January 25th, 2017

БОНАКОН (аллегория: глаза боятся - а "внутренние" делают)

бонакон был известен еще Аристотелю и древримским натуралистам: они помещали его в Пеонии (на Балканах) и в Малой Азии. Но постепенно - к Средним векам - он перешел в Азию уже полностью. В романских и готических "бестиариях" миниатюры с виторогим, как баран, быком бонаконом, обороняющимся реактивным выбросом своих горючих экскрементов от наседающих охотников с собаками - сюжет популярный весьма. - Походит на буйвола; а Стагирит упоминает его красно-серую двуцветность. Вот что пишет о бонаконе в XIII веке учитель Данте - нотариус сер Брунетто Латини: "есть несколько различных видов быков, один из которых водится в Азии и называется бонакон, так как грива у него как у коня, а его рога настолько большие и так закручены вокруг его головы, что никто её не может поразить, как только не в рога. Когда человек, либо другое животное охотятся за ним, оно опорожняет содержимое своего желудка со своей мерзкой стороны, которое настолько зловонное, что сжигает и разрушает всё к чему прикасается" (КНИГА О СОКРОВИЩЕ).
- Помните, что практически у каждого из нас есть и мерзкая сторона.

разыскания и раздумья о казачьем Круге XV - XIX вв. - для настоящего и предбудущего, совсекретно

1. Круг в вольных казачьих общинах-станицах собирается ежедневно, традиционно - в полдень (что является отголоском древнего языческого обычая судить под оком Солнца, когда оно в зените). На Кругу решают дела как этического, так и экономического, и политического порядка (в терминологии Иоанна Дамаскина: назревшие вопросы личности, семьи – внутриобщинные, и государства – отношения общины к иным коллективам и личностям). В случае необходимости собираются экстренные Круги.
2. Центр Круга, в который выходит говорящий - это Ось Мира и Пуп Земли; отсюда он должен видеть «все концы света». Отсюда растет Мировое древо, здесь - Голгофа и Крест… Внутреннее пространство Круга – место Предстояния. Входящий должен знать, что его правда и неправда будут взвешены Кругом – и что он может не выйти из него живым.
3. Каждый казак, составляющий Круг, должен защищать Круг.
4. Войти в Круг и выйти из него можно только по приговору Круга. Стоящий в Кругу бросает шапку наземь - он обращается к Кругу, который стоит в шапках; иными словами, Круг является хозяином, вышедший в него - гостем или просителем.
5. Распорядителем - от имени Круга - является есаул (а не вождь-атаман! Атаман в Кругу - является рядовым казаком). Т.о., минимальная община, необходимая для обеспечения Круга, действительно должна состоять из трех человек (без атамана община, как без головы; есаульские обязанности перед Кругом атаман выполнять не должен - у него другая миссия; значит, необходим есаул и два казака, составляющих Круг, один из которых может быть атаманом…).
6. Когда достаточен, представителен («репрезентативен») Круг в отношении общины (половина общины? Половина + один казак?)?
7., 8., и т.д. …

Думай.

ПАРИЖСКИЕ ПИСЬМА ВИКОНТА ДЕ ЛОНЕ. 1836, 29 сентября

Последние новости. — Провинциальный Париж. — Скучающий и Докучный. — Эсмеральда.
— Докладная записка командующему национальной гвардией касательно поведения Фемистокла и Сципиона Африканского


на этой неделе не произошло ничего особенно примечательного: в Португалии случилась революция, в Испании явился призрак республики (- и там, и там шли гражданские войны. - germiones_muzh.), в Париже назначили министров (- кабинет графа де Молэ сменил кабинет Тьера, всё при том же короле Луи-Филиппе. – germiones_muzh.), на Бирже упали котировки, в Опере поставили новый балет, в саду Тюильри показались два капота из белого атласа.
Революция в Португалии была предсказана заранее, о псевдореспублике в Испании (королевская власть там была уже под вопросом. - germiones_muzh.) толковали уже давно, министров осудили еще прежде, чем они вступили в должность, падение на Бирже было использовано сведущими людьми три недели назад — тогда же, когда афиши возвестили о новом балете; таким образом, поистине достойны внимания только капоты (- женские головные уборы вроде граммофонных труб. - germiones_muzh.) из белого атласа, ибо они явились слишком рано: нынешнее время года не заслужило подобного оскорбления. Топить камины в сентябре, если на улице уже холодно, — это еще куда ни шло, но обряжаться в атлас, когда зима еще не наступила, противно природе (- атлас носили зимой, газ и муслин – летом. – germiones_muzh.).
Сегодня столицу занимают только две вещи: театр и прогулки. Скачки, благодарение Богу, закончились; в последнее время их трудно было назвать блестящими: одни и те же дамы среди публики, одни и те же лошади на дорожке, а главное — одно и то же утомительное зрелище одинокой лошади, оторвавшейся от всех остальных; вам не остается ничего другого, кроме как бессмысленно глазеть на этого борца без противника, триумфатора без соперников. По нашему мнению, это конное соло доказывает, что нас уже давно морочат самым ловким образом. Говоря короче, все увиденное на скачках было весьма посредственным, и злые языки имели все основания утверждать, что бедняги из «Общества соревнователей (- улучшения конских пород во Франции. Ипподромы принадлежали ему. - germiones_muzh.)» никакой ревности вызвать не способны.
Иные утверждают, что Париж сделался скучен; нам, напротив, представляется, что жить в нем нынче весьма приятно: знакомых нигде не встретишь, город нынче населен одними провинциалами (- все парижане еще купаются в море, отдыхают "на даче" в своем поместье или в Индии. - germiones_muzh.). Чувствуешь себя независимо, как в путешествии, но при этом наслаждаешься всеми удобствами собственного жилища. Тот, кто изучает Париж в это время года, проникается любовью к этому городу, потому что встречает здесь только тех людей, которые от него в восхищении; по улицам бродят толпы восторженных зевак; это прелесть что такое: зеваки заморские, зеваки заграничные, зеваки зарейнские, все, кроме зевак замогильных, как выразился бы господин де Шатобриан (- «Замогильные записки» Шатобриана были анонсированы в его завещании – но только еще ожидались. - germiones_muzh.), — впрочем, не станем ручаться, что кто-нибудь из этих последних не замешался в уличную толпу.
Наконец, в подобные дни Париж ненадолго обновляется и добреет: пресыщенные люди его покинули, скучающие люди из него бежали. Воздух от этого кажется более чистым, улицы — более просторными. Ведь человек СКУЧАЮЩИЙ занимает так много жизненного пространства! его присутствие так обременительно! своими всхлипами и зевками он поглощает столько воздуха! А нынче человека СКУЧАЮЩЕГО в Париже не встретишь; он охотится в обществе человека ДОКУЧНОГО, и тот перечисляет ему всю когда-либо подстреленную дичь, а затем оба принимаются злословить о Париже, который их отсутствие так чудесно преображает. Поскольку оба они, и СКУЧАЮЩИЙ, и ДОКУЧНЫЙ, — люди тщеславные, они отсылают свою добычу в Париж, а сами остаются за городом! — Да, благословенна осень в Париже! — Театры возрождаются, публика молодеет; партер заполняет не та многоопытная, привередливая и нелюбезная зимняя публика, которая ревниво тиранит актеров, нанятых для ее развлечения; не та публика, которую все возмущает и ничто не вдохновляет; не та пресыщенная удовольствиями фатоватая публика, которая провела всю жизнь в театральных коридорах и не смеет улыбнуться, потому что от старости лишилась всех зубов; не та старая кокетка, которая не смеет заплакать, потому что боится смыть румяна. — Нет, в партере располагается публика наивная, радостная и доброжелательная, публика, в которой каждый для актеров и судья, и сообщник, публика, которая с чистым сердцем помогает вам себя рассмешить и которую приятно растрогать; добродушная публика, которая не возражает против того, чтобы ее развлекали; одним словом, публика, которая верит в удовольствия.
Поэтому театры торопятся сыграть перед нею все свои новинки; так истец стремится, чтобы дело его рассмотрели, пока в суде председательствует его друг.
В Опере спешно репетируют сочинение Виктора Гюго и мадемуазель Бертен («Эсмеральду». На всякий случай: это не мюзикл «Нотр-дам де Пари». - germiones_muzh.).
Некоторые отрывки уже удостоились похвал. Одни говорят: «Право, это прекрасно!» — И слышат в ответ: «Ничего удивительного, ведь сочинял-то Берлиоз». Другие восклицают: «Какая восхитительная музыка!» Им отвечают: «Само собой разумеется, ведь автор-то Россини».
Выскажем свое мнение и мы:
Если эта музыка дурна, значит, ее сочинил Берлиоз; если хороша, значит, ее написал Россини. Если же она в самом деле великолепна, значит, автор ее — мадемуазель Бертен.
Вот ход наших рассуждений:
Если сочинять музыку для «Эсмеральды» вместо мадемуазель Бертен взялся господин Берлиоз, значит, поскольку славы ему эта работа не сулит, он выполнит ее как попало, а все хорошие ходы сохранит для своих собственных творений.
Если эту музыку согласился написать Россини, она будет хороша, потому что у Россини прекрасно все, даже то, что сделано как попало.
Наконец, если музыка окажется прекрасной, придется признать, что ее сочинила сама мадемуазель Бертен, каких бы тайных помощников ни приписывала ей молва; ибо не родился еще такой глупец, который стал бы раздавать свои шедевры даром.
Те, у кого много ума, ничуть не более щедры, чем те, у кого много денег, и какую бы власть ни имели нынче газеты, мы не верим, что великий композитор подаст на бедность одной из них толику своего гения.
Еще о новинках: Французский театр показал «Тартюфа» и «Игру любви и случая» с мадемуазель Марс. И вообразите, зал был полон. Узнаю тебя, добрая сентябрьская публика! — Тебя еще можно пленить нежным голосом — ведь ты не успела вдоволь насладиться им в прошлые годы (- мадемуазель Марс было уже 57. - germiones_muzh.).
В литературе решительно ничего нового; кабинеты для чтения страдают от недорода. Жорж Санд приходит в себя после судебных процессов (- разводилась полгода, муж нежелал. - germiones_muzh.); господин де Ламартин возглавляет Генеральный совет родного департамента. Простите ему, о музы! Жюль Жанен покинул город; подобно Святому Людовику, он вершит суд, восседая у подножия дуба: именно оттуда он критикует новые пьесы, представляемые в парижских театрах: в «Драматической гимназии», «Амбигю» и «Водевиле». На приговоры, выносимые под дубом, не влияет ничто, включая сами осуждаемые спектакли, фельетоны же критика не становятся от этого ни менее справедливыми, ни менее остроумными. И кто-то еще смеет утверждать, что этому человеку недостает воображения! Альфред де Мюссе курит и прогуливается. Ясент де Латуш удалился под сень лесов; у всех умных людей теперь каникулы. Что же касается наших арбитров элегантности, в дождливые дни они коротают время, играя и заключая пари. Один из них, говорят, выиграл на прошлой неделе 150 000 франков! Бедняга! (- скрытая цитата из мольеровского «Тартюфа». – germiones_muzh.)
Элегантный мир еще не приготовился наслаждаться жизнью. Супруги послов принимают только друзей. Некоторые хозяйки влиятельных салонов уже воротились в город, но больших приемов пока не устраивают. В гостиных занавески еще не повешены, люстры еще не освободились от покровов, золоченые кресла еще покрыты чехлами и оттого имеют вид весьма печальный; бабочка еще не вышла из кокона, но потерпите совсем немного — пора празднеств, усталости и скуки не за горами. Пока же наш удел — беседы с глазу на глаз. Сводятся они все к рассказам о путешествиях, к учтивым вопросам и рассеянным ответам. — Госпожа такая-то уже вернулась? — Да, вчера; я ее видела: почернела, подурнела чудовищно. — А ее сестра? — Сестра по-прежнему мила, но очень растолстела; к ней это не идет. — На обратном пути из Нисбадена я хотела заехать в Б… к Клементине, но не успела. — Вы ничего не потеряли, она давно в Париже. — Уже? да ведь обычно она возвращается не раньше января. — Она утверждает, что тяжело больна, и призвала на помощь весь медицинский факультет. По ее виду ничего такого не подумаешь; свежа и мила, как ангел; отлично придумано: сказаться умирающей, чтобы воротиться в город на два месяца раньше срока.
Такие речи ведутся в салонах, и увлекательными их не назовешь; кроме того, дамы хвастают друг перед другом платьями и безделушками, привезенными из дальних мест, и дорожными приключениями, выдуманными по возвращении: одна едва не свалилась в пропасть, другая познакомилась на водах с множеством любезных кавалеров, третья заехала засвидетельствовать свое почтение Карлу X (- свергнутый в 1830 король Франции, жил в Праге у Габсбургов. - germiones_muzh.) и нашла, что он помолодел, а герцог Бордоский (его внук. - germiones_muzh.) похорошел и чувствует себя превосходно. Заметьте, что мы говорим здесь только о тех дамах, которые провели лето в странствиях; те, которые отправились в свои поместья, покамест там и остаются, и о них речи нет. Обсуждают в салонах и книги, вышедшие в свет этим летом; отставшие от жизни читатели берут напрокат целую библиотеку новых романов. Гости проводят вечер в незначащей болтовне, поют романсы вроде «Бегства» госпожи Дюшанж или «Грезы» мадемуазель Пюже, играют в вист или реверси (- игры карточные. - germiones_muzh.), а в полночь откланиваются: и в Париже можно вести сельский образ жизни.
На бульварах полно провинциалов, но остальные променады почти так же унылы, как и салоны; вид сада Тюильри наводит тоску: клумбы усыпаны опавшими листьями; дамы разряжены и уродливы; они мерзнут, но не желают в этом сознаться. Многочисленные англичанки выходят на прогулку в шляпках, украшенных тремя рюшами из выцветшего и обветшавшего тюля — тюля-странника, оплакивающего лондонские туманы и насквозь пропитавшегося лондонской угольной пылью; по вине этого бесполезного убора лицо утопает в сероватом облаке, которое его вовсе не красит. Эти англичанки — третьеразрядные жительницы Британии, которых пароходы доставляют на континент задешево; что же до тех хорошеньких розовощеких и пышноволосых англичанок, которые являются в Париж, чтобы научить наших законодательниц элегантности быть свежими и прелестными, и превращают парижскую улицу Мира в аллею лондонского Гайд-парка, их пока не видно: нынче для них еще не сезон. О юные красавицы Севера! возвращайтесь поскорее и замените ваших недостойных соотечественниц! Есть множество весьма странных вещей, которые без вашей помощи нам не удастся вычеркнуть из памяти.
Англичане обожают статуи в саду Тюильри; однако они, как и мы, не могут понять, отчего местные власти вовсе не заботятся об их внешнем виде, хотя — мы в этом убеждены — вернуть им прежнюю белизну не составило бы особого труда. Половину денег, которые король, по слухам, тратит на стрижку своих померанцевых деревьев, он мог бы употребить на омовение своих же чумазых богов (- сад был собственностью короля – но открыт для посещений. - germiones_muzh.) Фаэтуза (- сестра Фаэтона; после его ДТП от горя одеревенела. - germiones_muzh.) почернела так, что уже непонятно, в тополь ее превратили или в негритянку; Венера, даром что последние три или четыре десятка лет без устали моет ноги, остается замарашкой; что же до Фемистокла, выигравшего битву при Саламине, и Сципиона Африканского, вышедшего победителем из сражения при Заме, спешим обратить внимание господина командующего национальной гвардией на их снаряжение: оно остро нуждается в чистке.
Впрочем, в прудах Тюильри по-прежнему плавают белые лебеди и золотые рыбки; по аллеям по-прежнему бегают дети и катаются обручи; дворцовые часы по-прежнему показывают точное время, а над всем этим по-прежнему реет трехцветное знамя: деталь мелкая, но по нынешним временам довольно существенная (- в 1830-х в Париже были часты восстания и теракты. - germiones_muzh.)…

ДЕЛЬФИНА ДЕ ЖИРАРДЕН

малазийский крис

этот "железный зуб" - вне всякой конкуренции. Век XVIII, но неважно. Крисы бывают большие и малые; этот - большой, клинок возле 600 мм. Волнистый, семь изгибов. Классическая "пистолетная" рукоять; на Яве и на Бали любят венчать ее головой демона - свирепого носатого буратино, или спокойной фигурой молящегося, но здесь пахучий коричневый сандал покрыт простой резьбой лиственного узора. Золоченая оковка-ганджа широкой пяты клинка - узкая, тож травный орнамент (похож на акант). - Крис сходит на нет к острию сужаясь неумолимо и плавно. Серая шершавая твердыня стали; грубая неровная ковка поверхности кажется допотопной - но я знаю, что это нарочно. Узор-"памор" от сварки полос в единый слой на клинке продольный. И по самой средине извивается золотой спиной на семь витков змея с той характерного стиля "птичьей" головой, которую нисчем не спутаешь. У пяты она делает лишний, восьмой изгиб и держит в широкораскрытой пасти круглый камешек. - Условный; это "змеиный камень", которым наги освещают, по преданью, свой путь во тьме... А путь кинжала - путь крови.
- Великолепен. Лучше такой не иметь.

РЫЖИК (Российская империя, рубеж XIX - XX вв.). VII серия

в мае панычи уехали в деревню на все лето, и Рыжик снова очутился на улице, среди старых приятелей. Дуня совсем переселилась в господский дом. Ее окончательно приютила там кухарка Маланья, женщина добрая и очень любившая детей.
Санька, по обыкновению, лето проводил вне дома. По целым дням он где-то пропадал с мальчишками, а когда в садах созрели фрукты, его можно было найти дома только рано утром или поздно вечером. Тарас ругался, выходил из себя, наказывал его, но ничто не помогало. Так продолжалось до конца августа. Однажды Санька вернулся домой позже обыкновенного. Двери уже были заперты и огонь в доме потушен. Там, по-видимому, уже спали. Рыжик подошел к дверям и остановился, боясь постучаться. На улице было тихо и безлюдно. Из-за рощи осторожно, будто вор, поднимался месяц. Рыжик видел, как потом луна повисла над рощей и как от нее на темную поверхность реки упал светлый трепещущий столб. «Уже ночь!» — мысленно воскликнул Рыжик, и ему сделалось жутко. В это время из узенького переулочка выбежал Мойпес и с тихим визгом подбежал к маленькому хозяину. Рыжик несколько раз провел по мягкой спине преданного пса и тут же приказал собаке уйти на место, то есть в сарай.
Санька остался один. Ему предстояло одно из двух: или ночевать на улице, или постучаться и этим разозлить отца. После долгого размышления Санька решился на последнее и робко стукнул в дверь. Никто не отозвался. Тогда Рыжик слегка налег плечом на дверь, и вдруг дверь неожиданно распахнулась, и Санька кубарем влетел в сени. Оказалось, она была не заперта. По всей вероятности, Аксинья в темноте неверно набросила крючок, а может быть, она нарочно оставила дверь открытой, зная, что скоро должен явиться Санька.
Как бы то ни было, а Рыжик воспользовался благоприятным обстоятельством и юркнул в мастерскую. Там, чтобы никого не обеспокоить, он полез под верстак и улегся комочком на стружках.
Измученный и усталый за весь день, Рыжик, наверно, уснул бы немедленно, если бы до его слуха из другой комнаты не донесся разговор. Разговаривали его отец и мать. Разговор шел о нем, о Рыжике. Мальчик притаил дыхание и стал прислушиваться.
— Это ты так потому говоришь, — раздался тихий голос Аксиньи, — что мальчик нам не родной… Только я тебе, Тарас, вот что скажу: грешно обижать сироту. Он нас за родителей почитает, любит нас, и мы, стало быть, должны к нему, как к родному дитю, быть…
— Постой, Аксинья, — послышался басистый голос Тараса, — да я разве худое мальчику желаю?.. Я хочу, чтобы он человеком был… Отдадим его куму Ивану в ученье, и Санька потом еще спасибо скажет нам, потому сапожник завсегда кусок хлеба заработает.
— И не грешно тебе это говорить? Ведь ему еще десяти годов нету, а ты уже его в ученье… Небось ежели б он был тебе родной, ты бы этак не стал делать…
— Ан стал бы! — с легким раздражением в голосе перебил Аксинью Тарас. — Стал бы потому, что самим жрать нечего. Когда мы его взяли, у нас своих ребят не было, а теперича, сама знаешь, сколько у нас ртов…
— А ты не пьянствуй! — спохватилась Аксинья. — Тогда на всех хватит… А то день работаешь, а неделю гуляешь…
После этих слов Тарас не счел нужным отвечать, и разговор прекратился. Спустя немного супруги уснули. В хате стало совсем тихо.
У Рыжика и сон пропал. То, что он сейчас услыхал, до того его поразило, что ему уже было не до сна. Никогда еще его голова так сильно не работала, как теперь. Сначала он даже не мог понять, что, собственно, случилось, но потом, когда он сообразил, в чем дело, ему сделалось до того скверно, что он чуть было не закричал во весь голос.
На другой день, лишь только занялась заря, Рыжик уже был на ногах. Аксинья успела уже открыть ставни, а Тарас возился на чердаке с досками. Верочка и Катя еще спали.
— Мама, а мама! — пристал Рыжик к матери.
— Чего тебе? — недовольным тоном проворчала Аксинья.
— Мама, я вам не родной? — спросил Рыжик и заглянул Аксинье в лицо.
Вопрос был предложен так неожиданно, что Аксинья растерялась и не знала, что ответить.
— Мама, маменька, я, значит, не родной вам? Да?..
— Ты глупости говоришь… Отстань, мне некогда… — проговорила Аксинья и отвернулась от мальчика.
— Нет, мама, я все слыхал… Я… вам не родной… Мама, чей же я?
На глаза Рыжика навернулись слезы. Он еще не плакал, но по вздрагивающему подбородку легко можно было догадаться, что мальчик сейчас разрыдается. Аксинье стало жаль его.
— Ты об этом, голубчик, не думай! — ласково сказала она и провела рукой по золотым кудрям Саньки. (- она не будет врать. Эти люди неврали - была в них прямота. - germiones_muzh.) — Все люди, — продолжала она, — между собою родные…
Не успела она кончить, как долго сдерживаемые рыдания вырвались наружу. Рыжик упал на лавку и горько заплакал. Все его тело вздрагивало от рыданий.
Аксинья бросилась к нему и стала горячо его утешать.
— Ну, будет! Ну, перестань! — говорила она. — Мы тебя любим… Разве я тебе не как родная? Ведь ты на моих руках вырос!.. Ну, будет!.. Ты для меня все едино, что Верочка.
Рыжик не переставал плакать. Он не слышал и не понимал, о чем говорит Аксинья.
В хату вошел Тарас.
— Это еще что за новости? — воскликнул он, увидав плачущего Саньку.
Тарас не на шутку был удивлен, потому что Рыжик никогда почти не плакал. Аксинья взглядом оборвала мужа, и тот мгновенно умолк. Рыдания мальчика становились тише. Через час он сидел у окна и думал свою горькую думу.
«Чей я?» — мысленно спрашивал он себя и не находил ответа. Горе сразу как-то преобразило мальчика. Он сделался серьезным, задумчивым и молчаливым. Мальчишки, сады, игры, шалости — все это мгновенно вылетело из головы. Ему теперь уже было не до игр и не до шалостей. Он теперь был занят более важным вопросом.
Чей он — вот что ему нужно было узнать.
Солнце высоко поднялось над рекой, когда Рыжик вышел на улицу. Никогда он еще не выходил из дому таким тихим, таким скромным. Обыкновенно его «выход» сопровождался резким и тонким свистом, который он производил двумя пальцами, положив их в рот, под язык. Мойпес отвечал на свист громким лаем, и на улице поднималась суматоха: куры и кошки в смертельном страхе мчались во все стороны, прячась от врагов, а соседки говорили:
— Проснулся уже, рыжий чертенок!
Сегодня Рыжик вышел на улицу тихо и молчаливо. Вид у него был такой, точно его сейчас высекли. Он шел с низко опущенной головой и грыз ногти. Мойпес, давно уже ожидавший появления хозяина, с радостным визгом бросился ему навстречу, но Санька одним жестом руки умерил собачий восторг, и Мойпес поплелся позади, тихо повиливая хвостом.
Мальчик все еще находился под влиянием своего горя и чувствовал себя прескверно. От сильных волнений у него заболела голова, мысли спутались, и он ни о чем не мог думать. На улицу он вышел без цели, без желаний. С товарищами он боялся встретиться: ему теперь стыдно было им в глаза смотреть. Рыжику казалось, что теперь он другой и что как только на него посмотрят, так сейчас же все узнают, что у него отец и мать не родные.
Чтобы избегнуть нежелательных встреч, Санька спустился к реке, сел у самой воды на большой плоский камень и задумался. Мойпес также подошел к воде, полакал немного, вытер языком нос, поворчал на собственную тень, что дрожала на светлой поверхности реки, и уселся рядом с хозяином.
Рыжик стал припоминать все обиды и огорчения, нанесенные ему когда-либо его родителями. Отец всегда с ним дурно обращался, а когда наказывал, то наказывал больно. И все это потому, что отец он был не родной. Мать, конечно, лучше обращалась, но все-таки она Верочку больше любит. Тут Санька вспомнил, как третьего дня мать делила сладкий пирог и Верочке отдала самый большой и вкусный кусок. Воспоминание о пироге подняло целую бурю в сердце Рыжика.
«И всегда она так: Верке всё, а мне ничего», — говорил самому себе Санька, и злоба против тех, кого он привык считать за родителей, закипала в его груди.
— Санька, ты что там делаешь? — вдруг услыхал Рыжик.
Он поднял голову и увидал на краю обрыва Ваську Дулю, одного из своих уличных приятелей.
— Мы тебя ждем: на баштаны (за арбузами-кавунами. - germiones_muzh.) идти надо… Слышишь, Санька? — кричал с обрыва Васька.
— Никуда я не пойду… — тихо пробормотал Рыжик и отвернулся от него.
«Выпороли!» — решил про себя Васька и убежал.
Долго сидел Рыжик на берегу и все думал об одном и том же. Наконец в полдень он поднялся на обрыв и пошел вдоль Береговой улицы. Возле хаты крестной он остановился. Как раз в ту минуту Агафья-портниха вышла зачем-то из дому и увидала Рыжика. Она сразу заметила, что с ее крестником произошло что-то неладное.
— Ты что это сегодня такой тихий? — спросила Агафья ласковым голосом.
— Мама крестная, — обратился к ней Рыжик, подняв на нее свои заплаканные глаза, — скажите мне по правде: мой отец и мама — мне не родные?
В голосе Саньки послышались слезы.
— Кто это тебе сказал? — встрепенулась Агафья.
— Я слышал, папа и мама разговаривали… Меня хотят отдать к отцу крестному сапоги шить. Я чужой им… Мама крестная, скажите, чей я?.. У меня нет родной мамы?.. Я сирота, как Дуня?..
При последнем вопросе голос у мальчика прервался, и он громко, судорожно зарыдал.
— Нехорошо плакать, — утешала мальчика Агафья. — Ты ведь умный мальчик… Ну, брось, перестань!.. И о чем тут плакать?..
— Они мне не родные… — всхлипывая, протянул Санька.
— Ну так что же, что не родные? Но они же любят тебя.
— Нет, не любят! — выкрикнул Рыжик. — Они Верку любят… Меня крестному хотят отдать… Я ничей… Я чужой…
— Полно тебе! У родных матерей дети лучше не живут… А могла ли бы еще твоя мать прокормить тебя?
— Какая мать? — уставился на Агафью Рыжик.
— Твоя.
— А где она?
Рыжик моментально перестал плакать и весь оживился. Агафья спохватилась было, что сказала лишнее, но уже было поздно. Санька осыпал ее вопросами и настойчиво требовал на них ответа. Агафья скрепя сердце в немногих словах рассказала ему, как десять лет тому назад Аксинья случайно нашла возле сарая умирающую женщину, никому не известную, как эта женщина умерла, и как она, Агафья, крохотного ребенка ее накормила грудью, и как, наконец, Зазули взяли его к себе на воспитание.
Трудно передать, какое сильное впечатление произвел рассказ Агафьи на Рыжика. Пока она говорила, он слушал ее с напряженным вниманием, а когда она кончила, он закидал ее вопросами. Ему хотелось знать: какая была его мать? какой он сам был тогда? где именно она умерла и где ее похоронили?
Удовлетворив свое любопытство, Рыжик со всех ног бросился домой. В хату он даже не заглянул, а подбежал к сараю и внимательно стал осматривать тот самый клочок земли, на котором, по его мнению, умерла его родная мать. Долго стоял он молча, потом опустился на колени и прошептал: «Мама… моя милая мама, родная мама…» И поцеловал землю. Затем он вошел в сарай, забился в самый дальний угол и беспрепятственно предался там своему горю.
Усталый, измученный и голодный, Рыжик долго плакал, вызывая в своем воображении образ родной, но — увы! — неизвестной матери, и наконец заснул рядом со своим верным другом Мойпесом…

АЛЕКСЕЙ СВИРСКИЙ (1865 - 1942)