December 9th, 2016

ФРАНСИС ЖАММ

МОЛИТВА, ЧТОБЫ ПОЛУЧИТЬ ЗВЕЗДУ
Боже, дай мне одну золотую звезду,
Может, в ней для души я спасенье найду.
Если ты не захочешь отдать ее мне,
Без обиды, без жалобы все я снесу.
Если гибель в звезде - подари ее мне,
Как дают бедняку золоченое су.
Я плетусь, как осел... Вспоминаешь ли ты,
Как ребёнком я клал остролистов кусты
Перед яслями в храме, где мать моя встарь
Убирала розетками нищий алтарь?
Если в этой звезде я спасенье найду,
Подари мне одну золотую звезду,
Потому что мне надо сегодня ее
Положить на замерзшее сердце мое.

злоключения античных разбойников (Римская империя, Греция - Беотия. II в.н.э.). I серия

- …не знаешь, что чем богаче дом, тем легче его разграбить? Хоть и много там челяди в просторных покоях, но каждый больше о своем спасенье, чем о хозяйском добре, думает (- потому что это рабы. – miones_muzh.). Экономные же и одинокие люди маленькое, а иногда и вовсе не маленькое свое имущество запрятывают далеко, стерегут крепко и с опасностью для жизни защищают. Слова мои могу подтвердить примером. Как только пришли мы в Семивратные Фивы, сейчас же, как по нашему ремеслу полагается, стали усердно разузнавать, есть ли среди жителей богатые люди; не укрылся от нас некий меняла Хризерос (- имена здесь всё греческие, Хрисерос значит Златолюбивый. – germiones_muzh.), обладатель большого богатства, который во избежание налогов и повинностей общественных великими хитростями великое имущество свое скрывал. Запершись один-одинешенек в маленьком, но с крепкими запорами домишке, оборванный, грязный, сидел он на своих мешках с золотом. Вот и решили мы на него первого сделать налет, так как, ни во что не ставя сопротивление одного человека, полагали, что без всяких хлопот, просто, завладеем всем его богатством.
Без промедления, как только стемнело, стали мы караулить у его дверей; снимать их с петель, сдвигать, взламывать было нам не с руки, так как двери были створчатые и стук перебудил бы всех соседей нам на беду. Итак, главарь наш, бесподобный Ламах, полагаясь на испытанную свою доблесть, осторожно просовывает руку в отверстие, куда вкладывают ключ, и старается отодвинуть засов. Но Хризерос, негоднейший из двуногих, давно уже не спал и слышал все, что происходит; упорное храня молчание, неслышными шагами потихоньку подкрался он и руку вожака нашего, неожиданно нанеся удар, большим гвоздем накрепко приколотил к дверной доске, потом, оставив его как бы в гибельных объятиях креста, сам вылез на крышу своей лачуги, а оттуда не своим голосом начал кликать на помощь всех соседей, называя каждого по имени, и призывать к защите от общей опасности, распуская слух, что внезапный пожар охватил его дом. Тут каждый, испугавшись близкой беды, в тревоге бежит на подмогу.
Очутившись тут в двойной опасности — или всем погибнуть, или кинуть товарища, мы с его согласия прибегаем к решительному средству, вызванному обстоятельствами. Уверенным ударом посредине связок отрубив напрочь руку нашему главарю в том месте, где предплечье соединяется с плечом, и заткнув рану комком тряпок, чтобы капли крови не выдали наших следов, мы бросаем обрубок, где он был, а то, что осталось от Ламаха, проворно увлекаем за собою. Пока все кругом трепетало, а мы сильного шума и нависшей опасности страшились, муж этот возвышенный, исполненный духа и доблести, видя, что и следовать в бегстве за нами не может, и оставаться ему небезопасно, усердно нас убеждает, усердно молит, заклиная Марсовой десницей и верностью слову, освободить доброго товарища по оружию от мук и от плена. Да и как может жить порядочный разбойник, лишившись руки, что одна и режет, и грабит? За счастье почел бы он пасть добровольно от товарищеской руки. Не будучи в состоянии никого из наших уговорами своими побудить к добровольному отцеубийству (- Ламах главарь, поэтому они зовут его «отцом». – germiones_muzh.), обнажил он оставшейся рукою свой меч, долго его целовал и сильным ударом вонзил себе в самую середину груди. Тут мы, почтив мужество великодушного вождя нашего, закутали старательно останки его тела полотняным плащом и предали на сокрытие морю. Ныне покоится Ламах наш, погребенный всею стихиею.
Так он обрел кончину, достойную своей доблестной жизни.
И Алцим вот не мог ничего поделать, несмотря на изобретательность, с жестокой волей судьбы. Взломав дверь в какую-то лачужку, забрался он на верхний этаж, в спальню к спящей старухе, и, вместо того, чтобы первым делом укокошить ее, свернув шею, начал из широкого окна наружу выбрасывать нам ее пожитки, одну вещь за другой, чтобы мы подбирали. Побросав лихо все пожитки, он не захотел дать спуску и постели, на которой лежала старушонка; итак, вытряхнув ее из кровати и вытащив из-под нее простыни, тем же путем намеревался их отправить, как негодница эта, упав ему в ноги, взмолилась: «Что ты, сынок, молю тебя, зачем ты жалкое тряпье и хлам несчастной старухи отдаешь богачам соседям, на чей двор это окно выходит?» Обманутый хитрою и притворною речью, Алцим поверил сказанному и, боясь, как бы, уже предупрежденный об ошибке, он не отдал чужим ларам, вместо своих товарищей, выброшенное им прежде, а также и то, что он собирался выбросить, высунулся из окна и стал внимательно осматриваться, прежде всего стараясь распознать, насколько зажиточны соседи, о которых говорила старуха. Пока он так усердно высматривал, не подозревая никакой беды, старуха эта пакостная, хоть и увечная была, быстрым и неожиданным толчком его, не соблюдавшего равновесия, свесившегося из окна и погруженного в осмотр, спихнула вниз головою. Кроме того, что высота была значительная, падая, угодил он на лежавший подле большущий камень, так что вдребезги переломал себе ребра, и, выблевывая из груди потоки крови, рассказал нам, что произошло, а потом, недолго промучившись, расстался с жизнью. По примеру первого погребения мы послали и его верным спутником вслед за Ламахом.
Осиротев от двух этих ударов и не решаясь долее пытать счастия в Фивах, мы направились в соседний город Платею...

АПУЛЕЙ «ЗОЛОТОЙ ОСЕЛ, или МЕТАМОРФОЗЫ»

случай в Версале: дело о королевских портьерах (1691)

в Версале у Людовика XIV «Солнца» тоже воровали – Двор короля был так велик и роскошен, так динамичен и многолюден, что углядеть за всем непредставлялось возможным. – К тому ж причастными могли оказаться лица уровня… Словом, полиция к таким делам допуска неимела.
Однажды в королевской опочивальне пропала золотая бахрома с портьеры – и даже часть шитья с покрывала самого Людовика! Это было уже неслыханно. Первый камердинер Александр Бонтан оказался под ударом: может ли тот, кто проворонил сохранность монаршего покрывала, обеспечивать безопасность жизни короля??? - Но Людовик решил неспешить...
Через пять дней за королевским ужином, как вспоминает герцог де Сен-Симон, произошло следующее. Во время перемены блюд на стол между приборами дяди короля Филиппа Орлеанского и его супруги вдруг шлепнулся большой и черный сверток. Кто бросил его из толпы придворных и слуг? Король протянул руку: «по-моему, это моя бахрома?» – но главметрдотель маркиз де Ливри перехватил опасный артефакт и передал главврачу д’Акену. Тот отколол прикрепленную записку и прочел:
«Забирай свою бахрому, Бонтан – с ней больше возни, чем выгоды. Целую руки Его Величеству».
Отчетливо запахло эшафотом. Бонтан позеленел. «Какая наглость!» - спокойно заметил король. Сыск среди присутствовавших недал результатов…
(- Навряд ли это был профессиональный жулик: всё осуществлено слишком рискованно и излишне демонстративно; золото же, как вы понимаете, продать возможно всегда. По приказу короля Ла Рени нашел бы хоть самого дьявола; но тот, кто замутил это дело, небоялся что его найдут. Объектом интриги почти наверняка являлся главкамердинер - должность госмасштаба; она стоила 60.000 турских ливров. А в некоторых смыслах была просто бесценна. - Людовик понял это, и на первый раз оставил дело без последствий)