфунта.
— Лежу, — прошептал Санька.
— Ну и лежи знай! Я скажу тебе, когда вылезать. Кушать не хочешь?
— Хочу, — живо ответил мальчик, обладавший волчьим аппетитом.
— Хорошо! Погоди немного: пусть народ войдет; я побегу за булкой…
— Ты с кем это там? — вдруг раздался над головой Полфунта чей-то хриплый бас.
Он вздрогнул и поднял голову. Перед ним с чемоданом в руке стоял толстый купчина, с лопатообразной светлой бородой и хитрыми, но добродушными глазами.
— Двуногого зайца везешь, а? — усмехнулся купец.
— Братишка мой… Платить нечем, я его и того… — начал было Полфунта, но купец перебил его:
— Дорога не моя: вези сколько хочешь… Только гляди, чтобы воришкой зайчик не оказался.
— Что вы, что вы!.. Ведь я тут буду…
— А у тебя билет есть?
— У меня… Скажу правду, и у меня нет. Было у меня два рубля — кондуктору отдал… Уж вы пожалуйста!
— Да чего ради просишь! Сказывал я, что не моя дорога.
Вагон наполнился народом. Перед глазами Рыжика замелькали ноги. Под скамейкой сделалось темно.
Раздался второй звонок. Полфунта вспомнил, что обещал Рыжику булку, и стремглав бросился вон из вагона. Толкая встречных, он побежал к буфету третьего класса. Там он схватил булку и бросил буфетчику двугривенный.
— Скорее, пожалуйста, сдачи, а не то я опоздаю, — дрожа от нетерпения, проговорил Полфунта, обращаясь к буфетчику.
Тот, не торопясь, внимательно осмотрел монету, бросил взгляд на покупателя и сквозь зубы процедил:
— Все едино опоздал.
С этими словами он подал клоуну сдачу.
— Как — опоздал?! — не своим голосом воскликнул Полфунта и как сумасшедший бросился на платформу.
Там, к ужасу его, поезда уже не было. Оказалось, что третий звонок он принял за второй, когда побежал в буфет.
С фокусником чуть дурно не сделалось.
— Что я наделал? Что теперь будет с мальчиком!.. — в отчаянии прошептал он и прислонился к холодной каменной стене вокзала…

АЛЕКСЕЙ СВИРСКИЙ (1865—1942)