December 16th, 2016

поутряни

судя по интернет- и телепожеланиям, масса жителей Украины начинают утро с кофе - даже дети. (Подобный обычай был характерен в богатых станицах нижнего Дона: утро оглашалась звуками пестиков хозяек в медных ступках. Кофе - энергетик: даёт только короткий бодряк с последующим расслабоном. Казаку сутряни это подходило: надо спуститься с галдареи зорким и злым, выдать "лещей" "на орехи" всем недругам, жане, детям, батракам, скотине, соседям - и спокойно садиться за стол). Я вам это нерекомендую; скотины у вас врядли много, а полноформатные медитации с морем борща и горой курятины-свинины уже невмоде. Правы те, кто пьют воду или молоко. А если проблемы с желудком - заварите зеленчай с ложечкой мёда: укрепляет и подкрепляет надолго.
Желаю вам счастья.

(no subject)

в XVIII и чуть ли не до середины XIX столетия каждый проходивший мимо императорского дворца в Санкт-Петербурге, Царском Селе или Петергофе должен был снять головной убор. - Если он этого не делал, царские служители, дежурившие у крыльца, догоняли и просто сбивали с него шляпу или шапку.
Исключением из этого правила являлись английские квакеры, приезжавшие торговать гаванскими сигарами и прочим колониальным товаром. - Они по закону своей секты, совсем не носили головных уборов, и потому не снимали их ни перед кем.
- Несомненно, это была крупная победа западной демократии над русским тоталитаризьмом:)

Живой из Старожилова. Тыловые страхи на пустыре. Лапта. Кук. (1944)

…на пустыре привязывали телят, бродили куры. Бывают хитрые такие куры, которые кормятся в одиночку - сытнее, но опасней. Им-то, хитрым, и сворачивают головы живущие на воле мальчишки и отбившиеся от жизни пьянчужки.
Недобранные войной мужички или уже отвоевавшиеся, и те, кто спешил вызреть для нее, - не дети, не взрослые, но присвоившие себе звание королей, - любили посидеть за Цуриным огородом под кустами бузины, поговорить всерьез, без баб.
Старожилово в те дни принимало земляка Живого. Он как раз был из королей - ни то ни се, до войны ему два года гулять, а война на издыхе. По славе, однако, Живой занимал второе место в Старожилове. Слыл он за бандита, хотя был шпана, но такой ловкач, что куда там! Из уважения одного ходил в бандитах. Настоящим бандитом был Неживой. Тоже земляк. В Старожилове его теперь очень ждали: в угодьях ликеро-водочного завода, старожиловского соседа, поспела вишня. Ну, об этом еще будет.
Живой, покуда не явился Неживой, дарил вниманием почитателей. За Цуриным огородом - где же еще: в нехорошем, по словам бабки Веры, месте - окруженный робеющими сверстниками и восторженной мелюзгой, Живой рассказывал о "черной кошке". Федя сидел возле Цуры и как бы немножко за спиной у него. На Живого не смотрел: вдруг тому покажется, что его лицо запоминают - махнет "пиской" (- бритвенное лезвие - от слова "писАть". - germiones_muzh.) по глазам… У Живого на указательном и среднем пальцах левой руки - два колечка. Пальцы сомкнуты - верный знак, что между пальцами половинка лезвия: мешки резать, карманы, а кто глядит, того по глазам. Известное дело!
- Стерва старая у эвакуированных за полбуханки либо перстень, либо кольцо брала. И давали! - рассказывал Живой.
- А куда денисся? - поддакнул с чувством Цура. - Детишки, как птенцы. Им только успевай в клювики кидать, а не кинешь - сразу и лапки кверху.
- "Черная кошка" приметила ту бабушку. Пришли, помяукали, да так жалобно - открыла.
- А вместо кошечки - коты! - захохотал Цура. - Так ее, бабулю, до нитки обобрали?
- До нитки.
- Так ее! - веселился Цура.
- "Черная кошка" - это еще что! - Живой цыкнул через зубы тонкой струйкой слюны. - Вот, говорят, в стольном орудуют. Майор один из госпиталя возвращался. Пересадка у него была. Ну, и подкатывает к нему на вокзале краля в каракулевой шубке: "Если, - говорит, - вам переночевать нужно, у меня для вас будет хорошее место". Повела да все тра-та-та, тра-та-та.
- Это они умеют! - махнул рукой бывалый Цура.
- Он и не приметил дорогу. С улицы - в переулок, да через двор. Запутала. Приходят. Квартира - люкс. Ковры на стене и на полу, кресла, зеркала от полу до потолка… Достает майор из вещмешка две банки тушенки, а она эти банки в помойное ведро - шварк! - и ставит батон белого хлеба, целую ляжку свинины, копченую селедочку и четверть шампанского, довоенного. Выпили, закусили. Она и говорит: "Айн момент! Мне к подруге надо на минутку, а вы, если спать захотите, располагайтесь за занавеской". И ушла. Ему, конечно, подозрительно стало: тушенку баба выбросила! Еды пропасть, богатство. А постель свою потрогал - доски, простынкой прикрыты. На простынке пятна свежие.
- Кровь! - догадался Цура.
Живой опять цыкнул.
- Он, значит, это… в ванную. А ванна полна жиру.
- Человеческого! - Цура аж на коленки встал. - Майор-то, небось, в госпитале отъелся, в теле был.
- Он туда-сюда, - не откликаясь, продолжал Живой, - двери заперты. Глянул в окно - шестой этаж. Достал пистолет - и за дверь. Откроют - сразу не увидят. И точно! Входят два мужика. Здоровых! Он одному "дуру" в затылок: "Руки вверх!", а сам выскочил за дверь и бежать. Все вещички оставил, даже шинель. Прибежал в комендатуру, кинулись искать…
- Рази найдешь! - воскликнул Цура. - Москва - вон какая. Ходишь, ходишь. Я был один раз. Отъехал от вокзала, а меня и приперло! Глаза вылупил, бегаю: во дворах ни кустика, людей полно. Еле до вокзала успел.
- Ври! Успел он! - тоненько залился Живой.
- Ей-богу успел! Только в город уж ни ногой. Покрутился вокруг вокзала и на поезд. Пропади, думаю, все пропадом. Осрамишься на весь белый свет.
Смеялся Живой весело, не страшно. Федя тут и поглядел на него. Высокий парень, стрижен под ежика, в поясе узок и гибок - змея, лицо белое, под кожей синие жилки, глаза серые, блестящие - совсем не бандитское, печальное лицо.
Старожиловские ребята рассказывали Феде: отец у Живого на Черном море вместе с кораблем утонул. Мать "похоронку" получила, положила руку на сердце и умерла. Осталось трое ребят: Живой, брат его и сестра-клоп (- то есть маленькая. – germiones_muzh.). Отвезли их всех в детдом. Живой полгода пожил - убежал. А брату и сестре приказал не срываться, чтоб не растерялись. Он их навещает, деньги им возит, еду, обидчиков до смерти бьет… Заведующий в детдоме хапуга был, воровал жратву. Живой приехал, загнал его в кабинете под стол, а под столом взял за нос и, держа опасную бритву наготове, заставил дать клятву: "Сука буду, еще раз сворую у пацанов и пацанок - нос долой". Говорили, год не воровал, а потом перевелся в другую область.
- Скажи-ка, Живой, - почесываясь, начал умную беседу Цура, - ты все время в Москве шарахаешься. Вот и скажи: Жукова хоть раз видел?
Глаза у Живого стали круглыми, злыми - сова и сова.
- Да разве нам его покажут, шпане? Да если бы я его увидал, да я бы ни в жисть!.. - Живой махнул рукой, и из рукава выскочило и воткнулось в землю тоненькое, сверкающее "перышко". - Да я бы лучшим человеком стал. Братом и сестрой клянусь - лучшим, если бы дозволили одно только слово товарищу Жукову сказать.
- А чего ж ты ему сказал бы? - удивился Цура.
- Тыщу лет живи, товарищ Жуков! Вот бы чего сказал.
- А кто сегодня сводку слушал? - спросил Цура. - Чего взяли?
- Каждый день берут и берут! - Живой опустил голову. - Карту я глядел, вся эта Германия - с ноготь, хорошо хоть городов у них много… Я, как призовут, к маршалу Жукову попрошусь.
- А я - к Рокоссовскому!
- А я к генералу армии Черняховскому! - восторженно закричал Федя.
- Тебе не успеть, - серьезно сказал Живой. - Я и то не успею. Немцы отступают. Германия - не Россия. По России три года шли, а на Германию - полгода довольно.
- Богу надо молиться, что отступают, - Цура насупился. - Воевать им всем захотелось! Я воевал один день, а голове моей теперь трещать всю жизнь (- контуженный Цура. Конюхом работает. - germiones_muzh.).
Живой подобрал финку, встал, потянулся.
- Ребятишки, а не сыграть ли нам в лапту?
Всем сразу захотелось поиграть в лапту, но не было мяча.
- У меня есть! - вскочил, раскосив глазенки, Федя. - Каучуковый!
- Неси! - разрешил Живой.
Федя кинулся за мячом…
…Живой и Цура были "мати" (капитаны команд в лапте. - germiones_muzh.). Цура не боялся Живого. Он даже стал спорить, когда они канались на бите: верх - бегает, низ - вАдит. Бита - круглая толстая палка в метр с четвертью, Цура и Живой, перехватываясь, измерили ее кулаками. "Верх" остался за Живым, но Цура сказал: "Нет!" Кулак Живого не прикрыл самую малость биты.
- Удержу! - Цура обхватил мизинцем свободное место.
Живой качнул биту, Цура побелел от напряжения, заскрипел зубами, контуженная голова его задергалась, но удержал.
Все смотрели на Живого: убьет он Цуру или нет.
- Силен! - сказал Живой. - Ладно, наши вадят.
Поглядел на Федю.
- Ты у кого?
- У меня пары нет, - пролепетал Федя.
Это была страшная ложь и предательство. Когда делились и Федя искал и не находил себе пару, он увидал Кука. Кук стоял возле бузины, и видно было: ему тоже хочется играть. Он даже махнул Феде рукой, а Федя не увидал Кука. Федя, может, и верит, что отец у Кука не предатель, а Живому попробуй объясни. Узнает, что Федя с сыном "предателя" дружит - обоим "пиской" щеки разрисует.
- Эй, пацаненок! - крикнул Живой Куку. - Топай сюда.
Кук подбежал.
- Ты будешь за Цуру, а ты - за меня.
- Нет, - сказал Цура, - Федя со мной.
- Я к Живому, - у Феди даже слезы навернулись на глаза.

2
Как хорошо было играть в команде Живого! Живой поймал "свечу", и теперь его команда бегала. Федя расхрабрился, чтоб не дать "свечу", пробил в землю и кинулся бежать в "город". Цура был на подаче, он быстро подобрал мяч и догнал Федю. Федя испугался, сейчас его "осалят" (- попадут мячом. - germiones_muzh.), и Живой тогда ему задаст, из-за него всей команде вадить. Цура сильно замахнулся, а кинул тихонько и промахнулся. Всем было видно - нарочно промахнулся. И зря. Его команду завадили. Живой всегда мог выручить и выручал, попасть в него никак не могли.
Наконец удача посветила Цуре. Противники били плохо, все остались на кону, а чтобы получить право на удар, нужно сбегать в "город" и вернуться на кон.
- Нехай, - сказал Живой, - у меня три удара. Первый - все в город, второй - все назад, третий - я бегу туда и обратно.
Взял биту двумя руками, Цура подкинул мяч. Вжик! - бита свистнула по воздуху.
- Мимо! - вздохнула команда Цуры.
- Подкидывай! - приказал Живой.
И снова тоскливый пустой посвист.
- Мимо!
- Нехай! - сказал Живой. - В третий раз не промахнусь. Бегите все в город и стойте, выручать буду сам.
Замах, удар, мяч вонзился в небо и повис там, терзая притоптывающую от нетерпения команду Цуры. Братва Живого успела перебежать в "город", но назад никто не вернулся. Мяч перебросили Цуре, а он был зол от постоянного невезения.
- От души вмажу! - пообещал.
- Нехай! - сказал Живой. - Выручать буду сам. Никому не соваться из "города".
И на глазах стал хищным. Глядит на Цуру, но и затылком видит. Перешагнул черту, замер. Замер, да не застыл, весь как бы дрожит, от ветра увернуться готов.
Цура шаг вперед, Живой два шага навстречу. Цура еще шаг, Живой опять два. Глазами на мяч, понял - Цура сам будет салить, не перекинет.
Все позабыли, что они тоже играют, смотрели, ждали.
Слава неуловимого живчика, само прозвище Живого пошло в народ со Старожиловского базара. Стырил Живой буханку хлеба. За ним погнались, окружили. Живой метнулся туда, где поджидали его два милиционера и мужик, потерпевший. На мужика-то и кинулся Живой: "Порежу!" Тот присел, живот жалко, спину подставил. А Живой скакнул мужику на спину, и, как с горы - колобком под руками милиционеров…
Ну где ж было Цуре такого обхитрить? И Цура не хитрил. С трех шагов запустил каучуковым, тяжелым, как булыжник, мячом со всего Цуриного плеча. В живот метил, чтоб ни подпрыгнуть, ни пригнуться. А Живой-таки взлетел - кошачья порода. Так все и должно было быть, и никто не обратил внимания, что в миг броска распластался в воздухе маленький Кук. Мяч прилип к его рукам. Кук прокатился по земле, вскочил и кинул мяч Живому вдогонку. Живой на кон шагом шел. Мяч врезался ему промеж лопаток. Словно пружинка лопнула, взвился Живой, развернулся: глаза белые, и нож в ладонь из рукава уже скользит. Сразу увидал, кто мячом кинул. Засмеялся, пот вытер со лба.
- Быть тебе, парень, уркаганом.
- Нет! - крикнул Кук.
- Ты что-то пропищал? - спросил Живой.
И все замолчали. Кук стоял там, откуда бросил мячом.
Цура прошептал: "Беги!" Но Кук не убегал.
- Люблю смелых мальчиков! - пророкотало, как с небес.
Все повернулись на голос и увидели: под кудрявыми кустами бузины сидит сам император - Неживой прибыл в Старожилово.
- Ведра готовить? - просиял Цура.
- Спеши! Солнце сядет - поведу.
Это значило: поход на вишню состоится.
Кто побежал готовиться к ночному походу, кто к Неживому подсел, Федя подобрал мяч и пошел домой. Вернее, он только показал всем, что идет домой, а сам, как его не видно стало, кинулся догонять Кука.
Кук заставлял себя не торопиться, но то и дело оглядывался: не гонятся ли за ним.
- Ярослав! - крикнул Федя.
Кук вздрогнул, оглянулся.
- Ты пойдешь за вишней?
- Нет.
- А я пойду! Только не знаю, как дома сказать. А если не сказать - искать будут.
Кук не дослушал Федю, пошел своей дорогой.
- Трусишка! - крикнул Федя со всей злостью.
Кук не остановился, не отозвался.
- Кук! - заорал Федя. - Ку-ук!..

ВЛАДИСЛАВ БАХРЕВСКИЙ «ГОЛУБЫЕ ЛУГА»