November 24th, 2016

(no subject)

ВО ВСЯКОМ ДЕЛЕ ХОРОШО САМОМУ ЗАБОТИТЬСЯ О ТОМ НЕМНОГОМ, В ЧЕМ НУЖДАЕШЬСЯ - ИБО НЕ ПОЛЕЗНО ПО ВСЕМУ БЫТЬ УСПОКОЕННЫМ. (авва Дорофей Палестинский)

СОМЕРСЕТ МОЭМ

ЧЕТВЕРО ГОЛЛАНДЦЕВ

«отель Ван Дорта» в Сингапуре — отнюдь не гранд-отель. Убогие номера, москитные сетки все в заплатках и штопке, рядок туалетов снаружи, сырых и вонючих. Зато он обладает характером. Люди, что там останавливаются, — шкиперы забредших в Сингапур грузовых судов, безработные горные инженеры и плантаторы на отдыхе, — казались мне куда более романтичными, чем чистая публика: любители разъезжать по свету, высокопоставленные чиновники и их супруги, богатые коммерсанты — все те, кто устраивает банкеты в «Европе», играет в гольф, танцует и слепо следует последнему крику моды. В бильярдной «Ван Дорта» по ветхому сукну стола гоняют шары в «пирамидке» судовые механики и клерки страховых обществ. Обеденный зал обширен, лишен каких бы то ни было украшений и безмолвен. Голландские семьи по пути на Суматру методично расправляются с обедом, не обмениваясь между собой ни словом, а одинокие джентльмены, приехавшие по делам из Батавии (голландское название Джакарты на Яве. - germiones_muzh.), поглощают обильную пищу, сосредоточенно штудируя газеты. Дважды в неделю там подают рис по-голландски, и немногие любители этого блюда в Сингапуре заглядывают туда перекусить. «Отель Ван Дорта» должен был бы ввергать в уныние, но почему-то не ввергает. Его спасает особое своеобразие. Он чуть благоухает чем-то загадочным и забытым. В небольшом, выходящем на улицу саду можно посидеть в тени деревьев за кружкой холодного пива. В этом деловом, кишащем людьми городе он таит мирный покой тихого уголка Голландии: пусть совсем рядом несутся автомобили, нескончаемым потоком пробегают рикши, шлепают босыми подошвами кУли и звенят их колокольчики.

Я останавливался в «Ван Дорте» уже в третий раз. Впервые я услышал о нем от шкипера голландского торгового пароходика «Утрехт», на котором плыл из Мерауке в Макасар. Путешествие это заняло почти месяц, так как пароход заходил на многие острова Малайского архипелага — Ару и Кай, Банда-Нейра, Амбон и другие, названия которых я забыл, — где принимал или сдавал груз. Иногда стоянка длилась час, иногда сутки. Это было прелестное, однообразное, увлекательное путешествие. Когда мы бросали якорь, на своей моторке подъезжал торговый агент — обычно вместе с голландским резидентом, — мы рассаживались под тентом на палубе, и капитан распоряжался подать пиво. Начинался обмен новостями острова на новости мира. Мы доставляли газеты и почту. Если стоянка была длительной, резидент приглашал нас на ужин, и, оставив судно под присмотром второго помощника, все мы (капитан, старший помощник, механик, второй помощник и я) набивались в моторку и отправлялись на берег, где проводили веселый вечер. Эти маленькие острова, так похожие один на другой, тем более чаровали мое воображение, что мне, как я знал, больше не придется их увидеть. Это придавало им странную призрачность, и когда мы отправлялись дальше и они сливались с морем и с небом, мне лишь с усилием удавалось убедить себя, что они исчезли только из виду, а не перестали существовать вовсе.
Однако в капитане, старшем помощнике, старшем механике и втором помощнике не было ни на йоту иллюзорности, таинственности или призрачности. Их материальность была поразительной. Таких толстяков мне не приходилось видеть ни раньше, ни после. Поначалу я лишь с трудом различал, кто из них кто, поскольку они поразительно походили друг на друга, хотя второй помощник был темноволос, а остальные белобрысы. Все четверо обладали внушительным ростом, большими круглыми бритыми красными лицами, большими толстыми ручищами, большими толстыми ногами и большими толстыми животами. Отправляясь на берег, они застегивались на все пуговицы. Тогда их огромные двойные подбородки выпирали над воротником, и казалось, они вот-вот задохнутся. Обычно же эти пуговицы оставались незастегнутыми. Они обильно потели, утирали лоснящиеся лица красными носовыми платками и энергично обмахивались пальмовыми листьями.
Смотреть, как они едят, было одно удовольствие. Аппетитом они обладали колоссальным. Рис они ели каждый день и словно соперничали, накладывая его себе на тарелки горой. Они любили, чтобы блюдо было горячим и наперченным.
— В этих краях кусок в горло не пойдет, если приготовлен невкусно, — объяснял шкипер.
— Чтобы в этих краях выжить, надо есть вволю, — объяснял старший помощник.
Они были закадычнейшими друзьями, все четверо, и в своей компании вели себя будто школьники, устраивая друг другу всякие нелепые розыгрыши. Анекдоты друг друга они знали наизусть, и едва кто-то из них произносил знакомую вступительную фразу, как разражался таким хохотом — басистым хохотом толстяка, сотрясающим все тело, — что уже не мог продолжать, и тогда остальные тоже принимались хохотать. Они раскачивались на стульях, багровели все больше и больше, все жарче и жарче, пока шкипер не кричал, чтобы принесли пива, и каждый, пыхтя, но радуясь, выпивал свою бутылку единым магическим глотком. Они плавали вместе пять лет, и когда, незадолго до моего с ними знакомства, старшему помощнику предложили стать шкипером собственного судна, он отказался. Не захотел расставаться со своими товарищами. Когда кто-то первый уйдет на покой, порешили они, трое тут же последуют его примеру.
— Все друзья и хороший корабль. Хорошая еда и хорошее пиво. Чего еще желать разумному человеку?
Сначала они держались со мной чуть отчужденно. Хотя пароход мог бы взять полдюжины пассажиров, им редко приходилось возить кого-нибудь — а незнакомых так и вовсе никогда. А я был незнакомым, и к тому же иностранцем. Они любили развлекаться по-своему и не желали, чтобы кто-нибудь им мешал. Однако все они любили бридж , а иногда старший или второй помощник оказывались заняты и не могли сесть за карты. И они охотно примирились с моим присутствием, чуть только убедились, что я всегда готов сесть четвертым, когда это требуется. Их манера играть была столь же невообразимой, как они сами. Ставки были мизернейшими — по пять центов за сто очков. Им не нужно выигрывать деньги друг у друга, объясняли они, просто нравится сама игра. И как же они играли! Каждый во что бы то ни стало хотел взять верх в «торговле», и редкая сдача обходилась без объявления хотя бы малого шлема. Их правило гласило: можешь подсмотреть чужие карты — подсмотри; а если с помощью партнера удавалось сжульничать на ренонсе, оба заливались хохотом, пока по жирным щекам не начинали катиться слезы. Но если партнер перехватывал у вас игру, объявляя большой шлем на пяти пиках, старшая дама, когда вы полностью полагались на свои семь маленьких бубен, можно было всегда поквитаться с ним, удвоив ставку, когда у вас на руках не имелось ни одной взятки. Он садился на две-три тысячи, и стаканы на столе плясали от хохота, сотрясавшего ваших противников.
Мне не удавалось запомнить их трудные голландские фамилии, но то, что я знал их только, так сказать, анонимно, по должностям, словно персонажей старинной итальянской комедии Панталоне, Арлекина и Пульчинеллу, делало их уже и вовсе неправдоподобно занятными. Стоило увидеть их всех четверых вместе, и вы уже смеялись, а они, как мне кажется, извлекали немало удовольствия из изумления, которое вызывали у тех, кто видел их впервые. Они хвастали, что их четверка — самые известные голландцы архипелага. Не менее смешными мне представлялись серьезные стороны их характера. Иногда поздно вечером, когда они окончательно расслаблялись, тот или другой в пижаме и саронге (- юговосточноазиатская «юбка» или «штаны», завязываемые из куска материи. Я недавно писал о саронге. – germiones_muzh.) располагался в шезлонге возле меня и впадал в сентиментальность. Старший механик, которому скоро предстояло уйти на покой, подумывал жениться на вдове, с которой познакомился, когда последний раз побывал на родине, — чтобы провести остаток дней в каком-нибудь городке из старинных домиков красного кирпича на берегах Зюдер-Зее. А вот шкипер оказался очень податливым на чары туземных девушек, и его не слишком внятный английский становился совсем уж неразборчивым от избытка чувств, когда он пытался описать, как они на него действуют. Совсем скоро он купит себе дом среди яванских холмов и женится на хорошенькой яваночке. Они такие маленькие, такие кроткие и очень тихие! Он будет одевать ее в шелковые саронги, подарит ей золотые цепочки на шею и золотые браслеты на руки до самых плеч. Старший помощник смеялся над ним.
— Глупости это. Одни глупости. Она будет путаться со всеми твоими друзьями и слугами, вообще со всеми. К тому времени, когда ты уйдешь на покой, друг мой, тебе будет нужна не жена, а сиделка.
— Мне? — возмущался шкипер. — Мне жена будет нужна и в восемьдесят лет!
Во время предыдущей стоянки в Макасаре он познакомился с одной малюткой. И когда мы подходили к этому порту, от нетерпения просто места себе не находил. Старший помощник снисходительно пожимал плечами. Капитан всегда теряет голову то от одной бесстыжей шлюшки, то от другой, но его страсть ни разу не выдерживала плавания от порта до порта, и тогда старшему помощнику приходилось улаживать возникавшие неприятности. Так будет и теперь.
— Старик страдает от ожирения сердца. Но пока есть я, чтобы за ним присматривать, ничего страшного не случится. Деньги швыряет на ветер, это жаль, но пока их у него хватает, почему не швырять?
Старший помощник был философ.
В Макасаре, перед тем как сойти на берег, я распрощался с четырьмя моими толстяками.
— Поплавайте с нами еще, — сказали они. — Возвращайтесь в будущем году или через будущий. Найдете нас всех тут, как всегда.
С тех пор миновало порядочно месяцев, и я побывал во многих экзотических местах. Побывал на Бали, Яве и Суматре, побывал в Камбодже и Аннаме, и вот теперь, чувствуя себя почти как дома, я сидел в саду «Отеля Ван Дорта». В ранние утренние часы еще веяло прохладой, и, позавтракав, я пролистывал старые номера «Стрейт таймс», чтобы узнать, что происходило в мире с тех пор, как я в последний раз держал в руках газету. Ничего особенного не происходило. Внезапно мой взгляд упал на заголовок «Трагедия на „Утрехте“. Второй помощник и старший механик невиновны». Я небрежно проглядел заметку, и вдруг меня точно током ударило. «Утрехт» же был судном моих четырех толстых голландцев, а помощника и механика, видимо, судили за убийство. Неужели двух моих толстых друзей? Не может быть! В заметке упоминались их фамилии, но ведь фамилий я не знал. Судили их в Батавии. Никаких подробностей в заметке не приводилось — только краткое сообщение, что судьи, выслушав речи прокурора и защитников, вынесли приговор, указанный в заголовке. Я был изумлен. Казалось непостижимым, что те люди, которых я знал, могли совершить убийство. Я так и не нашел, кто был убит. Просмотрел предыдущие номера — ничего.
Я встал, отыскал управляющего отелем, добродушного голландца, великолепно говорившего по-английски, и показал ему заметку.
— Я был пассажиром на этом судне. Почти месяц. И эти двое никак не могут быть теми, которых я знал. Те были толстыми сверх всякой меры.
— Совершенно верно, — ответил он. — Они славились по всей Голландской Индии: четыре самых толстых человека в торговом флоте. Такая жуткая трагедия! Вызвала настоящую сенсацию. И они ведь были друзьями. Я знал их всех. Прекраснейшие люди!
— Но что произошло?
Он рассказал мне и ответил на мои растерянные вопросы. Но я хотел узнать и то, о чем он рассказать мне не мог. Дело было темным. И невероятным. О сути случившегося строились только догадки. Тут управляющего позвали, и я было вернулся в сад. Но уже становилось жарко, и я поднялся к себе в номер. Почему-то я был потрясен.
В каком-то порту шкипер взял на судно малайскую девушку, которой увлекся. И я спросил себя, не ту ли, которую ему не терпелось увидеть, когда мы подходили к Макасару. Остальные трое были против — зачем им женщина на борту? Это же все испортит. Но капитан настоял на своем. Я думаю, они все ревновали к ней. В этом плавании они не веселились, как обычно. Когда им хотелось сесть за бридж, капитан прохлаждался с девушкой у себя в каюте. Когда они приходили в порт и отправлялись на берег, он считал минуты, ему не терпелось к ней вернуться. Он сходил по ней с ума. Пришел конец всем их веселым розыгрышам. Против нее особенно ожесточился старший помощник. Он был самым близким другом капитана, они плавали вместе с тех пор, как приехали из Голландии. А теперь между ними постоянно вспыхивали ссоры из-за слепой страсти капитана. Вскоре эти два старых друга перестали общаться и обменивались парой слов, только если того требовала служба. Так наступил конец крепкому товариществу, столько лет связывавшему четверых толстяков. Положение продолжало ухудшаться. Все на судне чувствовали приближение чего-то очень скверного. Все испытывали тревогу. Напряжение. Затем ночью команду разбудил выстрел и крик малайской девушки. Второй помощник и старший механик скатились с коек и увидели капитана с револьвером в руке на пороге каюты старшего помощника. Оттолкнув их, он вышел на палубу. Они вошли — старший помощник лежал мертвый, а малайская девушка вжалась в стенку за дверью. Капитан застал их в постели и убил помощника. Откуда он узнал, осталось, видимо, неизвестным, как и то, что крылось за этой интрижкой. Затащил ли помощник девушку к себе в каюту, чтобы поквитаться с капитаном, или она, зная о его неприязни и стараясь поладить с ним, соблазнила его? Это так и осталось тайной. На ум мне пришел десяток возможных объяснений. Механик и второй помощник вне себя от ужаса метались по каюте, и тут раздался еще один выстрел. Они сразу поняли, что произошло, и кинулись вверх по трапу. Капитан ушел в свою каюту и пустил себе пулю в лоб. Затем история стала совсем уж смутной и загадочной. Наутро малайскую девушку нигде не могли найти, а когда второй помощник, взявший на себя команду судном, сообщил об этом второму механику, тот сказал:
— Наверное, прыгнула за борт. Самое лучшее, что она могла сделать. Туда ей и дорога.
Однако вахтенный матрос перед зарей видел, как второй помощник и старший механик вынесли что-то на палубу — длинный сверток размерами примерно с туземку. Оглядевшись, не следит ли кто за ними, они бросили сверток за борт. Команда шепталась, что они пошли в каюту девушки, чтобы отомстить за друзей, задушили ее, а труп выбросили в море. Когда судно пришло в Макасар, их арестовали, отвезли в Батавию и судили за убийство. Улики были только косвенные, и их оправдали. Но на всех островах знали, что второй помощник и старший механик казнили потаскушку, ставшую причиной смерти двух людей, которых они любили.
Вот так закончилась смешная и славная дружба четырех толстых голландцев.

(no subject)

везде и всюду имеют место только различения и следы следов. (Жак Деррида, деконструктор)
- скажу я вам, и вашему папаше!..

ДЖОН БРАННЕР

ЗАКЛЮЧЕНИЕ О СОСТОЯНИИ ЛУННОЙ ПОВЕРХНОСТИ
От начальника базы “Луна-1”
Начальнику проекта “Диана”
результаты исследования лунной поверхности
Благодаря успешному созданию укомплектованной людьми базы на поверхности Луны, мы имеем теперь возможность дать вполне определенный ответ на вопрос, с давних пор занимающий умы ученых — а именно, из чего состоит поверхность нашего естественного спутника.
До сих пор существовали три конкурирующие гипотезы. Особенно популярны среди специалистов были две из них; первая предполагала, что поверхность Луны состоит из вещества, напоминающего пепел и лаву, извергаемые земными вулканами; согласно второй гипотезе, Луна, из-за непрерывной бомбардировки метеоритами, покрыта слоем мельчайшей пыли, сходной, естественно, по своему химическому составу с пылью, рассеянной в пространствах космоса.
Однако исследования, произведенные нами на месте, подтвердили, и притом совершенно неожиданным образом, истинность не двух вышеупомянутых, а третьей гипотезы.
Прежде чем перейти к деталям, необходимо остановиться на двух следующих обстоятельствах. Первое: согласно нынешним теориям, объясняющим происхождение Солнечной системы, первоначально Земля и Луна не были шарами раскаленного газа (как думали раньше) — они, как теперь полагают, сгустились из вращавшегося облака сравнительно холодных газов и пылевых частиц, и есть предположение, что ко времени, когда образовались планеты, уже существовали сложные органические молекулы, давшие начало жизни как мы ее понимаем.
Специалисты утверждали, что хотя обнаружить на Луне какие-либо существа не удается, там тем не менее вполне может оказаться, фигурально выражаясь, такое же сырье, из какого развилась жизнь на Земле. Хочу напомнить: из опасения, что земные бактерии могут вступить в химико-биологическое взаимодействие с предполагаемым на Луне запасом протоорганических молекул и таким образом лишить нас доступа к ценнейшей информации, проливающей свет на происхождение жизни, были приняты все мыслимые меры, чтобы обеспечить надежную стерилизацию посланных на Луну ракет.
Во-вторых, хочу напомнить, что в период, непосредственно предшествовавший нашему успешному прилунению, один из оснащенных телеобъективами спутников, в задачу которых входило выбрать место прилунения, сошел с заданной орбиты и упал неподалеку от места, где потом была построена наша база “Луна-1”. За период, истекший со времени создания базы, мы тщательно обследовали обломки спутника. Подробный отчет о результатах обследования будет направлен Вам позднее: подготовку отчета пришлось отложить из-за условий, в которых мы работаем.
Однако, как было установлено, спутник сошел с заданной орбиты из-за находившегося внутри него постороннего предмета. В связи с этим прошу провести в пункте запуска тщательное расследование, чтобы установить, кто именно из техников несет за это ответственность: не составит большого труда выяснить, кто из наличного штата сотрудников подвластен велениям своего желудка настолько, что приносит сандвичи на рабочее место, кладет их возле себя во время работы, а потом о них за¬бывает. Дело в том, что именно такова природа постороннего предмета, о котором мы упоминали выше, — это большой сандвич, от которого откусили один раз.
От удара о поверхность Луны телеспутник раскололся на несколько частей, и сандвич, по-видимому, выбросило наружу — мы нашли его в двух шагах от обломков. Теперь, боюсь, мы можем только гадать, был ли сандвич единственным фактором, определившим нынешнее состояние лунной поверхности, или же действовали и другие; лично я полагаю, что других не было.
Предупреждавших, что земные бактерии могут вступать во взаимовоздействие с протоорганическими молекулами, можно поздравить: их предсказание сбылось. Техника, забывшего сандвич в спутнике, следовало бы повесить, колесовать и четвертовать, но решать это Вам. Или посадите его так, чтобы только голова торчала наружу, в бочку зрелого лимбургского сыра, сандвичи из которого он так любит, и пусть сидит до тех пор, пока не потеряет способность не только есть этот сыр. но даже на него смотреть. Тогда он поймет, каково нам здесь сидеть и с каждым глотком консервированного воздуха вдыхать эту вонь.
Да Вы уже, наверно, и сами чувствуете, как благоухают листы отчета. Со всей ответственностью могу заявить, что благодаря этому проклятому сандвичу Луну теперь с полным правом можно считать покрытой зеленым сыром.

ТААББАТА ШАРРАН ("НЕСУЩИЙ ПОДМЫШКОЙ ЗЛО". VI в. араб, изгой из племени фахм, странствующий фарис)

* * *
Не выстоишь, падешь, преград не поборов,
Когда не станешь сам хитрей своих врагов.

Но если ты готов к опасностям заране,—
Ты сможешь победить любое испытанье.

Пусть злобные враги бесчисленны, и все ж
Ты выход и тогда спасительный найдешь.

Я загнан был, как зверь, попавшийся в капкан,
Но я сказал врагам из племени лихьян:

«Вы черной гибели желаете взамен,
Как милость, предложить позорный, вечный плен?»

Мех с медом разорвав, чтоб от врагов спастись,
Я соскользнул легко с горы отвесной вниз.
(- вылив на себя мед, он уменьшил трение при скольженьи. - germiones_muzh.)

Был смелый мой побег стремителен, внезапен,
Я даже избежал ушибов и царапин.

Ушел от смерти я, от самых страшных бед,—
И в изумленье смерть глядела мне вослед.

Так часто от врагов спасаюсь, невредим,
Их в ярость приводя бесстрашием своим.

* * *
Кто расскажет людям в назиданье,
С кем я встретился в Раха Битане?

С той, что злобным демоном была,
Что, как меч, пронзала, как стрела.

Я сказал: «Скитанья и тревоги —
Наш удел. Уйди с моей дороги».

И пришлось ей в сумраке ночном
Повстречаться с йеменским мечом.

Этот меч отточен был недаром,—
Он ее одним сразил ударом...

Вскрикнула она в последний раз.
Я сказал: «Лежи, не шевелясь!»

До зари прождал я, до рассвета,
Чтобы разглядеть созданье это…

Дикий образ предо мной возник:
Высунут раздвоенный язык,

Ноги верблюжонка, взор незрячий,
Тулово собачье, лик кошачий…
(- пойдипойми, мутант это или правда демон пустыни? - germiones_muzh.)

АЛЬ-АХТАЛЬ (ок.640 — ок.710. араб из племени таглиб, живший при дворе халифов, был изрядный пьяница)

* * *
Он пьян с утра и до утра мертвецки, как бревно,
Но держит голову его над чашею вино.

Он пьет, пока не упадет, сраженный наповал,
Порою кажется, что он рассудок потерял.

Мы ногу подняли его — другую поднял он,
Хотел сказать: «Налей еще!» — но погрузился в сон.

И мы глотаем за него, впадая в забытье,
На головню из очага похожее питье.

Налейте ж мне! Налейте всем! Да здравствует вино!
Как муравьи в песке, ползет в моих костях оно.

Так в лоне огненном возрос сын города сего,—
Росло и старилось вино, чтоб сжечь дотла его!

Горит звезда вина, горит! И он, страшась беды,
Спешит разбавить алый блеск прозрачностью воды.

И закипают пузырьки на дне, как будто там
Сто человечков, и они, смеясь, кивают нам.

* * *
Тяжелой смолою обмазана эта бутыль,
Укутали бедра ее паутина и пыль.

Пока догадались красавицу нам принести,
Чуть старою девой не стала она взаперти!

И светлые брызги вина мимо чаши летят,
И благоуханен, как мускус, его аромат.