January 16th, 2017

дуэт: Сирин и Алконост

я уж поведывал вам о трио Сирина, Алконоста и Гамаюна. Теперь расскажу о дуэте.
Эта пара - птица радости и птица печали по сторонам древа восходит к Доле и Недоле, Желе и Карне седой славянской древности. - Действительно: в доисторические времена, когда знака судьбы искали во всем, крик/пение птиц считался важным фактором гаданья. Были птицы счастливые и несчастливые; по их появленью и исчезновению ванговали об исходе дел... И завлекательнопевучая Сирена с печальнокричащей Алкионой импортной греческой мифологии хорошо наложились на эту схему.
Васнецов и Билибин, по работам которых мы в основном представляем этих чудо-птиц, не раскрыли всех нюансов их старинной иконографии; они изображали их вобщем одинаково. Но с самого начала традиция обозначала разницу во внешности вещих: Сирин не имеет рук, зато из перьев видна ее женская грудь. А вот Алконост одета и в руке держит цветок... - Какой? Зачем? Не знаю. Может это "утешительный приз" из рая-ирия, откуда прилетают птицы вещие. А может, и нет.
Учеными замечено, что постепенно дуэт распадается - и изображать начинают уже одну птицу Сирин.
Как будто и небыло печали...

пионер Петя - и кобра (1955)

я живу в солнечной Туркмении.
Около нашего совхоза протекает Мургаб, по ее берегам раскинулись тугаи, за ними хлопковые поля, а дальше пески. В наших местах живет около восемнадцати видов ядовитых змей. Укус кобры и песчаной эфы очень опасен. Змеи часто подползают совсем близко к нашим домам, заползают в сады.
Каждый год из Москвы в наш совхоз приезжает змеелов. Мы, ребята, помогаем ему ловить ядовитых змей живыми.
Я расскажу, как я охотился за коброй. Это было в прошлом году, в конце июля. Я взял ящик, деревянные в два метра длиной щипцы, которые я сделал сам, и отправился вдоль Мургаба в надежде поймать стрелку или другую ядовитую змею. Вдруг на тропе передо мною появилась кобра (- это вам конечно не белка и нестрелка: среднеазиатская кобра бывает метров двух и яду в ней огого. А стрелка маленькая - только прыгает с ветвей саксаула или даже с земли. - germiones_muzh.). Увидев меня, она и не подумала скрыться в тугаях, а подняла голову, раздула шею и приняла угрожающий вид. Я стал подкрадываться к ней. Кобра насторожилась и вот-вот готова была кинуться на меня. Я развёл щипцы и схватил ее, но неудачно. Кобра вырвалась и прыгнула на меня. Хорошо, что я успел ударить её клещами, и она отлетела в сторону, в тугаи. Я пошел следом за ней. Колючки кололи мне руки, лицо, шею, но я не упускал кобру из виду. Вот она выползла из тугаев на равнину. Здесь я схватил её, но снова неудачно. Она обвила клещи и стала подтягиваться к моей руке. Пришлось встряхнуть и отбросить её. Кобра поползла к хлопоковому полю. Пустить её туда – всё равно, что потерять. Я забежал вперёд и преградил змее путь. Кобра свернула в открытую степь. Только я собрался её схватить, она заползла в нору суслика. Я осмотрел все выходы из норы и стал ждать. Лопаты у меня не было, а до ближайшего дома не меньше двух километров. Почти два часа просидел я у норы. Видел двух стрелок, но они не могли отвлечь меня.
Наконец кобра вышла и поползла дальше, к железнодорожному разъезду. Мне никак не удавалось её схватить. Около разъезда кобра снова ушла в нору. Я сбегал на разъезд за лопатой. Боялся, что кобра за это время ушла. Прокопал около двух метров в длину, и вдруг змея высунула голову. Я зажал её клещами, вытащил из норы, бросил в ящик и плотно закрыл.
Был уже вечер. В погоне за коброй я ушел от своего совхоза километров на восемь.
В девять часов вечера я постучался к Николаю Ивановичу, змеелову из Москвы, и с гордостью поставил перед ним свой ящик.
За лето я поймал двух кобр, четырёх эф и десятка полтора других ядовитых змей. А полозов я ловлю прямо руками, они безвредны и даже не пробуют укусить.

ПЕТЯ СКИБО (школа № 12, ст. Имам-Баба, Туркменская ССР)

МИХАИЛ БОЙКОВ (? - 1961. советский журналист. узник. эмигрант)

СЛЕДОВАТЕЛЬ (1937)

дверцы тюремного автомобиля открылись. Лучи восходящего солнца ослепили меня и я зажмурился.
– Давай, выходи! – в тот же миг громыхнул хриплый резкий голос.
Меднокрасное лицо с круглыми совиными глазами и козырьком надвинутой на лоб фуражки НКВД заглянуло ко мне.
Я вылез из автомобиля и осмотрелся. Несколько энкаведистов с помятыми невыспавшимися лицами окружили меня. Тех, которые меня арестовали, среди них не было. Мы находились в небольшом дворе, вымощенном каменными плитами. Со всех четырех сторон высились трехэтажные стены с множеством решетчатых окон, на две трети прикрытых снизу деревянными козырьками. Из-за них слышался гул, похожий на разноголосый приглушенный разговор.
В глубине двора, как раз напротив кованых железных ворот, в которые только что въехал автомобиль, виднелась узкая, также сделанная из железа, дверь.
– Пошли! За мной! – приказал мне один из энкаведистов, направляясь к этой двери.
– Куда вы меня привезли? – растерянно спросил я его.
– К теще в гости. Не разговаривать! – оборвал он и засмеялся хрипло и коротко.
Я направился вслед за ним. Второй энкаведист пошел сзади, находу вынимая из кобуры наган.
"Неужели расстреливать ведут?" – подумал я и все внутри меня похолодело.
Мы вошли в дверь, поднялись по лестнице и зашагали по войлочным дорожкам коридора.
– Руки назад! Смотреть прямо перед собой! Не оборачиваться! – командовал мне идущий впереди, коротко похохатывая. Он оказался не в меру смешливым.
Неожиданно задний конвоир крикнул:
– Стой! Лицом к стенке! Смотри вниз, на пол!
Ничего не понимая, я остановился.
В противоположном конце коридора показалась группа людей. Пятеро энкаведистов вели троих (- колонной через одного конвойного, очевидно. – germiones_muzh.) арестованных. Лица последних были бледны и в крови. Один вытирал рукой обильно струившуюся из носа кровь и стряхивал ее на пол. Второй хрипло кашлял, хватаясь за грудь. Третий шел, сильно прихрамывая и громко стонал.
– Ты, контра! Не слышишь, чтоли? Носом в стенку! – заорал смешливый энкаведист, толкнул меня в угол и коротко хохотнул…
Окровавленные люди скрылись за поворотом коридора, и мы пошли дальше. Спустились снова в первый этаж и остановились перед дверью с надписью:
"Комендатура управления НКВД".
Смешливый конвоир постучал в дверь, приоткрыл ее и доложил:
– Привели товарищ дежурный! Ххха!
– Давайте его сюда, – послышался голос в ответ. Меня ввели в комнату. В память, сразу врезалось: три телефона и наган на столе; вертлявый и чубатый юноша за столом, а над его головой на стене большие портреты – Сталина и наркома внутренних дел Ежова.
– Куда прикажете девать арестованного, товарищ дежурный? – спросил смешливый.
– Посадите в собачник. Пускай там подождет. Островерхов хотел сегодня его допросить, – ответил чубатый юнец.
– Пошли! Хха! – коротко бросил конвоир. Я немного успокоился и осмелел. Захотелось немедленно выяснить положение.
– Скажите, пожалуйста, – обратился я к юноше, – куда меня привезли? Что со мной будет? Кто такой Островерхов?
Юноша надменноиронически взглянул на меня.
– Интересуетесь? Любопытствуете?…Вас привезли в контрразведывательный отдел краевого управления НКВД. Островерхов – ваш следователь. Очень приятный даже, можно сказать, добрейший человек. Ласковый и сладкий. Одним словом, Сахар Иваныч (- вообще правильно: Сахар Медович. – germiones_muzh.). Подследственных любит, как собственных деток, – и он подмигнул конвоиру. Тот хрипло хохотнул в кулак.
– А что вас ожидает, затрудняюсь сказать. Может быть, даже это, – выразительно указал глазами юноша на свой наган.
Опять у меня внутри похолодело… Из комендатуры я вышел пошатываясь.
– Может быть интересуетесь также, что такое собачник? – крикнул мне вдогонку дежурный. – Помещение для ожидающих допроса. Шикарнейший кабинет!
Конвоиры засмеялись…
Меня ввели в большой зал, вдоль стен которого стояли вделанные в пол дубовые ящики с дверцами, каждый высотою в человеческий рост. Смешливый конвоир открыл дверь одного из них и приказал мне:
– Лезь туда! Скорей! Хха!
– Что это такое? – изумленно спросил я.
– Собачник. Шикарный кабинет, – ответил он, захохотав на весь зал, втолкнул меня в ящик и захлопнул дверь.
В пол ящика была ввинчена табуретка. Я сел на нее и предался горестным размышлениям:
"За что меня арестовали? В чем обвиняют? Что они со мною хотят делать?"
Долго размышлять мне не пришлось. Щелкнул замок, дверь приоткрылась и в нее просунулась краснолицая голова смешливого конвоира.
– Давай, выходи! Хха!
– Куда?
– На допрос…
Снова, уже начавшее надоедать, хождение по коридорам и нудные окрики конвоира. Но на этот раз в нашу "прогулку" вплелось нечто новое. Мы проходим мимо ряда обитых войлоком и плотно закрытых дверей. Из-за них еле слышно доносятся протяжные стоны, заглушенные крики и какие-то шлепающие удары, будто десятки людей бьют по чему-то мягкому и гибкому.
От этих звуков кровь стынет в моих жилах. Весь дрожа, спрашиваю конвоира:
– Что это?
Впервые за сегодняшнее утро, он серьезно и сочувственно, без малейшего признака смеха, смотрит на меня и говорит, покачивая головой:
– Это… большой конвейер… Там ночные допросы заканчивают.
И добавляет сквозь зубы:
– Тебе тоже этот самый конвейер пройти придется. Если не признаешься.
– Но мне не в чем признаваться. Меня арестовали по недоразумению. Я ни в чем не виноват.
Он отворачивается и угрюмо хрипит:
– Здесь многие так. Не ты один. Сахар Иваныч заставит признаться. Он – главный спец по большому конвейеру…
Конвоир останавливает меня у одной двери. На ней эмалевая табличка с цифрой 5. Он трижды стучит в нее и нажимает кнопку рядом с цифрой. Дверь открывается. Мы входим.
В большой комнате, за письменным столом сидит человек в штатском. Его лысая голова низко склонилась над пухлой папкой с бумагами.
– Товарищ следователь, примите арестованного, – обращается к нему конвоир, протягивая листок "сопроводиловки" – бумаги, по которой принимают на допросы или отвозят в тюрьму людей, попавших в НКВД. Не отрываясь от папки, следователь подписывает "сопроводиловку" и возвращает ее конвоиру со словами:
– Можете итти!
Конвоир прикладывает руку к козырьку фуражки, молча поворачивается на каблуках и выходит. Человек за столом отодвигает в сторону папку с бумагами и поднимает на меня глаза.
Передо мной типичное лицо советского барина: полное, с выбритыми до синевы и слетка припудренными щеками. На лысом бугроватом черепе несколько волосинок напомажены и аккуратно уложены в подобие прически. Глаза выпуклые и масляные, как две большие сизые сливы, прикрыты стеклами квадратных пенснэ. По лицу расползлась необычайно ласковая и сладкая улыбочка.
– Добрый день, Михаил Матвеевич, – приветливо говорит он.
Голос у него протяжный и певучемедовый.
– Здравствуйте, – отвечаю я, внимательно разглядывая следователя.
– Что же вы стоите? Садитесь! Вот здесь. Рядом со мной. Вы вероятно устали? Садитесь же, – предлагает он, пододвигая мне стул.
– Спасибо, – сажусь я и выжидающе смотрю на него.
Он устало вздыхает, трет пальцами виски и, сладко улыбаясь обращается ко мне:
– Ну-с, Михаил Матвеевич? Что же мне с вами делать?
Я молча пожимаю плечами.
– В неприятную историю вы запутались, дитя мое, – продолжает он. – Надо выпутываться.
– Произошло недоразумение. Никаких преступлений я не совершал. За что меня арестовали, не знаю, – говорю я волнуясь.
Его ласковый вид и явное сочувствие ко мне начинают внушать мне доверие.
– У нас недоразумений не бывает, сын мой, – перебивает он меня с улыбкой. – Мы работаем, как точный часовой механизм. Все заранее рассчитано, взвешено, продумано.
– Повторяю: я – невиновен.
– Ошибаетесь, дорогой мой. Разве не вы написали фельетон о стадионе "Динамо"?
Так вот оно что! начинаю припоминать. Месяц тому назад, в газете "Молодой ленинец" был, напечатан мой фельетон "Спортивные спекулянты". В нём сообщалось, – что спортивное общество "Динамо" членами которого являются обычно работники НКВД, на своем стадионе в городе Пятигорске по бешеным ценам сдавало в аренду площадки рабочим спортивным коллективам для подготовки значкистов ГТО (Спортивный значек "Готов к труду и обороне"). Фельетон обсуждался в бюро краевого комитета комсомола и был признан соответствующим действительности. Я облегченно вздыхаю.
– Это небольшая вина. Крайком комсомола признал фельетон правильным. Неужели меня за него в тюрьму посадят?
Улыбка следователя становится еще слаще.
– Крайком? На днях его первый секретарь Чернявский будет нами арестован.
– За что? – вскакиваю я со стула.
– Как шпион в пользу японской разведки.
– Не может быть!
– В наше время, дорогуша, все возможно. Японский резидент завербовал Чернявского во время работы последнего секретарем Дальневосточного крайкома ВЛКСМ. Это произошло пару лет тому назад.
– Кто бы мог подумать?
– Да-а-а! Кто бы мог подумать, друг мой нежный, что и вы запутаетесь в эту грязную историю?
– Позвольте! у меня даже в мыслях ничего такого не было.
– Было, друг мой. Ваш фельетон, конечно, пустяк. Вашим встречам с иностранцами в санаториях, а также с лицами, подозреваемыми в сочувствии абрекам (Абреки – кавказские повстанцы против советской власти) мы особенного значения не придаем. О вашей принадлежности к дикой антисоветской оппозиции журналистов нам давно известно. За все это мы предполагали просто вызвать вас и сделать вам мягкое, так сказать, отеческое внушение. И на пару месяцев посадить под замок. Чтобы вы не заедались. Но потом на вас поступили некоторые материалы… Вы обвиняетесь в более серьезных вещах.
– В чем? – шепотом выдохнул я.
– Участие в работе контрреволюционной организации, вредительство, шпионаж. И, главное, измена родине.
Эти слова произвели на меня впечатление удара дубиной по голове. Я остолбенел. У следователя постепенно сползла с лица улыбка. Сливы глаз потемнели.
– Вот что, Михаил Матвеевич, – сказал он, вставая, – поговорим серьезно. Прежде всего, разрешите представиться официально: я следователь по вашему делу, Захар Иванович Островерхов. Считаю своим долгом помочь вам, освободить вас из сетей, в которые вы попали.
– Спасибо, товарищ Островерхов. Помогите, пожалуйста, – растерянно шепчу я.
– Сделаю все, что могу, – обещает он. – Вы, конечно, помните, что недавно нами был арестован редактор вашей газеты О-в? В ходе следствия он признался, что состоял членом контрреволюционной и шпионской организации. Далее он показал, что завербовал в эту организацию еще несколько человек, в том числе и вас…
– Это ложь! Меня никто и никуда не вербовал. Как он мог это говорить? Поверьте мне…
– Я вам верю. Но в вашем положении лучше всего признаться. Иного выхода нет.
– Как же я буду признаваться в том, чего не делал? Это абсурд!
– Обожаемый мой! Вы должны признаться. Сейчас в стране проводится крупная политическая кампания. Много людей попало в тюрьмы. Среди них есть и не преступники, но они признаются в самых тягчайших преступлениях.
– Но почему? Для чего?
– Так нужно нашей большевистской партии. Она требует этого. Требует и от вас… Так надо. Понимаете? Ну, будем признаваться?
– Не могу.
– Разве вы не верите партии Ленина-Сталина?
– Верю, но не могу возводить на себя дикие обвинения.
– Неужели верите? А как же ваши связи с абреками и принадлежность к "дикой оппозиции"? Заврались, дорогой. Маловато верите.
Я молчу.
Островерхов снова заулыбался. Лицо его сморщилось в сладчайшую гримасу. Голос стал еще протяжней и медовее.
– Вы, Михаил Матвеевич, мне понравились с первого взгляда. Как-то сразу я почувствовал к вам большую симпатию. Вы, чем-то, напоминаете мне моего сына, погибшего в гражданской войне. Я хотел бы, чтобы вы были… моим сыном. И очень хочу вам помочь. От всего сердца.
Я смотрю на него в упор и, на мгновение, улавливаю холодный и жестокий блеск его глаз-слив. Он, этот блеск, совсем не вяжется с ласковыми словами и сладкой улыбкой следователя.
Искра зародившегося у меня к нему доверия гаснет. Смутно начинаю я понимать, почему его называют: Сахар Иваныч.
Он отворачивается. Прячет глаза под опущенными веками и говорит уже без улыбки:
– Послушайте. Вы должны признаться. Так надо. Это будет самое лучшее…. Ну, вы получите небольшой срок концлагерей. Допустим, два-три года. Не больше. Они пройдут незаметно. Затем вы снова вернетесь к семье… Ну, как? Договорились?
Я отрицательно качаю головой. Мысль о ложном признании и его последствиях приводит меня в ужас.
Сладкое лицо Сахара Иваныча хмурится. В голосе его уже не слышно меда.
– Имейте в виду, что мы не щадим упрямых. Если очень рассердимся, то можем подвести вас и под расстрел. Или послать на большой конвейер. Слыхали вы о нем?
– Слышал уже здесь. Сегодня. Но не знаю, что это такое.
– Я вас пока что отправлю в камеру упрямых. Там вы увидите людей, побывавших на большом конвейере. Они расскажут вам много интересного. А на досуге подумайте там о моем предложении… До скорого свиданья, Михаил Матвеевич.
Улыбка опять ползет по его лицу. Он нажимает кнопку звонка на столе и приказывает вошедшему конвоиру:
– Отведите подследственного в камеру № 3…
(- как понимаете, это только начало. И за ним сразу мог последовать финал. - Но журналист Михаил Бойков был молод, здоров, что очважно - непредубежден, и по-настоящему интересовался людьми. Так что дорога вышла длинная. Желаю вам счастья! - germiones_muzh.)

ЛЮДИ СОВЕТСКОЙ ТЮРЬМЫ