November 16th, 2016

ТОМАС ОУЭН

ЧЕРНЫЙ КЛУБОК
не переходите из одной жизни в другую.
Бернар Коллен

новый цементный пол изобиловал буграми и выемками. Балконная решетка была испещрена ржавчиной во многих местах. Тремя этажами ниже отливал серебром живописный изгиб реки. Снаружи окно комнаты не особенно радовало глаз: краска облупилась, с переплетов там и сям обсыпалась замазка. Сторонний наблюдатель, стоя на земле, мог бы заметить грязную пустую бутылку на балконе. Странно для респектабельного отеля, расположенного в столь чудесной долине.
Неттесгейм (- один из приемов Оуэна: он дает своим персонажам имена известных исторических мистиков. Тем не менее, все они – люди совершенно неподготовленные… - germiones_muzh.) ушел с балкона и сел на кровать. Он неторопливо стянул туфли, потом лег, сунув ладони под голову, и принялся размышлять.
Надо купить газет, пообедать в городе, но прежде всего надо разобрать чемодан и достать синий костюм. Этих людей он повидает завтра...
Пока он так лежал и размышлял, яркое голубое небо и округлый зеленый холм вдалеке подернулись акварельной дымкой. Дорожная усталость взяла свое: приятная истома отяжелила тело, мысли расползлись неясными намерениями, Неттесгейм задремал и под конец заснул.

***
Вечерняя свежесть пробудила его. Он вскочил, прошел на балкон и облокотился на перила, созерцая окрестности. Река, что казалась светло-серебристой двумя часами ранее, мерцала в закатном свете мрачной полированной сталью. Шорохи и смутную разноголосицу прорывал довольный рокот лихтера, спускающегося по течению, потом тяжелое сопение идущего в обратном направлении буксира. Ветерок поднимал к балкону тонкие и терпкие ароматы вечерней долины. Тремя этажами ниже, под каштанами с обстриженными верхушками, оркестр играл что-то знакомое и скучное для запоздалых клиентов. Эта вялая мелодия не то чтобы портила настроение, но, скорее, неприятно рассеивала. Подъем, облегчение, ощущение свободы - все, что испытал Неттесгейм, когда после полудня открыл балкон на панораму широкой цветущей долины, постепенно улетучилось, и вместе с наступающей ночью подкралась тоска и разочарованность. Он так жаждал отдыха, а сейчас его удручало одиночество.
Он повернулся спиной к реке, шагнул в синий сумрак комнаты, закрыл балконную дверь, задернул шторы и протянул руку, отыскивая на ощупь шнур выключателя над кроватью.
В момент, когда зажегся свет, случился пустяковый инцидент, который, однако, чуть-чуть изменил атмосферу и даже отношения комнаты с внешним миром. С легкого, очень белого одеяла какая-то штучка, напоминающая темный шерстяной клубок, скатилась под голубое плюшевое кресло. Слово «скатилась» не слишком точно выражает действие. Нечто, напоминающее клубок, подпрыгнуло или слетело, словно крохотный котенок или птичка. Единственным живым существом, которое ассоциировалось с этим гибким теневидным, ворсистым или волосатым комочком была, вероятно, летучая мышь. Неттесгейм наклонился, чтобы заглянуть под кресло, но ничего не обнаружил. Он уселся, заинтересованный и даже заинтригованный необычайной легкостью и плавностью движения этого маленького объекта, который, казалось, обладал волей и целенаправленностью.
Откинувшись в глубоком кресле, он машинально гладил плюш. Все-таки он плохо рассмотрел эту штучку. И тут ему послышалось внизу, на полу, под креслом, легкое быстрое дыхание, чуть прерывистое, словно у затаившегося грызуна.
Он поднялся и решил внимательно обследовать пол под креслом. Но каркас был слишком низкий, и, хотя Неттесгейм почти растянулся на ковре, рассмотреть ничего не удалось. Прерывистое дыхание слышалось теперь явственно. Он поостерегся сунуть руку под каркас и предпочел отодвинуть кресло от стены. Это ему удалось, но крохотное "нечто" тут же проскользнуло между ног, пронеслось в другой угол и забилось в щель под комод; чтобы расположиться либо распластаться там, требовалось гибкость действительно изрядная.
Он преисполнился уверенности, что эта штучка, ловкая и быстрая, которую он тщетно пытался разглядеть, одарена разумом и хитростью. Он застыл напряженный, внимательный, встревоженный. Ничего. Даже не слышалось дыхания. Только странный запах все отчетливей ощущался в комнате. Запах не распознавался сразу, но возбуждал смутные воспоминания. Да. Сад деревенского священника под июньским солнцем. Он там читал на скамейке у газона, окаймленного кустами букса.
Трость Неттесгейма лежала на столике с утренними газетами и шляпой. Хорошая тяжелая трость. Под набалдашником красивый серебряный кот выслеживал двух миниатюрных мышей. Неттесгейм безуспешно пошарил тростью между полом и комодом - удалось зацепить только паутину в углу у плинтуса. Он внимательно рассмотрел противный темно-серый пушистый клочок и снова почувствовал характерный запах букса. Значит, он все-таки задел это - возможно, поранил или по крайней мере царапнул. Снова сунул трость под комод, удвоил рвение, а попросту говоря, остервенело шарил и тыкал куда попало. И когда он вполне убедился в тщетности своих усилий, ворсистый пушистый клубок выкатился из какого-то укромного местечка, прыгнул на постель и... посмотрел на него. Да, в центре пушистого, волосатого, может быть, кожисто-перепончатого шарика блеснул глаз, который смотрел выразительно и зловеще.
Неттесгейм ринулся к постели, замахнувшись тростью. Удар пришелся мимо. Он хлопал тростью по одеялу и так и сяк, и наугад и прицельно - клубок отпрыгивал влево и вправо с необычайным проворством. Разозленный владелец трости совершенно потерял самообладание, отпрыгивал назад, вбок, колошматил со всей силой, выдохся наконец, повалился в кресло Сердце стучало судорожно и беспокойно. Он вспомнил первую секунду, когда увидел это. Нет, здесь не просто инцидент. Он с тоской ощутил собственную уязвимость перед необъяснимостью происходящего.
Клубок принялся постепенно увеличиваться, словно его субстанция впитывала растерянность, гнев, страх Неттесгейма. Омерзительная волосатая перепончатость, казалось, распухала, нарастала слой за слоем. Она отнюдь не раздувалась, чтобы снова опасть, наподобие некоторых живых организмов, но видимо развивалась в объеме и весе. Это теперь напоминало волокнистый кокосовый орех, менее, очевидно, твердый и тяжелый, затем в течение нескольких минут зримо и плотно округлилось дыней, арбузом, тыквой...
Неттесгейма охватил ужас, откровенный и гадливый. Он сорвался с кресла, бросился к этой мягкой, округло распухающей пушистой массе, погрузил в нее руки, словно в податливую подушку: пальцы нащупали какой-то трепещущий и горячий центр, напоминающий сердце зверька или упругую косточку неведомого и ядовитого плода. Неттесгейм с торжествующим воплем вырвал его. Что это? Что-то насекомообразное, каучуковое, окраски мертвенно-белой, белесой, теплое на ощупь, величиной с детский кулачок, распространяющее резкий запах букса. Неттесгейм сбросил эту гадость на пол и наступил ногой - раздался слабый хруст, словно лопнуло круто сваренное яйцо, и растеклась беловатая жидкость. Но в то же время мягкие, гибкие нити, образующие в прихотливом взаимодвижении то ли лохмы паутины, то ли обрывки прозрачной ткани, клейко поползли по его рукам. По лодыжкам и голеням, извиваясь, тянулись тонкие, утолщающиеся с каждой секундой нитевидные, змеевидные щупальца...
Ему было уже не до гнева или злости: холод неминуемой гибели сдавил внутренности. Уже бессильный, уже фатальный пленник, он предался праздным наблюдениям: вот след от загашенной сигареты на краешке ночного столика; в головах кровати коричневатое пятно от раздавленной мухи; царапина на ботинке - когда он ее заполучил, эту царапину? Через окно отчетливо доносился рокот лихтера, спускающегося по течению. Он хотел сконцентрировать мысли на своей драме, но мозг не желал повиноваться, и вялая безразличная душа не рождала ни малейшего импульса борьбы.
Он делал жалкие, машинальные попытки освободиться, вырваться из гибких, стягивающихся в перепонки волос, которые обволакивали его гигантской креповой вуалью, с трудом выпрастывал одну руку, другую, однако легкость волокнистой массы оказалась обманчивой - страшная вегетация неумолимо и целенаправленно скручивала его тело. Горькое молчание опустилось над этой сценой - неуклюжие человеческие жесты медленно покорялись ритму чудовищного сжатия. Кричать не было сил - он упал на пол, съежился, как борец, пытающийся избежать гибельного захвата, и тем самым окончательно впутался в отвратительный кокон.
Он подумал о смерти совсем просто: сейчас исчезну и словно никогда не существовал. Когда произойдет это исчезновение - сейчас или чуть позже, - не все ли равно. Он еще сознавал, что его тело уменьшается, поглощаемое хищной, слоистой, волокнистой субстанцией, он примирился с невероятностью того, что он чем-то ассимилируется и в каком-то смысле переваривается. Он уже видел изнутри черные упругие наслоения, образующие кошмарный клубок, ощущал собственную пульсацию в его содроганиях, он в свою очередь превратился в ядрышко, в живое сердце этого...

***
За холмами поднялось солнце и ударило в окно комнаты. Тысячи лучей просеялись сквозь затянутые шторы.
Он мгновенно подпрыгнул и скользнул под кресло, когда открылась дверь...

всесторонний пахуют

самой сильной (практически уникальной - мне известна только одна еще подобная воинская традиция, и она угасла) стороной старинного тайского боевого искусства "пахуют" является превращение всей поверхности тела в ударную - что означает способность нанести удар любой частью своего тела. - Неслабо, да?
Добиться эффективности в этом очтрудно: даже представить себе такие тренировки и то проблема. Но когда я узнал, что важной частью пахуюта были техники самостраховки при падении с боевого слона - мне все стало ясно:)
- Ведь никогда не знаешь, чем приложишься оземь, падая со слона.

мы - и древние. Прикладная футурология

чем мы отличаемся от древних?
Практически - много чем. Принципиально - ни Боже мой!
Как древний человек верил в реальных - и фантастических существ, так и человек современный - в реальные и фантастические технологии и институты:)
Сместилась только актуальная сфера ожидаемого.
Что значит "фантастический"? - Фантастика по существу - проектирование реальности. Вот средневековый англичанин с французом - и русский с татарином хотели стать выше ростом и физически сильней друг друга. Родители воспитывали детей; поварихи изобретали гастрономические "усилители"; вожди по-новому тренировали личный состав; рождались легенды и сказки о богатырях и героях. - И человечество становилось выше ростом... А с вами, ребята, в точности наоборот:) Вот каждый кроманьонец стремился стать находчивей и решительнее мамонта со стихийным бедствием - и человек становился всё инициативней: расходился по планете, строил Египет и Шумер, выдумывал колесо и плотину... А вы хотите, чтоб ваши проблемы решал другой-специалист:)
- Но принципиально всё как было, так и есть.
Делайте выводы.

(no subject)

ДУША ЖЕ СОЕДИНЯЕТСЯ - С ТЕЛОМ ВСЯ СО ВСЕМ, А НЕ ЧАСТЬ С ЧАСТЬЮ; И НЕ СОДЕРЖИТСЯ ИМ, А ЕГО СОДЕРЖИТ, КАК ОГОНЬ [раскаленное] ЖЕЛЕЗО (Преподобный Иоанн Дамаскин)

ФИЛИПП ДЕЛЕРМ

УТРЕННЯЯ ГАЗЕТА

это парадоксальная роскошь. Погружаться в бурный мир, сидя в уютном уголке и вдыхая аромат кофе. Газета - это сплошные ужасы, войны, катастрофы. Когда выслушиваешь это все по радио, голос диктора словно вколачивает гвозди в мозг - стресс обеспечен! С газетой все иначе. Разворачиваешь и кое-как пристраиваешь ее на кухонном столе, между грилем и масленкой. Да, ты скользишь глазами по строкам, пропитанным раздирающей наш мир жестокостью, но ее сглаживает запах смородинового джема, какао, поджаренного хлеба. Сама газета как вещь сродни успокоительному средству. Ты не видишь событий воочию, ты просто читаешь "Либерасьон", "Фигаро", "Уэст-Франс" или "Депеш-дю-Миди". Страшные бедствия сегодняшнего дня меркнут под этими неизменными "шапками" и превращаются в пикантную приправу к неторопливому обряду. Да быстро и не почитаешь - слишком велики страницы, того гляди опрокинешь чашку с кофе. Переворачиваешь страницы осторожно и медлительно прямое доказательство того, что ты не столько поглощаешь информацию, сколько извлекаешь максимальное удовольствие из ее материального носителя.
В кино символический образ газеты - это бешеный ритм ротационных машин или истошные вопли мальчишек-разносчиков. Но газета, которую достаешь из почтового ящика, не имеет никакого отношения к этой суматохе. Она сообщает вчерашние новости, которые отделяет от сегодня целая ночь спокойного сна. И вообще начинаешь не с "горячих" рубрик, а с самых мирных. Читаешь, например, прогноз погоды; конечно, легче всего получить метеоданные эмпирическим путем извне - вышел на улицу и смотри, - но куда приятнее принимать их внутрь, вместе со сладкой кофейной горечью. Очень утешительна также спортивная страница: никаких неожиданностей! Поражения всегда смягчаются надеждой на реванш, расстраиваться некогда - на носу следующий чемпионат. В утренней газете ничего не происходит, тем она и хороша. Она помогает растянуть удовольствие от горячего кофе с поджаренным хлебом. Вычитываешь в ней, что мир стоит, как прежде, и день не спешит начинаться.

ЕЛЕНА БЛАГИНИНА (1903—1989. русская советская детская поэтесса, редактор "Мурзилки")




ХОРОХОР

Жил да был в стране заветной
Хорохор.
Был собою неприметный —
Невысокий и нестатный.
На макушечке — вихор.

А зато такой опрятный,
И ко всем такой приветный,
И вести умел приятный
Разговор.

Хорохору скажут:
— Вьюжно,
Непогоже, студено,
По дрова же ехать нужно
Всё равно!

Хорохор вихор пригладит.
Запряжёт лошадку, сядет:
— Ну, Каурушка, айда!
— В лоб ему пурга хлобыщет,
Хорохор же только свищет:
— Не беда.

Хорохору скажут:
— Эва,
Наша хата хуже хлева —
Занапастилась в грязи!
Ну-ка, барин-сиволапка.
Вот тебе метла и тряпка,
Вывози!

Хорохор рубаху сменит —
Затрапезную наденет
И давай скрести-мести.
Так что, грязь, прощай-прости,
Чистота у нас в чести!

Хорохору скажут:
— Малый,
Ты какой-то нынче вялый,
Видно, шибко нездоров...
Полежи-ка на лежанке,
Мы тебе поставим банки
Да покличем докторов! —

Хорохор смеётся:
— Ладно,
Полежу, коль не накладно.
Завтра встану жив-здоров!
Хворь меня не одолеет
— До рассвету околеет,
Не дождавшись докторов!

Хopoxopy скажут:
- Елку
Ты срубил бы втихомолку,
Скоро ж праздник — Новый год!

Хорохор вихор всклокочет:
Нет, идти он в лес не хочет.
Не пойдёт!
Деревцо тайком не срубит,
Не повалит, не погубит,
Не потащит через бор!..
Он не вор!
...Тем и кончил разговор
Хорохор
И пошёл чинить забор.

Хорохору скажут:
— Что ты
Больно жаден до работы!
Пожалел бы, друг, себя!
Хорохор в ответ:
— За делом
Легче жить на свете белом.
Дело делая любя.
Даром время не губя!

Я живу не унывая,
У меня душа живая,
Я нигде не пропаду!
Если вам нужна подмога,
Не чинитесь, ради Бога
(- Елена Благинина была верующим человеком. - germiones_muzh.).
Нераздумывайте много.
Позовите — я приду.

из "рая" - к двум адским пастям

…на следующий день Создание потащила Ангелуса на Стромболи.

5
- Херувим! Ты когда-нибудь видел такой серый, почти черный берег? Словно пепел!
- Гм. Читал о чем-то таком у Гомера. Киммерийские берега.
- Представь, я как раз начала рисовать одного киммерийца, он... э-э... нагой и желтоватый, цвета серы, бредет по такому вот пепельному берегу. Не то бредет, не то ползет на четвереньках. Этот человек похож на Йена.
- Какого еще Йена?
- Мистера Кроссмена.
- A-а. Разве мистер Кроссмен ползает на четвереньках?
- Ну, если он занимается археологией, то ползать на четвереньках ему уж наверняка частенько приходится.
Они приплыли на "Луиджи Риццо", маленьком пароходике, именовавшемся также "интерно", то есть "судно внутренних вод", поскольку пароходик два раза в неделю обходил острова Липарского архипелага, перевозя немногочисленных пассажиров. У Турианов было два часа времени, чтобы осмотреть рыбачью деревушку Сан-Винченцо и ее окрестности, а потом на том же "Луиджи Риццо" вернуться на Липари, но у Лулубэ было на уме кое-что другое.
Они бродили по Сан-Винченцо. Людей почти не встречалось. Несколько пожилых женщин в черных платьях, несколько детей, но ни одного человека, что называется, в расцвете лет. Дома в более старой части деревни выглядели так, словно когда-то давно подверглись бомбардировке. Стены многих зданий, кубических на африканский манер, испещрены трещинами. Здесь совсем не было арок, соединяющих дома на разных сторонах улицы, какие часто попадались в переулочках Липари. Однако здешние, некогда потрясенные до основания кубические постройки были на удивление чистыми и сверкали свежей побелкой, хотя над сахарной головой Стромболи развевались длинные траурные ленты дыма, словно над продуваемым ветрами фабричным городом. Самое странное - на вулканическом шлаке по склонам горы рос виноград, но и там работали только старухи и дети, больше никого не было видно. На пепле благоденствовали лозы, в гроздьях винограда дремал любовный огонь.
Это темное, как чернила, вулканическое вино источало нежный аромат, от которого, стоило лишь пригубить, внезапно вспыхивало легкое, но мощное пламя, в чем скоро предстояло убедиться супругам -художникам. Более новая и не столь сильно разрушенная часть деревни, где находилась крошечная гавань, протянулась по низкому берегу к самому морю. Там, в чахлом садике одного из домов, над дверью которого красовалась выцветшая вывеска "Albergo al Paradiso" ("Гостиница ,,Рай""), они выпили вина "Сан-Винченцо" из глиняных плошек. Хозяйка, разумеется, старуха в черном, толстая, но резвая как пташка, объяснила им, "как тут оно у них все". Раньше в приморском поселке жили почти две тысячи человек, а теперь всего-то осталось сотни три. Ессо. Всё деды да внуки. Люди среднего возраста, кроме рыбаков, работают на земле. Извержения? Да, извержения тут обычное дело. Но если случается такое, знаете, большое, сильное извержение, все старики и дети вместе с рыбаками уходят в море и там молятся, преклонив колени, в своих рыбачьих лодках, как в церкви.
Лулубэ:
- А вы, синьора, бывали там, наверху? На Стромболи?
- Я? Наверху? - Старуха визгливо захохотала. Отвислые груди так и заходили ходуном. Трясясь от смеха, она рассказала другим старухам в черных платьях и детям, едва прикрытым убогим тряпьем, о чем спросили ее приезжие. Все беззлобно засмеялись, словно услышали очень веселую шутку.
- Высота всего-то девятьсот метров, - пренебрежительно фыркнула Лулубэ. - Мы уже один раз поднимались туда, наверх. Несколько лет назад, - солгала, она к великому удивлению Ангелуса. И тут смех честной компании разом смолк. - Да, и собираемся снова туда подняться. У вас сдаются комнаты?
- Найдется комната, с двуспальной кроватью.
Ангелус поскреб подбородок под светлой бородкой, внимательно прислушиваясь - даже голову склонил набок - к прерывистому грохоту где-то в вышине, похожему на отдаленные орудийные раскаты.
- Ты хочешь заночевать здесь? - недоверчиво спросил он, переходя на швейцарский вариант немецкого языка. - У нас даже зубных щеток с собой нет и мыла.
- Все тут. - Создание похлопала ладошкой по своей сумке, это была не дамская сумочка, а нечто вроде заплечной торбы, в которой Лулубэ носила рисовальные принадлежности - кисти и краски.
- И пижамы?
- Если замерзнешь, я укрою тебя своими волосами.
- А завтра ты что, правда хочешь подняться на Стромболи?
- Для чего же, по-твоему, я надела брюки? Или ты...
- Что?
- Боишься, Херувим?
- Н-нет, - ответил он нерешительно.
- Va bene, - со смехом сказала хозяйка и покачала головой. - Вы знаете, что выйти вам придется в четыре утра? Чтобы к рассвету добраться до вершины. Позже будет жарковато... Ну да вы же знаете! Я скажу Бартолино, чтобы пошел с вами, это мой внучек. Но пойдет он, только пока не начнет светать. А потом - все, сразу назад.
Это было сказано неожиданно строгим тоном, а затем хозяйка вновь весело и услужливо посоветовала им на вершине держаться по эту сторону горного гребня, подальше от двух адских пастей.
"Le due bocche del Inferno" - именно так она их назвала, и Ангелусу показалось парадоксом то, что хозяйка "Рая", расположенного не выше двух метров над уровнем моря, втолковывает им что-то про ад, который находится где-то наверху.
Двуспальная кровать оказалась жестким деревянным и очень узким топчаном.
- Голые доски, но делить это ложе я буду с ангелом. - Лулубэ распустила тяжелый узел волос, и черный поток поглотил ее наготу, скрыв почти до колен, словно под длинной-предлинной мантильей. Создание притворила скрипучие деревянные ставни, чтобы отблески огненных сполохов над вершиной горы не тревожили ее и Ангелуса в тесной глухой темноте, и укрыла голую грудь мужа мантией своих черных волос, прижалась к нему, потерлась щекой о мягкую бородку, молча, с неистово бьющимся сердцем. Он и почувствовал это, и услышал. И еще он услышал далекий скрип других ставен и таинственный шорох морского прибоя, почувствовал и услышал гул вулкана, который уже не походил на отдаленную канонаду, а звучал, словно непрерывное бормотание, невнятный ропот неведомого гиганта.
- Ты слышишь голоса проклятых? - тихо спросил он.
- Да, это просто потрясающе и страшно возбуждает, - восторженно прошептала Лулубэ. Их объятие было коротким и страстным, и Ангелусу показалось, что жена пьяна, хотя вина она выпила совсем немного, и он удивился ее пылкости, какой давно, уже несколько лет, не наблюдалось.
Спустя некоторое время она прошептала:
- Ты знаешь, Херувим...
- Да?
- Ты знаешь, ведь после нашей свадьбы я ни разу не спала с мужчиной.
- Ого! А я, что ли, не мужчина?
- Нет, конечно. Ты Херувим. До того, как мы познакомились с тобой, я встречалась с Николаусом Арпом.
- Встречалась! Ты спала с ним.
- Тогда все думали, он станет великим скульптором.
- Да уж, думали.
- После нашей свадьбы я ни с кем не спала. Никогда, ни разу.
- А между прочим, совсем недавно ты собиралась от меня удрать.
- Удрать? От тебя?
- Ну да. С аптекарем Гижоном.
- Ты что, спятил?
- Ты сказала... Сейчас вспомню... "Однажды я сбегу от тебя с Диким Охотником". А Диким Охотником на Масленице был аптекарь Гижон. Он здорово танцевал соло. Неужели не помнишь?
Но вместо ответа Ангелус услышал лишь ровное дыхание. Она спала, прильнув к его сердцу. А он, Ангелус Туриан, долго еще лежал без сна. Он смотрел на слабые отблески далекого огня, проникавшие сквозь щели в ставнях, прислушивался к гулкому беспокойному ворчанию, сумбурным голосам и нечленораздельной речи, бормотанию, хрипу, мычанию и всхлипам. Уже засыпая, он мельком подумал, что там, в вышине, среди мерцающих огней и вспышек, происходит ссора, словно в приюте, который поместили почему-то на высокой башне маяка, ссорятся глухонемые…

6
- Это вам надо к Фаро Веккио, - сказала толстая старуха хриплым со сна голосом, - к старому маяку. Бартолино покажет дорогу за шестьсот лир, я внесу их в счет.
Они вышли из дому в начале пятого, после того как заспанная хозяйка подала им плотный завтрак, состоявший из кофе с молоком и козьего сыра, и собрала провиант: хлеб, колбасу, апельсин, фляжку с граппой - "пригодится". Как было условлено, их уже ждал один из ее внуков, судя по росту семилетний парнишка, одетый в некое подобие укороченной рясы капуцина. Но когда зеленый свет сигнального лодочного фонаря, которым размахивал паренек, упал на его смуглое личико, то оказалось, что он выглядит значительно старше, лет на двенадцать.
- Бартолино пятнадцать, - объяснила старуха, - мал, да удал.
Карлик был обут в крестьянские башмаки, в которых он двигался поразительно быстро, порой бесшумно подпрыгивая, и свет от его фонаря-светлячка то пропадал, то появлялся снова. По тропинке, проложенной в вулканическом шлаке, они шли вдоль моря, и пепел слегка шуршал под ногами.
Миновав развалины старого маяка, карлик, по-прежнему сохраняя молчание, взял влево и повел их наверх, подавая знаки фонариком. За ним, так же молча, следовала госпожа Туриан, шагая уверенно, как бывалая альпинистка. Арьергард составлял Ангелус. Когда они поднялись на высоту триста метров, он в первый раз посмотрел вниз.
На море сверкали бесчисленные огоньки, словно созвездия. И только хорошенько приглядевшись, можно было различить, что они движутся: ловцы полипов. А прямо над головой то появлялись, то исчезали звезды.
"Странно! - подумал он. - Все вещи пребывают в непрестанном движении, даже если мы думаем, будто они находятся в состоянии покоя. Вот и я, микрокосм, называемый А. Туриан, в данный момент совершающий ночной переход к вратам ада, художник, близкий к абстрактному искусству, из города, где сошлись три народа (Базель. - germiones_muzh.), вот и я тоже двигался уже за девять месяцев до своего рождения и по сей день нахожусь в движении, даже во сне, и это движение прекратится, лишь когда я умру".
Именно в этот миг его вдруг кольнуло подозрение: она тащит меня туда, на гору, чтобы померяться силой.
И не только эта земля и это небо умрут, угаснут постепенно, а в конце концов так же неожиданно, как мы сами, - умрет и небо со всеми его мирами, которые постепенно отойдут в небытие, словно старики в захолустных городишках. Новые дети будут рождаться на свет и новые звезды, но однажды это чудо исчезнет. Кроме шуток. Кто станет оспаривать то, что мир - это чудо? Исчезнуть... так будет лучше. Скромнее, чем сладкие сказочки про вечность. Смерть я худо-бедно могу себе представить как конец, покой, а вечность - это обидное требование фантазии, любви, разума, терпения. Устаревшее понятие. Как хорошо, что мир стал наконец конечным...
Что это я? - одернул себя Ангелус. - Уж не заразился ли от мистера Кроссмена лавоподобными излияниями?
И тут он впервые увидел ее.
Текущую лаву.
И он испугался.
Клубы дыма над сахарной головой вулкана находились в движении, и от этого звезды то исчезали, то появлялись вновь. Группа поднималась все выше и выше, и гул в вышине уже меньше напоминал сердитое роптание. Постепенно Туриан осознал, что это ему напоминает: барабанную дробь, нескончаемую дробь тысячи барабанов. Набегающие раскаты, шумы, треск, грохот - все это создавало архаичный ритм, звучало как марш карнавальных клубов в предрассветной мгле, когда на исходе ночи барабанная дробь рвалась в небо. И пронзительный тонкий свист горного ветра, точно флейта-пикколо. Утренний марш небес... Ему тут же захотелось догнать жену и поделиться своим открытием, таким "базельским" по сути, однако это ему не удалось. Ибо, остановившись на мгновение, он услышал какой-то шум и вдруг увидел нечто совсем иное, нечто такое, что он поначалу принял за удивительно медлительную падающую звезду.
Он тотчас же понял, что ошибся. Будто что-то живое сползало с горы, неспешно извиваясь, словно целый выводок светящихся змей. Гораздо быстрей, чем он мог ожидать, прямо к нему приближалось нечто, двигаясь скорей как гусеница, а не как змея, - гигантская красная пылающая гусеница.
На несколько секунд его охватила паника, неодолимое желание бежать вниз, к старому маяку. Вместо этого он закричал: "Attenzione!" - и звук собственного голоса показался ему непривычно пронзительным.
- Attenzione! - кричал он карлику. Тот приостановился шагов в двадцати выше по склону и махал отставшему Туриану фонариком, чтобы он поднимался. В тот же миг Ангелус осознал: огненные гусеницы больше не ползут на него. Стоит им хоть немного изменить направление, и они двинутся по тропе на двадцать шагов выше.
"Лулубэ! - подумал он. - Лулубэ, attenzione!" (Глупо, что я кричу по-итальянски). Но зеленый фонарь оставался на прежнем месте. Отчаянно карабкаясь вверх по круче, Туриан разглядел: паренек не только не отошел от пылающего ручья, более того, он вплотную приблизился к нему, словно тореадор к быку.
С удивительно беззлобным шипением это чудо природы, постепенно остывая, сползло в долину и погасло во мраке.
- Красота-а! - выдохнула Лулубэ.
- Действительно, - отозвался Ангелус, стараясь унять дрожь в голосе. Поднимаясь по серпантину, они еще много раз встречали сползающие вниз светящиеся потоки лавы и уже не удивились - ведь привыкаешь ко всему. Бой барабанов надвигался все ближе, над темным куполом вершины взметнулись сполохи горящего города. При первых проблесках холодного рассвета, явившихся сначала внизу на море и лишь потом на небе, когда в серебристом сиянии моря проступили убегающие к горизонту дорожки, лишь только начало светать, карлик присел на корточки и аккуратно погасил свой фонарь. Буркнул что-то вроде "до свидания", запрыгал вниз по тропе и вскоре скрылся из виду.
Что это было - атака при свете восходящего солнца?
Солнце взошло над Тирренским морем, от самой Устики над ним протянулся золотой мост, расплывшийся в густых сернисто-желтых облаках. По временам дымные полосы начинали стлаться над тропинкой, и тогда становилось трудно дышать. Ангелус чувствовал, как дрожит земля от мощных ударов исполинского барабана, громыхающего за кромкой уже недалекого хребта.
- Глотни граппы, будет легче дышать. - Но жена словно не слышала. Тогда он сам сделал из фляжки большой глоток и подумал, что настанет день, когда солнце не взойдет над этим морем, день, который не будет днем. И оттого, что граппа ударила ему в голову, и оттого, что еще свежо было воспоминание о вулканических излияниях Кроссмена, его вдруг охватило дурное предчувствие: последний день может быть приближен человеком задолго до того, как "исполнятся времена и сроки".
Вспотевший от подъема, от солнца, которое уже начало припекать, от жара, исходящего от лохматых облаков дыма, и в то же время взбодренный резким утренним бризом, здесь, на высоте около тысячи метров над уровнем моря, он ощутил, как в нем зашевелилось предчувствие, для него самого гораздо более важное. Предчувствие, что все это угаснет в какие-нибудь четверть часа, как писал другой Ангелус, автор поэмы "Ангел-странник" Ангелус Силезский:
Бог жив, пока я жив, в себе Его храня.
Я без Него ничто. Но что Он без меня?..
Они взобрались на гребень, о котором говорила хозяйка "Рая" в Сан-Винченцо, и увидели внизу, на расстоянии всего-то полутора сот метров, две зияющие пасти, каждая диаметром метров в сто - прикинуть их размеры Туриан еще успел.
- В укрытие! - рявкнул он, на сей раз как настоящий мужчина. (Будучи ефрейтором санитарной службы 97-го базельского стрелкового батальона, он неоднократно участвовал в военных сборах.) - В укрытие! - скомандовал он, едва они заглянули в правый клокочущий кратер, левый лишь слабо курился.
Это была уже совсем другая музыка.
Эпилептические конвульсии циклопического существа. Из правой пасти вырвалась струя блевотины, высокая струя, которая была нацелена прямо на ангела-странника в розовом свитерке, на Туриана и его жену.
Ангелус схватил ее за первое, что под руку подвернулось, - большой черный узел волос на затылке. Оттащил ее с тропы под защиту скальной плиты, выступающей по ту сторону хребта, порвав при этом свои узкие американские брюки.
Над ними с оглушительным треском пролетали бесформенные пылающие шары разной величины, комья земли размером с небольшую дыню и меркнущие на лету брызги огненного дождя.
- М-могло и уб-бить, - выдавил Туриан, тяжело дыша.
Его жена, судя по всему, тоже запыхалась. Но потом он понял - это был прерывистый беззвучный смех.
- Хи-хи-хи! Ну и что? - Глаза у нее пылали точно лава.
- То есть как, кх-х, кх-х-х, "ну и что"?
- Ну и что? Хи-хи-хи! Разве это не лучше?
- Лучше, кх, кх, - чем что?
- Чем сдохнуть от водородной бомбы, хи-хи-хи! Разве это не... хи-хи-хи... более естественно?
Ангелус молчал, все еще тяжело дыша. Тут она прошипела:
- К тому же со мной-то ничего бы не случилось.
- А со мной, Лулубэ?
- С тобо-ой? Ты ведь у нас Херувим. Ангелок. С ангелами ничего не случается.
Впервые в жизни Туриан испытал тихий ужас перед своей ненаглядной женой…

УЛЬРИХ БЕКЕР «СЕРДЦЕ АКУЛЫ»