November 23rd, 2016

первая «мертвая петля». Нестеров – и механики (27 августа 1913)

когда русский поручик Петр Нестеров решился реализовать свою идею "мертвой петли", на Сырецком летном поле Киева собралось местное общество воздухоплавания и много почтеннейшей публики. Молодой офицер в фуражке и кожаной куртке сел в желтый "ньюпор". Заревел мотор, замелькал пропеллер - и все задрали головы: похожий на бабочку "бражника" моноплан, разбежавшись, пошел в небо.
Нестеров набрал высоту, посмотрел сверху на Киев - и нажал ручку вниз. Он много раз обсуждал идею "мертвой петли" с профессором Жуковским, но, конечно, не мог знать, чем это кончится на деле. Ведь пока никто еще не осмеливался на такое... Нестеров просто был смелый.
На шестистах метрах он выравнял аэроплан, повел вверх - и "положил" в воздухе вверхногами. - Как опасались его товарищи-пилоты, тут он должен был выпасть. Но Нестеров полагался на "центробежную силу"...
Как пишет со слов очевидца и друга Нестерова, офицера Соколова, герой Советского союза знаменитый летчик Михаил Водопьянов, на земле в это время происходило следующее. "Неожиданно вскрикнул механик унтер-офицер Нелидов. Он толкнул другого механика Руденко и прошептал:
— Ты запер ящик с инструментами?
— Не помню, — растерянно ответил тот.
— И я тоже не помню, — с отчаянием прошептал Нелидов. — Эх, ты!..
Оба с тревогой смотрели в небо. Инструменты могли рассыпаться по фюзеляжу и заклинить управление, да и в винт могли попасть.
В это время самолет перешел в пике. Летчик снова убрал газ и, вернув машину в нормальное положение, спиралями пошел на посадку и приземлился у своего ангара.
Первая в мире «мертвая петля» была выполнена.
Зрители бежали навстречу. Они вытащили Нестерова из кабины и принялись качать его.
— Русской авиации — слава! — кричали они. — Нестерову — слава!..
Торжествовали и механики, но у них был немного виноватый вид.
— Ваше благородие, — сказал Нестерову Руденко, улучив минутку среди общего шума. — Ничего не высыпалось? Все инструменты целы?
— Так вы что же, — строго спросил летчик, — забыли закрыть ящик?
— Виноваты, ваше благородие, кажется так…
Нестеров нахмурился. Но тут ему пришла в голову мысль, которая обрадовала его. Петр Николаевич весело улыбнулся:
— Вот видите, как действует центробежная сила? Даже инструменты не высыпались!"

овладение сенсорикой. Кандинский и Скрябин: от большого до малого - бесконечность

поиски и идеи русских "синезаторов" в искусстве - цветной слух композитора Александра Скрябина, цветоформы и цветотембры (и даже может быть цветовкусы?) художника Василия Кандинского значат гораздо больше, чем их же масштабные проекты. Ни храм всеискусств "Великая утопия" Кандинского, ни планетарная постановка "Мистерии" Скрябина не изменили бы человечество.
- Построение личного сенсориума реальней и насущней, чем общественного.
В этом деле гораздо важнее самому играть гаммы и писать этюды, чем заставлять смотреть галереи и слушать симфонии других.

нечуй-ветер

нечуйветер - согласно старинным травникам, одна из сильных трав. Растет по берегам озер и рек, а искать ее надобно зимою - на Васильев день, 1 января, в полночь. Почуять нечуйветер может слепец от рожденья: глаза начнет как иголками колоть, брызнут слезы. (Ввиду таких ценных указаний давать описание считаю излишним. Всё равно темно). Найдешь - рвать только ртом! Тогда сможешь унять ветер, спасти от потопу корабль на море, и ловить рыбу без невода и уды.
Траву эту знаю. Да вам нескажу:)

ДЕТСТВО НИКИТЫ. XVI серия, заключительная

НА ВОЗУ
вечером, на возу свежей пшеничной соломы, Никита возвращался с молотьбы. Узкая полоса заката, тусклого и по-осеннему багрового, догорала над степью, над древними курганами - следами прошедших здесь в незапамятные времена кочевников.
В сумерках на пустынных сжатых полях виднелись борозды пашни. Кое-где у самой земли краснел огонек костра плугарского стана, и тянуло горьковатым дымком. Поскрипывала, покачивалась телега. Никита лежал на спине, закрыв глаза. Усталость сладко гудела во всем теле. Он полусонно вспоминал этот день...
...Четыре пары сильных кобыл ходят в круге молотильного привода. Посредине, на шкворне, на сиденьице медленно крутится Мишка Коряшонок, покрикивает, пощелкивает кнутом.
С деревянного маховика, хлопая, убегает бесконечный ремень к красной, большой, как дом, молотилке, бешено трясущейся соломотрясами и решетами. Воет, западая, ухает, свирепо ревет барабан, далеко слышный в степи,- жрет раскинутые снопы, гонит в пыльные недра молотилки солому и зерно. Задает сам Василий Никитьевич (- папа Никиты, помещик! - germiones_muzh.), в глухих очках, в голицах по локоть, в прилипшей к мокрой спине рубашке,- весь пыльный, с мякинной бородой, с черным ртом. Подъезжают скрипучие воза со снопами. Раздвигая ноги, бежит за возилкою парень, захватив огромный ворох соломы, становится на доску и рысью волочит солому к ометам. Старые мужики мечут ометы длинными деревянными вилами. Кончаются заботы, труды и тревоги целого года. Весь день раздаются песни, шутятся шутки. Артема, кидавшего с возов снопы на полети молотилки, девки поймали между телег, защекотали,- он боялся щекотки,- повалив, набили его под одеждой мякиной. Вот было смеху!..
...Никита открыл глаза. Покачивался, поскрипывал воз. В степи было теперь совсем темно. Все небо усыпано августовскими созвездиями. Бездонное небо переливалось, словно по звездной пыли шел ветерок. Разостлался светящимся туманом Млечный Путь. На возу, как в колыбели, Никита плыл под звездами, покойно глядел на далекие миры.
"Все это - мое,- думал он,- когда-нибудь сяду на воздушный корабль и улечу..." И он стал представлять летучий корабль с крыльями, как у мыши, черную пустыню неба и приближающийся лазурный берег неведомой планеты,серебристые горы, чудесные озера, очертания замков и летящие над водой фигуры и облака, какие бывают в закате.
Воз стал спускаться под горку. Забрехали вдалеке собаки. Потянуло сыростью с прудов. Въехали во двор. Теплый уютный свет лился из окон дома, из столовой.

ОТЪЕЗД
Пришла осень, земля клонилась на покой. Позднее солнце вставало, не греющее, старое,- ему уже дела не было до земли. Улетели птицы. Опустел сад, осыпались листья. Из пруда вытащили лодку,- положили в сарай кверху днищем.
По утрам теперь, в местах, где падали тени от крыш, трава была седая, тронутая инеем. По инею, по осенне-зеленой траве хаживали гуси на пруд, гуси разжирели, переваливались, как комья снега. Двенадцать девок из деревни рубили капусту в большой колоде около людской,- пели песни, стучали тяпками на весь двор. С погребицы, где пахтали масло, прибегала Дуняша, грызла кочерыжки,- еще больше расхорошелась за осень, так и заливалась румянцем, и все знали, что бегает она к людской не затем, чтобы грызть кочерыжки и смеяться с девками, а затем, чтобы видел ее из окошка молодой рабочий Василий, то же самое - кровь с молоком. Артем совсем нос повесил, чинил в людской хомуты.
Матушка перебралась на зимнюю половину. В доме затопили печи. Еж Ахилка натаскал тряпок и бумажек под буфет и норовил завалиться спать на всю зиму. Аркадий Иванович (домашний учитель Никиты. - germiones_muzh.) посвистывал у себя в комнате. Никита видел в дверную щелку,- Аркадий Иванович стоит перед зеркалом и, держа себя за кончик бородки, задумчиво посвистывает: ясно - человек задумал жениться.
Василий Никитьевич послал обоз с пшеницей в Самару и сам выехал на следующий день. Перед отъездом у него были большие разговоры с матушкой. Она ждала от него письма.
Через неделю Василий Никитьевич писал:
"Хлеб я продал, представь - удачно, дороже, чем Медведев. Дело с наследством, как и надо было ожидать, не подвинулось ни на шаг. Поэтому, само собою, напрашивается второе решение, которому ты так противилась, милая Саша. Не жить же нам врозь еще и эту зиму. Я советую торопиться с отъездом, так как занятия в гимназии уже начались. Только в виде отдельного исключения Никите будет разрешено держать вступительный экзамен во второй класс. Между прочим, мне предлагают две изумительные китайские вазы - это для нашей городской квартиры; только страх, что ты рассердишься, удерживает пока меня от покупки".
Матушка колебалась недолго. Тревога за нахождение в руках Василия Никитьевича больших денег и в особенности опасность покупки им никому на свете не нужных китайских ваз заставили Александру Леонтьевну собраться в три дня. Нужная для города мебель, большие сундуки, бочонки с засолом и живность матушка отправляла с обозом. Сама же налегке, на двух тройках, с Никитой, Аркадием Ивановичем и Василисой-кухаркой выехала вперед. День был серый и ветреный. Кругом пустынные жнивья и пашни. Матушка жалела лошадей, ехала трусцой. В Колдыбани заночевали на постоялом дворе. На другой день, к обеду, из-за плоского края степи, из серой мглы поднялись купола церквей, трубы паровых мельниц. Матушка молчала: не любила города, городской жизни. Аркадий Иванович от нетерпения покусывал бородку. Долго ехали мимо салотопенных вонючих заводов, мимо складов леса, миновали грязную слободу с кабаками и бакалейными лавками, переехали широкий мост, где по ночам шалили слободские ребята, горчичники; вот мрачные бревенчатые амбары на крутом берегу реки Самарки,- усталые лошади поднялись в гору, и колеса загремели по мостовой. Чисто одетые прохожие с удивлением оглядывались на залепленные грязью экипажи. Никите стало казаться, что обе коляски неуклюжи и смешны, что лошади - разномастные, деревенские,- хоть бы своротить с главной улицы! Вот мимо, сильно цокая подковами, пролетел вороной рысак, запряженный в лакированный шарабан.
- Сергей Иванович (конюх. - germiones_muzh.), что вы так едете, поскорее,- сказал Никита...
- И так доедем.
Сергей Иванович сидел степенно и строго на козлах, придерживая тройку рысцой. Наконец свернули в боковую улицу, проехали мимо пожарной каланчи, где у калитки стоял мордастый парень в греческом шлеме, и остановились у белого одноэтажного дома с чугунным через весь тротуар крыльцом. В окошке появилось радостное лицо Василия Никитьевича. Он замахал руками, исчез и через минуту сам открыл парадное.
Никита вбежал в дом первым. В небольшом, оклеенном белым, совершенно пустом зале было светло, пахло масляной краской, на блестящем крашеном полу у стены стояли две китайские вазы, похожие на умывальные кувшины. В конце зала, в арке с белыми колонками, отражавшимися в полу, появилась девочка в коричневом платьице. Руки ее были заложены под белый фартучек, желтые башмачки тоже отражались в полу. Волосы были зачесаны в косу, за ушами на затылке черный бант. Синие глаза глядели строго, даже немножко прищурились. Это была Лиля. Никита стоял посреди зала, прилип к полу. Должно быть, Лиля глядела на него точно так же, как на главной улице прохожие глядели на сосновские тарантасы.
- Письмо мое получили? - спросила она. Никита кивнул ей.- Где оно? Отдайте сию минуту.
Хотя письма при себе не было, Никита все же пошарил в кармане. Лиля внимательно и сердито глядела ему в глаза...
- Я хотел ответить, но...- пробормотал Никита.
- Где оно?
- В чемодане.
- Если вы его сегодня же не отдадите,- между нами все кончено... Я очень раскаиваюсь, что написала вам... Теперь я поступила в первый класс гимназии.
Она поджала губы и стала на цыпочки. Только сейчас Никита догадался: на лиловенькое письмо он ведь не ответил... Он проглотил слюни, отлепил ноги от зеркального пола... Лиля сейчас же опять спрятала руки под фартучек - носик у нее поднялся. От презрения длинные ресницы совсем закрылись.
- Простите меня,- проговорил Никита,- я ужасно, ужасно... Это все лошади, жнитво, молотьба, Мишка Коряшонок...
Он побагровел и опустил голову. Лиля молчала. Он почувствовал к себе отвращение, вроде как к коровьей лепешке. Но в это время в прихожей загудел голос Анны Аполлосовны, раздались приветствия, поцелуи, зазвучали тяжелые шаги кучеров, вносивших чемоданы... Лиля сердито, быстро прошептала:
- Нас видят... Вы невозможны... Примите веселый вид... может быть, я вас прощу на этот раз...
И она побежала в прихожую. Оттуда по пустым гулким комнатам зазвенел ее тоненький голос:
- Здравствуйте, тетя Саша, с приездом!
Так начался первый день новой жизни. Вместо спокойного, радостного деревенского раздолья - семь тесноватых, необжитых комнат, за окном громыхающие по булыжнику ломовики и спешащие, одетые все, как земский врач из Пестравки, Вериносов, озабоченные люди бегут, прикрывая рот воротниками от ветра, несущего бумажки и пыль. Суета, шум, взволнованные разговоры. Даже часы шли здесь иначе,- летели. Никита и Аркадий Иванович устраивали Никитину комнату,- расставляли мебель и книги, вешали занавески. В сумерки пришел Виктор (Лилин брат. - germiones_muzh.), прямо из гимназии, рассказал, что пятиклассники курят в уборной и что учитель арифметики у них в классе приклеивался к стулу, вымазанному гуммиарабиком. Виктор был независимый и рассеянный. Выпросил у Никиты перочинный нож с двенадцатью лезвиями и ушел "к одному товарищу,- ты его не знаешь",- играть в перышки.
В сумерки Никита сидел у окна. Закат за городом был все тот же деревенский. Но Никита, как Желтухин (прирученный скворец. - germiones_muzh.) за марлей, чувствовал себя пойманным пленником, чужим - точь-в-точь Желтухин. В комнату вошел Аркадий Иванович, в пальто и в шапке, в руке он держал чистый носовой платок, распространяющий запах одеколона.
- Я ухожу, вернусь часам к девяти.
- Вы куда уходите?
- Туда, где меня еще нет.- Он хохотнул.- Что, брат, как тебя Лиля-то приняла,- прямо в вилы... Ничего, обтешешься. И даже это отчасти хорошо деревенского жирку спустить...- Он повернулся на каблуке и вышел. - За один день сделался совсем другим человеком.
Этой ночью Никита видел во сне, будто он в синем мундире с серебряными пуговицами стоит перед Лилей и говорит сурово:
- Вот ваше письмо, возьмите.
Но на этих словах он просыпался и снова видел, как идет по отсвечивающему полу и говорит Лиле:
- Возьмите ваше письмо.
У Лили длинные ресницы поднимались и опускались, независимый носик был гордый и чужой, но вот-вот и носик и все лицо перестанут быть чужими и рассмеются...
Он просыпался, оглядывался,- странный свет уличного фонаря лежал на стене... И снова Никите снилось то же самое. Никогда наяву он так не любил эту непонятную девочку...
Наутро матушка, Аркадий Иванович и Никита пошли в гимназию и говорили с директором, худым, седым, строгим человеком, от которого пахло медью. Через неделю Никита выдержал вступительный экзамен и поступил во второй класс...

граф АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ ТОЛСТОЙ (1882 - 1945. "красный граф" и академик; всепогодный талант)