October 31st, 2016

РЕМИ ДЕ ГУРМОН (1859 - 1915)

МЕЛЬНИЦА

Симона, ты ветхую мельницу видишь в лощине? Пойдем
Колеса ее зеленеют, заросшие мхом
Но страшно подумать, что это вращенье колесам
Как вечная пытка дано

Войдем мы, а стены трясутся, размеренно, четко, и станет казаться тогда
Что я - пассажир пароходный, а вкруг меня ночь и вода
Но страшно подумать, что это вращенье колесам
Как вечная пытка дано

Стемнеет, и всхлип жерновов станет резче в кромешной тени
Гораздо слабее, гораздо старее прабабушек наших они
Но страшно подумать, что это вращенье колесам
Как вечная пытка дано

Так стары, так слабы кряхтящие там жернова
Что их остановит ребенок, а сдвинет поток водяной, который сочится едва
Но страшно подумать, что это вращенье колесам
Как вечная пытка дано

Все мелют и мелют они - богачам, беднякам
И полба сюда попадет, и ячмень, и пшеница, и рожь
Но страшно подумать, что это вращенье колесам
Как вечная пытка дано

И жернов любой, как блаженный апостол, хорош:
Ведь хлеб создают жернова, а в хлебе - спасение нам
Но страшно подумать, что это вращенье колесам
Как вечная пытка дано

Еду они людям и кротким животным дают -
Мы кормим с руки этих тварей, для нас они после умрут
Но страшно подумать, что это вращенье колесам
Как вечная пытка дано

Кружатся, грохочут, рыдают, не зная про отдых и сон
И длится движение это как будто с начала времен
Но страшно подумать, что это вращенье колесам
Как вечная пытка дано

Симона, ты ветхую мельницу знаешь? Войдем
Колеса ее зеленеют, заросшие мхом

из ДНЕВНИКА ДЖАННИ УРАГАНИ (1905)

5 ноября
...за все эти дни у меня не выдалось ни одной свободной минутки, чтобы написать хоть строчку в мой драгоценный дневник, да и сегодня времени в обрез: надо делать уроки.
Да-да, именно так. Выходные кончились, и я взялся за ум. Я собираюсь прилежно учиться и «стать первым учеником», как мечтает мама.
Но всё-таки я не могу удержаться и нарисую тут нашего учителя латыни, он такой смешной, особенно когда принимает грозный вид и кричит:
– Всем молчать! Сидеть смирно! Чтоб ни один мускул не дрогнул!
Мы с первого дня прозвали его Профессор Мускул, и теперь это прозвище прилипло к нему на века!
Дома тем временем ничего нового. Синьор Маралли (в которого Джанни попал свинцовым дротиком изпистолета.-germiones_muzh.) идёт на поправку, и дня через два доктор снимет ему повязку с глаза и разрешит смотреть на свет.
Вчера к нам приходили представители социалистической партии поздравить его с выздоровлением, и мама с папой немного повздорили, потому что мама не хотела впускать этих «еретиков» в дом, но папа всё-таки провел их в комнату к адвокату, и вышло ужасно смешно: Маралли сказал «Рад вас видеть», хотя ему не было видно ни зги.
А когда все ушли, Маралли сказал папе, что он просто счастлив: когда он оказался в беде, весь город пришёл выразить ему свои любовь и уважение…
Подумать только, «счастлив», а ведь сначала все кричали, что я его чуть ли не убил!
6 ноября
Вчера, пока я зубрил латинскую грамматику, я услышал кое-что интересненькое.
Мама с Адой разговаривали о синьоре Ольге и её мнимой клептомании (- когда Джанни показывал фокусы и истолок в ступке золотые часы синьоры Ольги, он подменил их такими же часами своей мамы. Но мать и сестры узнали часы по цепочке - и решили, что их спионерила синьора-клептоманка. – germiones_muzh.). Мама, как могла аккуратно, рассказала обо всём мужу синьоры Ольги синьору Луиджи. Он родом из Болоньи, но говорит на неаполитанском диалекте, правда, раскрывает рот крайне редко и обычно угрюм, поэтому кажется, что его все раздражают. На самом деле это добрейшей души человек, который любит и жалеет детей.
Синьор Луиджи, насколько я расслышал, очень удивился тому, что рассказала мама, и отказывался в это поверить; но когда он своими глазами увидел у синьоры Ольги мамины часы, он сдался… и под благовидным предлогом пригласил к ней знаменитого врача. Тот заключил, что такой диагноз вполне вероятен, принимая во внимание расшатанные нервы синьоры, и прописал ей восстанавливающее лечение.
О визите врача синьора Ольга сама рассказала маме вчера вечером; но она думает, что её лечат от слабости, и считает, что этот диагноз высосан из пальца, потому что она прекрасно себя чувствует и выполняет предписания, только чтобы угодить мужу.
Мне, конечно, было очень смешно их слушать и, надеюсь, станет ещё веселее.
Утром я улучил момент, когда никто не обращал на меня внимания, пробрался в Адину комнату и стащил все платки, которые нашёл; потом, прихватив в столовой серебряный соусник, вышел в сад и позвал Маринеллу (дочь синьоры Ольги. - germiones_muzh.) играть в прятки. Под этим предлогом я проник к ним в дом и оставил в столовой соусник. А платочки дал Маринелле и попросил отнести в комнату матери, что она тут же и сделала. За Маринеллу я спокоен: эта девочка никогда не болтает лишнего и умеет хранить секреты.
Ну что ж, подождём следующего действия этой комедии
7 ноября
Сегодня в школе на уроке латыни произошло кое-что, заслуживающее отдельного рассказа.
Племянник сапожника Ренцо, что со мной за партой, притащил смолы из лавки своего дяди. Прямо перед нами сидит Марио Бетти, которого мы все называем Лорд Замарашка, потому что он всегда одет с иголочки по последней английской моде, а шея и уши у него грязные, как у мусорщика, нарядившегося джентльменом. Я воспользовался случаем, когда он вышел к доске, и размазал смоляной шарик по его скамье.
Садясь на место, Марио, само собой, ничего не заметил. Но через некоторое время смола расплавилась и прилипла к брюкам. Почувствовав неладное, Замарашка принялся ёрзать и вертеться, бормоча что-то себе под нос.
Тут между Профессором Мускулом и Лордом Замарашкой разыгралась такая сцена, что мы чуть не полопались от смеха.
– Что такое? Что с вами, Бетти?
– Ну, я…
– Молчать!
– Но…
– Сидеть смирно!
– Но я не могу…
– Молчать и сидеть смирно! И чтоб ни один мускул не дрогнул!
– Извините, но я не могу…
– Не можете молчать и сидеть смирно? Тогда встаньте…
– Но я не могу…
– Вон из класса!
– Не могу…
– Ах так!
И Мускул с рёвом бросился на бедного Лорда Замарашку, схватил его за руку и вытащил из-за парты, но тут – хрясь! – раздался треск, и Мускулу пришлось ослабить хватку: обрывок брюк несчастного мальчика остался на скамье.
Мускул был подавлен… но ещё хуже пришлось Лорду Замарашке; надо было видеть этих двоих, как они растерянно уставились друг на друга, совершенно ничего не понимая.
Класс разразился хохотом, и учитель обрушил свою ярость на нас:
– Всем молчать! Сидеть смирно! Чтоб ни один…
Но у него не хватило духу закончить свою присказку. Ещё бы! Какой там мускул! Нас уже было не угомонить…
Ну вот и всё. Потом пришёл директор и стал допрашивать по делу о смоле всех нас – восьмерых учеников, сидящих за Лордом Замарашкой. К счастью, никто меня не выдал.
Но всё равно директор, уставившись прямо на меня, сказал:
– Тот, кто это натворил, ещё поплатится.
Сегодня доктор разбинтовал глаз синьора Маралли и сказал, что с завтрашнего дня он может приоткрывать ставни, чтобы в комнату проникал лучик света.
9 ноября
Вчера мама с Адой были с ответным визитом у синьоры Ольги, и когда они вернулись, я подслушал их разговор:
– Ты видела? У неё ещё один мой платочек!
– А серебряный соусник? Ума не приложу, как она умудрилась стащить соусник? Где она его прятала?
– Хм! Это уже серьёзная болезнь… Надо сегодня же рассказать её мужу.
Я смеялся про себя, но виду не подал, а только спросил как ни в чём не бывало:
– Кто заболел, мама?
– Никто, – отрезала Ада, мол, я ребёнок и это не моё дело.
А ведь я-то об этом знаю гораздо больше их!..

ВАМБА (ЛУИДЖИ БЕРТЕЛЛИ. 1858 – 1920)

ДЕТСТВО НИКИТЫ. IX серия

НЕОБЫКНОВЕННОЕ ПОЯВЛЕНИЕ ВАСИЛИЯ НИКИТЬЕВИЧА
ночью, наконец, хлынул дождь, ливень, и так застучало в окно и по железной крыше, что Никита проснулся, сел в кровати и слушал улыбаясь.
Чудесен шум ночного дождя. "Спи, спи, спи",- торопливо барабанил он по стеклам, и ветер в темноте порывами рвал тополя перед домом.
Никита перевернул подушку холодной стороной вверх, лег опять и ворочался под вязаным одеялом, устраиваясь как можно удобнее. "Все будет ужасно, ужасно хорошо",- думал он и проваливался в мягкие теплые облака сна.
К утру дождь прошел, но небо еще было в тяжелые сырых тучах, летевших с юга на север. Никита взглянул в окно и ахнул. От снега не осталось и следа. Широкий двор был покрыт синими, рябившими под ветром лужами. Через лужи, по измятой бурой траве, тянулась навозная, не вся еще съеденная дождем дорога. Разбухшие лиловые ветви тополей трепались весело и бойко. С юга между разорванных туч появился и со страшной быстротой летел на усадьбу ослепительный лазурный клочок неба.
За чаем матушка была взволнована и все время поглядывала на окна.
- Пятый день нет почты,- сказала она Аркадию Ивановичу,- я ничего не понимаю... Вот - дождался половодья, теперь все дороги станут на две недели... Такое легкомыслие, ужасно!
Никита понял, что матушка говорила про отца,- его ждали теперь со дня на день. Аркадий Иванович пошел разговаривать с приказчиком,- нельзя ли послать за почтой верхового? - но почти тотчас же вернулся в столовую и сказал громким, каким-то особенным голосом:
- Господа, что делается!.. Идите слушать,- воды шумят.
Никита распахнул дверь на крыльцо. Весь острый, чистый воздух был полон мягким и сильным шумом падающей воды. Это множество снеговых ручьев по всем бороздам, канавам и водомоинам бежало в овражки. Полные до краев овраги гнали вешние воды в реку. Ломая лед, река выходила из берегов, крутила льдины, выдранные с корнем кусты, шла высоко через плотину и падала в омуты.
Лазурное пятно, летевшее на усадьбу, разорвало, разогнало все тучи, синевато-прохладный свет полился с неба, стали голубыми, без дна, лужи на дворе, обозначились ручьи сверкающими зайчиками, и огромные озера на полях и текущие овраги снопами света отразили солнце.
- Боже, какой воздух,- проговорила матушка, прижимая к груди руки под пуховой шалью. Лицо ее улыбалось, в серых глазах были зеленые искорки. Улыбаясь, матушка становилась краше всех на свете.
Никита пошел кругом двора посмотреть, что таи делается. Всюду бежали ручьи, уходя местами под серые крупичатые сугробы,- они ухали и садились под ногами. Куда ни сунься,- всюду вода: усадьба как остров. Никите удалось пробраться только до кузницы, стоящей на горке. По уже провядшему склону он сбежал к оврагу. Приминая прошлогоднюю траву, струилась, текла снеговая, чистая, пахучая вода. Он зачерпнул ее горстью и напился.
Дальше по оврагу еще лежал снег в желтых, в синих пятнах. Вода то прорывала в нем русло, то бежала поверх снега: это называлось "наслус",- не дай бог попасть с лошадью в эту снеговую кашу. Никита шел по траве вдоль воды: вот хорошо бы поплыть по этим вешним водам из оврага в овраг, мимо просыхающих вялых берегов, плыть через сверкающие озера, рябые от весеннего ветра.
На той стороне оврага лежало ровное поле, местами бурое, местами еще снеговое, все сверкающее рябью ручьев. Вдалеке, через поле, медленно скакали пятеро верховых на неоседланных лошадях. Передний, оборачиваясь, что-то, видимо, кричал, взмахивая связкой веревок. По пегой лошади Никита признал в нем Артамона Тюрина. Задний держал на плече шест. Верховые проскакали по направлению Хомяковки, деревни, лежащей по ту сторону реки, за оврагами. Это было очень странно,- скачущие без дороги по полой воде мужики.
Никита дошел до нижнего пруда, куда по желтому снегу широкой водной пеленой вливался овраг. Вод! покрывала весь лед на пруду, ходила коротенькими волнами. Налево шумели ветлы, обмякшие, широкие, огромные. Среди голых их сучьев сидели, качаясь, грачи, измокшие за ночь.
На плотине, между корявыми стволами, появился верховой. Он колотил пятками мухрастую лошаденку, заваливался, взмахивая локтями. Это был Степка Карнаушкин,- он что-то крикнул Никите, проскакивая мимо по лужам; комья грязного снега, брызги воды полетели из-под копыт.
Ясно, что-то случилось. Никита побежал к дому. У черного крыльца стояла, широко поводя раздутыми боками, карнаушкинская лошаденка,- она мотнула Никите мордой. Он вбежал в дом и сейчас же услышал короткий страшный крик матушки. Она появилась в глубине коридора, лицо ее было искажено, глаза - побелевшие, раскрытые ужасом. За ней появился Степка, и сбоку, из другой двери, выскочил Аркадий Иванович. Матушка не шла, а летела по коридору.
- Скорее, скорее,- крикнула она, распахивая дверь на кухню,Степанида, Дуня, бегите в людскую!.. Василий Никитьевич около Хомяковки тонет...
Самое страшное было то, что "около Хомяковки". Свет потемнел в глазах у Никиты: в коридоре вдруг запахло жареным луком. Матушка впоследствии рассказывала, что Никита зажмурился и, как заяц, закричал. Но он не помнил этого крика. Аркадий Иванович схватил его и потащил в классную комнату.
- Как тебе не стыдно, Никита, а еще взрослый,- повторял он, изо всей силы сжимая ему обе руки выше локтя.- Ну что, ну что, ну что?.. Василий Никитьевич сейчас приедет... Очевидно,- просто попал в канаву, вымок... А маму твою балбес Степка напугал... Честное даю слово, я ему уши надеру...
Все же Никита видел, что у Аркадия Ивановича тряслись губы, а зрачки глаз были как точки.
В то же время матушка в одном платке бежала к людской, хотя рабочие все уже знали и около каретника, суетясь и шумя, закладывали злого, сильного жеребца Негра в санки без подрезов; ловили на конском загоне верховых лошадей; кто тащил с соломенной крыши багор, кто бежал с лопатой, со связкой веревок; Дуняша летела из дома, держа в охапке бараний тулуп и доху. Пахом подошел к матушке:
- Расстарайтесь, Александра Леонтьевна, пошлите Дуньку на деревню за водкой. Как привезем, ему сейчас- водки...
- Пахом, я сама с вами поеду.
- Никак нет, домой идите, застудитесь.
Пахом сел бочком в санки, крепко взял вожжи. "Пускай!" - крикнул он ребятам, державшим под уздцы жеребца. Негр присел в оглоблях, храпнул, рванул и легко понес санки по грязи и лужам. За ним вслед поскакали рабочие, крича и колотя веревками лошадей, сбившихся в кучу.
Матушка долго глядела им вслед, опустила голову и медленно пошла к дому. В столовой, откуда было видно поле и за холмом - ветлы Хомяковки, матушка села у окна и позвала Никиту. Он прибежал, обхватил ее за шею, прильнул к плечу, к пуховому платку...
- Бог даст, Никитушка, нас минует беда,- проговорила матушка тихо и раздельно и надолго прижалась губами к волосам Никиты.
Несколько раз в комнате появлялся Аркадий Иванович, поправлял очки, потирал руки. Несколько раз матушка выходила на крыльцо смотреть: не едут ли? - и снова садилась к окну, не отпускала от себя Никиту.
Свет дня уже лиловел перед закатом, оконные стекла внизу, у самой рамы, подернулись тоненькими елочками: к ночи подмораживало. И неожиданно у самого дома зачмокали копыта и появились: Негр с мыльной мордой, Пахом бочком на облучке санок, и в санках, под ворохом тулупа, дохи и кошмы,багровое, среди бараньего меха, улыбающееся лицо Василия Никитьевича, с двумя большими сосульками вместо усов. Матушка вскрикнула, стремительно поднимаясь,- лицо ее задрожало.
- Жив! - крикнула она, и слезы брызнули из ее засиявших глаз...

граф АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ ТОЛСТОЙ (1882 - 1945. "красный граф" и академик; всепогодный талант)