October 27th, 2016

насколько вредно трепаться, иметь дело с жёнами - и толстеть (Италия, XIV век)

Сальвестро Брунеллески беседовал с некоторыми людьми о том, насколько вредно иметь дело с женами, причем Франко Саккетти заявил, что он от этого потолстел. Жена названного Сальвестро, слышавшая разговор через окно, делает ночью все возможное, чтобы муж ее потолстел
Не прошло и десяти лет с тех пор, как Сальвестро Брунеллески, человек очень забавный, устроил доброй компании ужин, на котором был и я, писатель. Названный Сальвестро купил целую низку сосисок с тем чтобы, сварив их, положить на каждую тарелку по одной, и поставил их на окно, чтобы они остыли. Когда общество уселось за стол, стали подавать, однако, на тарелках вареных каплунов, причем Сальвестро сказал: «Синьоры, прошу простить меня: я хотел угостить вас сосисками, которые и поставили на окно, чтобы они остыли; но они исчезли. Не знаю, унесла ли их оттуда кошка или кто-либо другой».
Я сказал на это: «Это был, несомненно, коршун, которого я только что видел в воздухе и который уносил низку сосисок. Наверно, то были те самые».
Так оно и было. И лучшим доказательством этого является то, что в течение более шести месяцев он являлся каждый день в тот же самый час к тому же окну, предполагая, что каждый день для него найдется пожива.
Поужинав, все вышли на улицу. А у названного Сальвестро была жена, женщина столь же забавная, как и сам он, родом из Фриуля (а дело было во Флоренции. - germiones_muzh.). Она стояла у окна, а внизу у его дома собралось на скамье, как это обыкновенно бывает, много соседей; и были среди них люди упитанные, в том числе и я, писатель. Начались разговоры о сношениях с женами, причем обсуждали, насколько дело это ослабляет мужчину. Сальвестро заявил: «После того, как я имел сношение с женой, я словно с того света вернулся; до того ослабеваю».
Кто-то другой сказал на это: «А у меня так волоса начинают свисать на левый глаз».
Третий заявил: «Со мной же бывает хуже: когда я остаюсь наедине с моей, волоса со лба остаются на изголовье». Его сосед, Камбио Арриги (- состоял в цехе менял и жил с Саккетти в одном квартале. – germiones_muzh.) сказал на это (ему было семьдесят лет): «Я не понимаю, что вы говорите: после того как я займусь этим делом со своей женой, я чувствую себя легче пера».
На это Сальвестро заметил: «Побудь-ка с ней два раза, так ты полетишь».
Услышав такие речи, я сказал: «У меня большое преимущество перед вами: от сношений со своей женой я толстею и становлюсь молодцом. Чем чаще это бывает, тем больше я толстею».
Фриулянка, стоявшая, как я уже сказал, у окна над нашими головами, замечала каждое слово. Маэстро Конко, ставший из барышника торговцем птицей, а из торговца птицей врачом, и бывший очень охочим до женщин, как дети до игры в ладоши, сказал: «Ах, вы, дураки, дураки! Нет более расслабляющей вещи для тела и более способной свести вас в могилу, чем та, о которой вы говорите».
Наступила ночь, разговаривающие разошлись, и каждый отправился домой. Когда Сальвестро вместе с женой, слышавшей весь разговор, укладывался спать, жена привалилась к нему и сказала: «Сальвестро, теперь я понимаю, почему ты так худ. Я вижу, что Франко говорил нынче вечером правду насчет того, о чем вы разговаривали».
Сальвестро спросил ее: «О чем?»
Она ответила: «Ну, не притворяйся! Все говорили, что сношения с женами сводят людей в могилу, а Франко говорил, что он от этого потолстел. Поэтому, если ты худ, то вина в том твоя. Я хочу, чтобы ты стал толще», и она повела дело так, что Сальвестро пришлось несколько раз напрягаться, чтобы потолстеть.
Настало утро. Я сидел на уличной скамье, и когда Сальвестро, спустясь по лестнице, вышел из дому, я приветствовал его и пожелал ему доброго дня. На это он ответил: «Я не отвечаю тебе тем же. Мне хочется скорее пожелать, чтобы бог послал тебе сто тысяч бед».
Тогда я спросил его: «Почему?»
А он ответил мне: «Как почему? Вчера вечером ты говорил, что толстеешь от сношений с женой. Моя жена слышала твои слова, и нынче ночью она говорит мне: „Теперь я вижу, почему ты худ. Ради креста господня, тебе нужно потолстеть", и она, на основании твоих слов, заставила меня делать то, на что один бог знает, насколько я способен».
Жена Сальвестро, как и накануне, стояла у окна и, разразившись громким смехом, сказала, что хотела заставить Сальвестро потолстеть, как потолстел я. А что касается до того хирурга, маэстро Конко, говорившего то-то и то-то. у которого лавка полна всяких обливных горшков и метательных машин и который безногих с помощью инструментов ставит на ноги, – чтоб ему господь всяких бед наслал! – то не так давно он ездил в Перетолу вырезать опухоль в паху, вырезал он человеку тестикул, а тот взял да и умер. Его надо сжечь, ибо он этого достоин. Он говорит, что мы сводим мужей в могилу: а ему надо было бы сделать то, чего он заслуживает. Оставил бы он в покое жен, – чтоб ему всяких бед! – потому что он не может говорить о том. чего не испытал. В этом он знает столько же толку, сколько в медицине. Плохо тому, кто попадает ему в руки». Затем, обернувшись ко мне, она сказала: «Франко, конечно, знает столько же, сколько и маэстро Конко. Среди вас не было никого, кто сказал бы верно, кроме него. А что касается до тебя, Сальвестро, тебя, который не хочет здороваться с ним из-за его слов, то ты можешь злиться на меня, но хочешь ли ты или нет, мне придется постараться, чтобы ты пополнел».
И вот из-за моих слов пришлось Сальвестро частенько бодрствовать, в то время как он охотно бы поспал. А жена изо всех сил старалась, и чем больше она старалась, тем больше муж худел, так что она часто говорила ему: «Ты, Сальвестро, вероятно, плохой породы. Я все думаю, что ты потолстеешь, а ты худеешь…

ФРАНКО САККЕТТИ (ок. 1332 - 1400. умер от чумы). ТРИСТА НОВЕЛЛ

из цикла ГЕРБЫ

БАРБАДОС (остров и государство в Карибском море, доминион United Kingdom)
во златом щите - бородатый фикус (barbudo) под двумя червлеными орхидеями. Держатели: большая корифена (яркая рыба такая до двух метров, вкусная) и бурый пеликан. Увенчан рыцарским шлемом с червленозолотым намётом, на нашлемнике черная рука держит два стебля сахарного тростнику. Девиз: "Гордость и трудолюбие" по-английски.
- Тропичненько: ярко и роскошно:) Хотя индейцам после прихода конкистадоров, а затем при англичанах - неграм и каторжникам там приходилось не очень. Теперь ничего себе: сахартростник и туризм, но по-разному.

дебаты в Арканзасе: спикер и "боуи" (Литтл-Рок, 1837)

в одну из законодательных сессий 1837 года, в здании парламента штата Арканзас, дебатировался вопрос вознаграждения за отстрел волков. В качестве доказательства предъявлялись обычно волчьи шкуры - но награда в десять бакс подвигала многих на жульничества (к примеру, один джентльмен просто сам разводил волков, которых отстреливал). Было предложено удостоверять обстоятельства добычи каждой шкуры четырьмя подписями свидетелей. Майор Джозеф Энтони от графства Рэндолф добавил:
- И президента Real Estate Bank!
Раздался смех: этот банк имел скандальную репутацию.
Однако спикеру парламента штата Джону Уилсону, который по совместительству был президентом Real Estate, шутка показалась совсем несмешной. Он потребовал, чтобы майор сел (на стул, конечно).
Но у Энтони были права, и он даже на стул сесть не пожелал.
- Так я вас заставлю! – вынимая из ножен нож «боуи», сказал спикер и двинулся на депутата. Майор обнажил свой.
Окружающие небез оснований пришли к выводу, что раз оружие одинаковое и обоюдное желание джентльменов налицо, то имеет место быть поединок и мешать нестоит.
Энтони ждал. Они сошлись.
Ростом майор был выше, руки и нож у него были длиннее; после нескольких выпадов и обманных движений Уилсон заработал глубокий порез кисти. Он отскочил. На этом можно было и закруглять – но майор решил играть по-крупному. И метнул нож.
Однако спикер увернулся. «Боуи» загрохотал по полу за его спиной; а сам Уилсон устремился в решительную атаку на безоружного майора. Энтони швырнул в него стулом и схватил другой для защиты. Вмешался было член палаты представителей Ройстон, но был отброшен в сторону… И тут Уилсон вывернулся и достал противника, скорей всего восходящей «подачей».
- Я убит! – вскрикнул, подхватывая свои кишки, майор, и рухнул на пол. А Уилсон - на него.
(Имеются разные версии. Хоптон во «Всемирной истории дуэли» утверждает, что вторым ударом Уилсон перерезал уже нейтрализованному противнику сонную артерию; однако даже дата у него неточна, и большого доверия в этом случае он незаслуживает. - И так вышло неслабо, летальный исход был обеспечен). Спикер неспеша вытер оружие об одежду поверженного – и пошел на свое место…
Всего дебаты заняли 20 секунд - какой-то циник засек время по карманным.
«Недолго музыка играла».
Вполне серьезные были противники, я считаю. - При этом ни уважения, ни симпатии ни один из них невызывает (хоть выйти бы для разборок удосужились, что ли). Уилсона арестовали и сняли с поста; однако он был оправдан и позднее вернулся к парламентской деятельности, да не слишком удачно.
Но желаю вам счастья.

ДЕТСТВО НИКИТЫ. VII серия

ПОСЛЕДНИЙ ВЕЧЕР
за вечерним чаем матушка несколько раз переглядывалась с Анной Аполлосовной и пожимала плечами. Аркадий Иванович с ничего не выражающим лицом сидел, уткнувшись в свой стакан, так, будто режьте его,- он все равно не скажет ни слова. Анна Аполлосовна, окончив пятую чашку со сливками и горячими сдобными лепешками, очистила от чашек, тарелок и крошек место перед собою, положила на скатерть большую руку, ладонью вниз, и сказала густым голосом:
- Нет, и нет, и нет, мать моя, Александра Леонтьевна. Я сказала,значит, ножом отрезано; хорошенького понемножку. Вот что, дети,- она повернулась и ткнула указательным пальцем Виктора в спину, чтобы он не горбился,- завтра понедельник, вы это, конечно, забыли. Кончайте пить чай и немедленно идите спать. Завтра чуть свет мы уезжаем.
Виктор молча вытянул губы дальше своего носа. Лиля быстро опустила глаза и стала нагибаться над чашкой. У Никиты сразу застлало глаза, пошли лучи от язычка лампы. Он отвернулся и стал глядеть на Василия Васильевича.
Кот сидел на чисто вымытом полу, выставил заднюю ногу пистолетом и вылизывал ее, щуря глаза. Коту было не скучно и не весело, торопиться некуда,- "завтра,- думал он,- у вас, у людей,- будни, начнете опять решать арифметические задачи и писать диктант, а я, кот, праздников не праздновал, стихов не писал, с девочкой не целовался,- мне и завтра будет хорошо".
Виктор и Лиля кончили пить чай. Взглянув на густые, начавшие уже пошевеливаться брови матери, простились и вместе с Никитой пошли из столовой. Анна Аполлосовна крикнула вдогонку:
- Виктор!
- Что, мама?
- Как ты идешь!
- А что?
- Ты идешь, как на резинке тащишься. Уходи бодро. Не колеси по комнате, дверь - вот она. Выпрямись... На что ты будешь годен в жизни, не понимаю!
Дети ушли. В теплой и полутемной прихожей, где мальчикам нужно было поворачивать направо, Никита остановился перед Лилей и, покусывая губы, сказал:
- Вы летом к нам приедете?
- Это зависит от моей мамы,- тоненьким голосом ответила Лиля, не поднимая глаз.
- Будете мне писать?
- Да, я вам буду писать письма, Никита.
- Ну, прощайте.
- Прощайте, Никита.
Лиля кивнула бантом, подала руку, кончики пальцев, и пошла к себе, не оборачиваясь; пряменькая, аккуратная. Ничего нельзя было понять, глядя ей вслед. "Очень, очень сдержанный характер",- как говорила про нее Анна Аполлосовна.
Покуда Виктор ворчал, укладывая в корзинку книжки и игрушки, отклеивал и прятал в коробочку какие-то картиночки, лазил под стол, разыскивая перочинный ножик,- Никита не сказал ни слова; быстро разделся, закрылся с головой одеялом и притворился, что засыпает.
Ему казалось, что всему на свете - конец. В опускающейся на глаза дремоте в последний раз появился, как тень на стене, огромный бант, которого он теперь не забудет во всю жизнь. Сквозь сон он слышал какие-то голоса, кто-то подходил к его постели, затем голоса отдалились. Он увидел теплые лапчатые листья, большие деревья, красноватую дорожку сквозь густую, легко расступающуюся перед ним заросль. Было удивительно сладко в этом красноватом от света, странном лесу, и хотелось плакать от чего-то небывало грустного. Вдруг голова краснокожего дикаря в золотых очках высунулась из лопухов. "А, ты все еще спишь",- крикнула она громовым голосом.
Никита раскрыл глаза. На лицо его падал горячий утренний свет. Перед кроватью стоял Аркадий Иванович и похлопывал себя по кончику носа карандашом.
- Вставай, вставай, разбойник.

РАЗЛУКА
В январе отец Никиты, Василий Никитьевич, прислал письмо.
"...Я в отчаянии, что дело о наследстве задерживает меня еще надолго, милая Саша,- выясняется, что мне придется поехать в Москву хлопотать. Во всяком случае, великим постом я буду с вами..."
Матушка сильно загрустила над письмом и вечером, показывая его Аркадию Ивановичу, говорила:
- Бог с ним, с этим наследством, если из-за него столько неприятностей; всю зиму живем в разлуке. Вот мне даже кажется, что Никита уже начал забывать отца.
Она отвернулась и стала глядеть в черное замерзшее окно. За ним была глухая ночь, такая морозная, что в саду трещали деревья и громко, так, что все вздрагивало, трескались балки на чердаке, а поутру на снегу находили мертвых воробьев. Матушка легонько вытерла глаза платком.
- Да, разлука, разлука,- проговорил Аркадий Иванович и задумался, должно быть, о своей собственной разлуке,- его рука потянулась в карман за письмом.
Никита в это время рисовал географическую карту Южной Америки, сегодня с матушкой было долгое объяснение, она волновалась и доказывала ему, что за праздники он обленился и опустился, готовит из себя, очевидно, волостного писаря или телеграфиста на станции Безенчук. "Вечером вместо глупых картинок,- сказала она,- будешь у меня рисовать Южную Америку".
Никита рисовал Америку и думал,- неужели он забыл отца? Нет. На месте реки Амазонки, там, где скрестились долгота и широта, он видел краснощекое, с блестящими глазами и блестящими зубами, веселое лицо отца - темная борода на две стороны, громкий похохатывающий голос. Можно было часами глядеть ему в рот, помирая со смеха, когда он рассказывает. Матушка частенько упрекала его в беспечности и легкомыслии, но это происходило от его слишком живого характера. Вдруг, например, отцу придет мысль, что лягушки, которыми были полны все три усадебные пруда, пропадают даром, и он целыми вечерами говорит о том, как их нужно откармливать, выращивать, холить и в бочках отсылать в Париж. "Вот ты смеешься,- говорил он матушке, смеявшейся до слез над этими рассказами,- а вот увидишь, что я разбогатею на лягушках". Отец велел городить в пруду садки, варил месиво для прикорму и приносил пробных лягушек домой, покуда матушка не заявила, что либо она, либо лягушки, которых она боится до смерти, и что ей противно жить, когда этой гадости полон дом. Однажды отец поехал в город и прислал оттуда с обозом старые дубовые двери и оконные рамы и письмо: "Милая Саша, случайно мне удалось очень выгодно купить партию рам и дверей. Это тем более кстати, что, помнишь, ты мечтала построить павильон на тополевой горке. Я уже говорил с архитектором, он советует павильон строить зимний, чтобы жить в нем и зимой. Я заранее в восторге, ведь наш дом стоит в такой колдобине, что из окон - никакого виду". Матушка только расплакалась; за эти три месяца не заплачено до сих пор жалованья Аркадию Ивановичу, и вдруг новые расходы... От постройки павильона она отказалась наотрез, и рамы и двери так и остались гнить в сарае. Или вдруг на отца нападет горячка - улучшать сельское хозяйство,- тоже беда: выписываются из Америки машины, он сам привозит их со станции, сердится, учит рабочих, как нужно управлять, на всех кричит: "Черти окаянные, осторожнее!"
По прошествии небольшого времени матушка спрашивает отца:
- Ну, что твоя необыкновенная сноповязалка?
- А что?- отец барабанит в окно пальцами.- Великолепная машина.
- Я видела,- она стоит в сарае.
Отец дергает плечом, быстро разглаживает бороду на две стороны. Матушка спрашивает кротко:
- Она уже сломана?
- Эти болваны американцы,- фыркнув, говорит отец,- выдумывают машины, которые ежеминутно ломаются. Я тут ни при чем.
Рисуя реку Амазонку с притоками, Никита с любовью и нежным весельем думал об отце. Совесть его была спокойна,- матушка напрасно сказала, что он его забыл.
Вдруг в стене треснуло, как из пистолета. Матушка громко ахнула, уронила на пол вязанье. Под комодом хрюкнул и задышал со злости еж Ахилка. Никита посмотрел на Аркадия Ивановича, который притворялся, что читает, на самом деле глаза его были закрыты, хотя он не спал. Никите стало жалко Аркадия Ивановича: бедняк, все думает о своей невесте, Вассе Ниловне, городской учительнице. Вот она, разлука-то!
Никита подпер щеку кулаком и стал думать теперь о своей разлуке. На этом месте у стола сидела Лиля, и сейчас ее нет. Какая грусть,- была, и нет. А вот - пятно на столе, где она пролила гуммиарабик. А на этой стене была когда-то тень от ее банта. "Пролетели счастливые дни". У Никиты защипало в горле от этих необыкновенно грустных, сейчас им выдуманных слов. Чтобы не забыть их, он записал внизу под Америкой: "Пролетели счастливые дни" - и, продолжая рисовать, повел реку Амазонку совсем уже не в ту сторону,- через Парагвай и Уругвай к Огненной Земле.
- Александра Леонтьевна, я думаю, вы правы: этот мальчик готовит себя в телеграфисты на станцию Безенчук,- спокойным голосом, от которого полезли мурашки, проговорил Аркадий Иванович, уже давно смотревший, что выделывает с картой Никита.

БУДНИ
Морозы становились все крепче. Ледяными ветрами осыпало иней с деревьев. Снега покрылись твердым настом, по которому иззябшие и голодные волки, в одиночку и по двое, подходили по ночам к самой усадьбе.
Чуя волчий дух, Шарок и Каток от тоски начинали скулить, подвывать, лезли под каретник и выли оттуда тонкими, тошными голосами - у-у-у-у-у...
Волки переходили пруд и стояли в камышах, нюхая жилой запах усадьбы. Осмелев, пробирались по саду, садились на снежной поляне перед домом и, глядя светящимися глазами на темные замерзшие окна, поднимали морды в ледяную темноту и сначала низко, будто ворча, потом все громче, забирая голодной глоткой все выше, начинали выть, не переводя духу,- выше, выше, пронзительнее...
От этих волчьих воплей Шарок и Каток зарывались мордой в солому, лежали без чувств под каретником. На людской плотник Пахом ворочался на печи под овчинным тулупом и бормотал спросонок:
- О господи, господи, грехи наши тяжкие.
В доме были будни. Вставали все очень рано, когда за синевато-черными окнами проступали и разливались пунцовые полосы утренней зари и пушистые стекла светлели понемногу, синели вверху.
В доме стучали печными дверцами. На кухне еще горела керосиновая жестяная лампа. Пахло самоваром и теплым хлебом. За утренним чаем не засиживались. Матушка очищала в столовой стол и ставила швейную машину. Приходила домашняя швея, выписанная из села Пестравки,- кривобокенькая, рябенькая Соня, с выщербленным от постоянного перегрызания нитки передним зубом, и шила вместе с матушкой тоже какие-то будничные вещи. Разговаривали за шитьем вполголоса, с треском рвали коленкор. Швея Софья была такая скучная девица, словно несколько лет валялась за шкафом,- ее нашли, почистили немного и посадили шить.
Аркадий Иванович за эти дни приналег на занятия и сделал,- как он любил выражаться,- скачок: начал проходить алгебру - предмет в высшей степени сухой.
Уча арифметику, по крайней мере можно было думать о разных бесполезных, но забавных вещах: о заржавленных, с дохлыми мышами бассейнах, в которые втекают три трубы, о каком-то, в клеенчатом сюртуке, с длинным носом, вечным "некто", смешавшем три сорта кофе или купившем столько-то золотников меди, или все о том же несчастном купце с двумя кусками сукна. Но в алгебре не за что было зацепиться, в ней ничего не было живого, только переплет ее пахнул столярным клеем, да, когда Аркадий Иванович объяснял ее правила, наклоняясь над стулом Никиты, в чернильнице отражалось его лицо, круглое, как кувшин.
Рассказывая по истории, Аркадий Иванович вставал спиною к печке. На белых изразцах его черный сюртук, рыжая бородка и золотые очки были чудо как хороши. Рассказывая, как Пипин Короткий в Суассоне разрубил кружку (- помнится, это все же был Хлодвиг и чаша? – germiones_muzh.), Аркадий Иванович с размаху резал воздух ладонью.
- Ты должен себе усвоить,- говорил он Никите,- что такие люди, как Пипин Короткий, отличались непоколебимой волей и мужественным характером. Они не отлынивали, как некоторые, от работы, не таращили поминутно глаз на чернильницу, на которой ничего не написано, они даже не знали таких постыдных слов, как "я не могу" или "я устал". Они никогда не крутили себе на лбу вихра, вместо того чтобы усваивать алгебру. Поэтому вот,- он поднимал книгу с засунутым в середину ее пальцем,- до сих пор они служат нам примером...
После обеда обычно матушка говорила Аркадию Ивановичу:
- Если сегодня опять двадцать градусов - Никита гулять не пойдет.
Аркадий Иванович подходил к окну и дышал на стекло в том месте, где снаружи был привинчен градусник.
- Двадцать один с половиной, Александра Леонтьевна.
- Ну, вот, я так и знала,- говорила матушка,- поди, Никита, займись чем-нибудь.
Никита шел к отцу в кабинет, залезал на кожаный диван, поближе к печке, и раскрывал волшебную книгу Фенимора Купера.
В теплом кабинете было так тихо, что в ушах начинался едва слышный звон. Какие необыкновенные истории можно было выдумывать в одиночестве, на диване, под этот звон. Сквозь замерзшие стекла лился белый свет. Никита читал Купера; потом, насупившись, подолгу, без начала и конца, представлял себе зеленые, шумящие под ветром травяными волнами, широкие прерии; пегих мустангов, ржущих на всем скаку, обернув веселую морду; темные ущелья Кордильеров; седой водопад и над ним - предводителя гуронов - индейца, убранного перьями, с длинным ружьем, неподвижно стоящего на вершине скалы, похожей на сахарную голову. В лесной чащобе, в корнях гигантского дерева, на камне сидит он сам -Никита, подперев кулаком щеку. У ног дымится костер. В чащобе этой так тихо, что слышно, как позванивает в ушах. Никита здесь в поисках Лили, похищенной коварно. Он совершил много подвигов, много раз увозил Лилю на бешеном мустанге, карабкался по ущельям, ловким выстрелом сбивал с сахарной головы предводителя гуронов, и тот каждый раз снова стоял на том же месте; Никита похищал и спасал и никак не мог окончить спасать и похищать Лилю.
Когда мороз и матушка позволяли высовывать нос из дома, Никита уходил бродить по двору один. Прежние игры с Мишкой Коряшонком надоели ему, да и Мишка теперь сидел больше на людской, играл в карты - в носы или в хлюст, когда проигравшего таскали за волосы.
Никита подходил к колодцу и вспоминал: вот отсюда он увидел в окне дома единственный на свете голубой бант. Окно сейчас пусто. А вот у каретника Шарок и Каток раскопали под снегом дохлую галку,- это была та самая галка: присев около нее, Лиля говорила: "Как мне жалко, Никита, посмотрите - мертвая птичка". Никита отнял галку у собак, отнес за погребицу и закопал в сугробе.
Проходя по плотине, Никита вспомнил, как он шел здесь ночью, после елки, под огромными, прозрачными в лунном свете ветлами, и сбоку скользила его тень. Почему тогда он так мало дорожил тем, что с ним случилось? Надо было бы тогда внимательно, закрыв глаза, почувствовать,- какое было счастье. А сейчас: колючий ветер шумит в мерзлых, черных ветлах, на пруду совсем замело ледяную горку, с нее он и Лиля скатились тогда на салазках, Лиля молчала, зажмурилась, крепко вцепилась в бочки салазок. Все следы замело снегом.
Никита уходил по хорошо державшему насту за двор, туда, где с севера намело сугробы вровень с соломенными крышами. Отсюда было видно все ровное белое поле,- пустыня, сливающаяся морозной мглой с небом. Тянуло, как дымком, поземкой. Отдувало полу бараньего полушубка. С гребня сугроба порошило снегом. Никита и сам не знал, почему хочется ему стоять и глядеть на эту пустыню.
Матушка стала замечать, что Никита ходит скучный, и говорила об этом с Аркадием Ивановичем. Решено было отменить занятия по алгебре, пораньше отсылать Никиту спать и "закатить ему", как очень неумно выразился Аркадий Иванович,- касторки.
Все эти меры были приняты. По наблюдению Аркадия Ивановича, Никита повеселел. Но настоящий целитель пришел через три недели: сильный сырой ветер, с с юга, закутавший поля, сад и усадьбу серой мглой, с бешено несущимися над самой землей рваными облаками...

граф АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ ТОЛСТОЙ (1882 - 1945. "красный граф" и академик; всепогодный талант)