September 28th, 2016

КОРОЛЬ МАТИУШ ПЕРВЫЙ (конец «прекрасной эпохи»; где-то на Земле). XXXIX серия

трудно вообразить, какой поднялся переполох и возмущение, когда стало известно о решении детского парламента.
– Беззаконие! – негодовали одни. – Кто дал им право распоряжаться? У нас свой парламент есть, и мы не обязаны им подчиняться. Пусть занимаются своими детскими делами, а в наши нечего вмешиваться.
– Ну хорошо, – говорили другие. – Допустим, мы пойдем в школу. А кто будет работать?
– Ничего, пусть поработают сами. По крайней мере увидят, каково это.
– Может, оно даже к лучшему, – рассуждали оптимисты. – Дети убедятся, что без нас обойтись трудно, и будут больше уважать взрослых.
А бедняки и безработные даже рады были. Вышел новый указ: за ученье платить, как за работу, потому что ученье – тоже труд.
Итак, по новому закону, дети работают, а взрослые учатся.
Неразбериха. Кутерьма. Ералаш. Мальчишки хотят быть только пожарниками или шоферами. Девочки – продавщицами в кондитерских или в магазинах игрушек. Как всегда, не обошлось без глупостей: один мальчик изъявил желание быть палачом, другой – индейцем, третий – сумасшедшим.
– Все не могут быть пожарниками и шоферами, – объяснили им.
– А мне какое дело? Пусть другие работают дворниками!
Дома тоже было много недоразумений и ссор, особенно когда дети передавали родителям свои тетради и учебники.
– Ты испачкал книги и тетрадки, а ругать будут меня, – говорила мама.
– Ты потерял карандаш, и мне нечем рисовать, а от учителя попадет мне, – говорил папа.
– Ты не приготовила вовремя завтрак, и теперь я опоздаю в школу. Пиши мне записку, – говорила бабушка.
Учителя радовались: наконец-то они немного отдохнут. Ведь не станут же взрослые безобразничать!
– Покажите детям пример, как надо учиться, – говорили они родителям.
Многие находили это забавным. Но все сходились в одном: долго так не протянется. Странное зрелище представлял город, взрослые чинно шагают с портфелями в школу, а дети деловито спешат на работу: кто в контору, кто на фабрику, кто в магазин. У некоторых пап и мам лица расстроенные и смущенные, а у некоторых – веселые и беззаботные.
– Ну что? Разве плохо оказаться снова детьми?
Иногда встречались старые школьные товарищи, которые сидели на одной парте. Папы с удовольствием вспоминали давно минувшие времена, учителей, разные игры и проказы.
– Помнишь латиниста? – спрашивал инженер у переплетчика – своего бывшего одноклассника.
– А помнишь, из-за чего мы с тобой раз подрались?
– Еще бы! Я купил перочинный нож, а ты сказал: он не стальной, а железный.
– Нас с тобой из-за этого в карцер посадили.
Два солидных господина – доктор и адвокат, увлекшись воспоминаниями, забыли, что они не маленькие, и стали толкаться и гоняться друг за другом. Учительница, проходившая мимо, сделала им замечание, что на улице надо вести себя прилично.
Но были и такие, которым это очень не нравилось. Злющая-презлющая идет с портфелем в школу толстуха, хозяйка трактира.
А встречный мастер узнал ее и говорит товарищу:
– Смотри, вон гусыня идет. Помнишь, как она в водку подливала воду, а за селедочный хвост, как за целую селедку, с нас брала? Давай ей подставим ножку, а? Мы ведь с тобой теперь сорванцы.
Так они и сделали. Она чуть не растянулась. Тетради рассыпались по мостовой.
– Хулиганы! – завопила толстуха.
– Мы нечаянно.
– Вот скажу учительнице, что не даете спокойно перейти через дорогу, она вам задаст!
Зато дети шагали по улицам спокойно и чинно, и ровно в девять все конторы и магазины были открыты.
В школе старики и старушки норовят сесть за задние парты, поближе к печке: рассчитывают подремать во время урока.
Великовозрастные ученики читают, пишут, решают задачки. Все как полагается. И все-таки учительница несколько раз рассердилась за то, что ее невнимательно слушают. Но разве можно быть внимательным, когда тебя одолевают заботы: как дома управляются дети, что слышно на фабрике, в магазине?
Девочки изо всех сил стараются, хотят доказать, что они хорошие хозяйки. Но приготовить обед не так-то просто, когда не знаешь, как это делается.
– Может, на обед вместо супа подать варенье?
И – айда в магазин.
– Ах, как дорого! В других магазинах дешевле.
Покупатели отчаянно торгуются, чтобы показать, как дешево они умеют покупать. А продавцам хочется похвастаться большой выручкой. Торговля идет бойко.
– Дайте, пожалуйста, еще десять апельсинов.
– Фунт изюма.
– Швейцарского сыра, пожалуйста. Только чтобы свежий был, а то принесу обратно.
– У меня сыр самого высшего качества и апельсины с тонкой кожицей.
– Хорошо. Сколько с меня?
Продавец пытается сосчитать, но у него ничего не выходит.
– А сколько у тебя денег?
– Сто.
– Мало. Это стоит дороже.
– Я потом принесу.
– Ладно.
– Только дай мне сдачу.
– Вот дура! Денег не хватает, а она еще сдачу просит.
Справедливости ради следует заметить, что в магазинах и учреждениях с посетителями обращались не слишком вежливо. То и дело слышалось:
«Дурак… Брешешь… Убирайся вон!.. Не хочешь – как хочешь… Не воображай… Отвяжись!..» И так далее.
Случалось услышать и такое:
– Погоди, вот мама придет из школы…
Или:
– Кончатся уроки, все папе расскажу…
От уличных мальчишек житья не стало: влетят в магазин, набьют полные карманы – и поминай как звали. Полицейские вроде бы на постах, но толку от них мало.
– Полицейский! Ты что, ослеп? Хулиганы в магазин ворвались, схватили чернослив и удрали.
– В какую сторону?
– А я почем знаю?
– Если не знаешь, я ничем не могу тебе помочь.
– На то ты и полицейский, чтобы смотреть.
– Ты за одним магазином уследить не можешь, а у меня их пятьдесят.
– Дурак!
– Сама дура! Не нравится – не зови в другой раз.
Выходит полицейский из лавки, а сабля за ним по земле волочится.
«Тоже мне… Вора ей поймай, а в какую сторону убежал, не знает. Собачья должность. Стоишь весь день и глазеешь по сторонам. А эта жадина хоть бы яблочко дала! Не буду больше полицейским, пусть делают что хотят. Лучше в школу пойду.»
– Мамочка, тебя сегодня спрашивали?
– Папа, ты контрольную решил?
– Бабушка, ты с кем сидишь? А на какой парте?
Некоторые ребята по дороге с работы заходят в школу за папой или мамой.
– Ну, что ты сегодня делал на работе? – спрашивает папа.
– Да ничего особенного. Посидел за письменным столом. Потом в окно смотрел на похоронную процессию. Хотел закурить, но папироса попалась горькая. На столе у тебя какие-то бумаги лежали, я их подписал. Пришли трое иностранцев – не то французы, не то англичане, залопотали по-своему, но я сказал, что не понимаю, и они ушли. Пора было пить чай, но чай не принесли, и я весь сахар съел. А потом звонил ребятам, но дозвонился только до одного – наверно, телефон испорчен. Он сказал, что работает на почте и там много писем с заграничными марками.
С обедом бывало по-разному: в одних домах он удавался на славу, в других пригорал, а в третьих его вовсе не было, потому что разжечь плиту не сумели. И мамам срочно приходилось готовить.
– Мне некогда, – говорила мама, – у меня много уроков. Учительница сказала: взрослым надо больше задавать. Это несправедливо. В других школах столько не задают.
– А в углу стоял кто-нибудь?
– Стоял, – призналась смущенная мама.
– За что?
– На четвертой парте сидели две дамы, – кажется, знакомые по даче – и весь урок болтали. Учительница два раза сделала им замечание, а они – никакого внимания. Тогда учительница поставила их в угол.
– Они плакали?
– Одна смеялась, а другая вытирала слезы.
– А мальчишки к вам пристают?
– Немножко.
– Совсем как у нас! – обрадовалась девочка…

ЯНУШ КОРЧАК

конная рубка: французский адъютант vs английские гусары (1811. отход Массены из Португалии)

…маршал Ней заставлял себя ждать, и главнокомандующий (маршал Массена. - germiones_muzh.) послал коммандана Пеле и меня к нему, чтобы пригласить его приехать как можно быстрее. Это поручение, которое казалось таким легким, чуть не стоило мне жизни...
Французская армия располагалась несколькими линиями на местности, напоминающей амфитеатр, трибуны которого полого спускались к бурному ручью, разделяющему два широких холма, по вершинам которых можно было пройти войскам, хотя они и были покрыты лесом. Там проходили обходные дороги, ведущие в Миранду. Когда мы с Пеле галопом выехали исполнять приказ главнокомандующего, вдали показались английские стрелки. Они двигались с намерением атаковать оба холма, наши войска готовились их защищать. Чтобы с большей уверенностью не пропустить маршала Нея, мы с моим товарищем разделились. Пеле поехал по левой дороге, а я по правой, и мне надо преодолеть широкую поляну, на которой находились наши аванпосты.
Узнав, что маршал Ней четверть часа назад здесь проезжал, я счел своим долгом поехать ему навстречу и уже надеялся встретиться с ним, когда несколько ружейных выстрелов прозвучали у меня над головой... Я был близко от неприятельских стрелков, разместившихся в лесу рядом с поляной. Хотя я знал, что маршала Нея сопровождает сильный отряд, я забеспокоился о нем, боясь, как бы англичане его не окружили. Но затем я увидел его на другом берегу ручья, рядом с ним был Пеле, и они оба направлялись к Массене. Уверенный, что приказ главнокомандующего выполнен, я собирался уже вернуться в штаб, когда молодой английский офицер из стрелков направил рысью свою лошадь ко мне и крикнул: «Подождите, господин француз, я хочу сразиться с вами!» Я даже не повернул головы на такое фанфаронство и поскакал к нашим аванпостам, стоящим в пятистах шагах позади... Но англичанин преследовал меня, осыпая оскорблениями! Сначала я не обращал на них внимания, и тогда офицер воскликнул: «По форме я вижу, что вы служите у маршала Франции. Я напечатаю сообщение в лондонских газетах, что одного моего присутствия достаточно, чтобы обратить в бегство трусливого адъютанта Массены или Нея!»
Признаю свою ошибку. Я не смог хладнокровно стерпеть эту дерзкую провокацию и, выхватив саблю, в ярости бросился на противника. Когда я почти его настиг, я услышал за спиной шум. Из леса выскочили галопом два английских гусара (- подтанцовка. Так бывает. И они необязательно договаривались. – germiones_muzh.) и отрезали мне путь к отступлению... Я попал в ловушку! Я понял, что только энергичная защита может спасти меня от позора попасть в плен по своей собственной вине на виду у всей французской армии, наблюдающей за этой неравной битвой. Я бросился на английского офицера... мы схватились... он нанес мне рубящий удар по лицу, я всадил ему саблю в горло (колющий удар на кавалерийском противоходе страшен и требует только точности в исполнении. Неуверенный боец не сможет его выполнить. – germiones_muzh.)... его кровь хлынула на меня ручьем... и мой обидчик, упав с лошади, глотал пыль в предсмертной агонии! Однако гусары наносили мне удары с двух сторон, целясь в основном по голове. За несколько секунд мой кивер, сумка и ментик были все изрублены, хотя сам я еще не был задет ударами их сабель (Марбо главным образом уклонялся, защищаясь сменой дистанции. Жесткий кивер был хорошей защитой от сабель. – germiones_muzh.). Но вот старший из них, солдат с седыми усами, воткнул-таки острие своей сабли больше чем на дюйм в мой правый бок! Я нанес ему ответный сильный удар, острие моего клинка, чиркнув по его зубам, так как в этот момент он кричал, чтобы подогреть себя, прошло между челюстями, рассекши ему губы и щеки от уха до уха! Старый гусар быстро ускакал, чему я очень обрадовался, так как из двоих нападающих он был самым предприимчивым и храбрым. Когда молодой остался со мной один на один, он поколебался одно мгновение. Наши лошади коснулись головами, и он понял, что если он повернется ко мне спиной, чтобы вернуться в лес, то подставит себя под удар. Однако он решился на это, так как увидел французских вольтижеров, спешащих мне на помощь. Но он не избежал ранения, в запале я преследовал его несколько метров и проколол ему плечо, что, видимо, заставило его скакать еще быстрее!
Во время этой схватки, которая произошла быстрее, чем это получается на словах, наши застрельщики бросились меня выручать. С другой же стороны, на том месте, где погиб офицер, появились английские стрелки. Обе группы стали палить друг в друга, и я мог получить пулю с любой стороны. Но мой брат и Линьивиль, увидев с высоты занимаемой французами позиции, как я сражаюсь с офицером и двумя гусарами, поспешили ко мне. Мне нужна была их помощь, так как я потерял столько крови из раны в боку, что уже начал терять сознание и не мог держаться на лошади, если бы они меня не поддержали.
Как только я оказался в штабе, Массена взял меня за руку и сказал: «Хорошо, даже слишком, так как высший офицер не должен подвергать себя опасности, сражаясь на саблях на аванпостах». И он был прав! Но когда я рассказал ему, почему дал себя спровоцировать, Массена смягчился, а кипучий маршал Ней, вспомнив время, когда он был гусаром, воскликнул: «Право же, на месте Марбо я поступил бы так же!..» Все генералы и все мои товарищи проявили ко мне интерес и подходили ко мне, пока доктор Бриссе меня перевязывал.
Рана на щеке была легкой, она затянулась через месяц, оставив едва заметный след вдоль левого бакенбарда. Но удар саблей в правый бок был опасным, особенно при отходе войск, когда мне приходилось все время сидеть в седле, не имея возможности отдохнуть, как это требовалось раненому.
Таков был, мои дорогие дети, результат моего сражения или, скорее, безрассудства при Миранда-ду-Корву. У вас хранится кивер, который был на мне тогда. На нем множество следов от сабельных ударов, которые не пожалели для меня те два английских гусара! Я долго хранил также и мою ташку, на ремне которой остались следы от трех режущих ударов. Но потом она затерялась…

МАРСЕЛЕН ДЕ МАРБО (1782 - 1854). ВОЙНА В СЕДЛЕ

ЕВГЕНИЙ ХРАМОВ

* * *
Есть в тишине московских переулков
какая-то щемящая тоска:
дома в пять окон вышли на прогулку
в последний раз побыть с тобой, Москва.

Они стоят, опёршись о деревья,
и ждут, чтоб город к полночи затих,
и окна их без злобы и доверья
глядят из-под наличников своих
на длинные шуршащие машины,
на этажи, встающие вдали,
на всё, что их сметёт неумолимо
с обжитой ими некогда земли.

Когда рассвет над городом сереет,
ни слова за ночь так и не сказав,
дома уходят, прячась за сирени,
надвинув низко крыши на глаза.

1957

ГРИФОН (аллегория благого изменения?)

я очень уже давно забросил формат бестиария. Хотя список отмеченных  в старину обычных и чудесных бестий далеко неисчерпан. - Как-то не до того было.
Сегодня расскажу о том, кто, являясь значимым символом с критомикенских по крайней мере времен, все ж обойден был вниманием систематизаторов и греческих на древнеегиптской основе "физиологов", и средневековых романских "бестиариев". (- Почему? Не знаю. Но, может быть, именно по причине сугубой древности и сложности своего образа-архетипа... И правда, его непросто "затолкать" в рамки простой аллегории; но мы попробуем).
Впервые грифона упоминает Аристей Проконнесский в VII в. до н.э. И дальнейшие древгреческие авторы говорят о нем примерно одно и то же: птицельвы грифоны сторожат на северном краю света подножия Солнечных гор. Тех гор, куда садится Солнце. (Там еще много золота - но солнце связано с этим драгметаллом в мифах издавна и прочно). - Не допускают грозные стражи всякую нечисть похитить злато, уязвить стольнужное людям светило. И всё.
Сведения о северной Гиперборее - стране справедливых людей (предков?), опочивальне Солнца, древгреки получали от скифов. И в мелкой златой пластике, вышивках на войлоке скифского "звериного стиля" грифон - он там, кроме прочего, рогат - отображен многократно. Таким образом, он - пришелец в античную культуру с окраины иранского мира.
- А что же в этом мире? Там с сасанидских времен царит подозрительнопохожий на грифона птицепёс Сэнмурв. Защитник семян, охранник Мирового древа. Сэнмурв синкретичен поболе грифона (даже скифского) - он и чешуйным изображался. Аки рыба - обнимая своим вниманьем все три царства - воздушное, сухопутное и водяное...
Сэнмурв - это, конечно, грифон, добрый страж. А птичья (орлиная) и львиная (собачьеволчья) его природы слились воедино не так уж давно.
До того в древней Авесте была мировая птица-Орёл: Саэна Мэрэгхо. - И сказка у разных индоевропейских народов о герое, которому помогают звери-птицы дойти туда-незнаю-куда, добыть то-незнаю-что (смерть Кощееву, например: зайца догнал серый волк, вылетевшую из зайца утку сбил сокол-орёл)... Все эти звери-помощники, в общем, являются инкарнациями-аватарами хранящего героя духа-предка (его отца). Иван-царевич - это Солнце; отец его - царь-Огонь, изведенный женою-Водою в изменнической паре со змеем-Вихорем. Огонь из искорки восстаёт-воздувается и волком, и орлом-соколом, меняя обличья... И в конце концов превращается в мифопредставлении иранцев в гибрида всех своих аватар.
Охранительная-служебная функция сэнмурва переходит в мифы других народов: к древгрекам (грифон), к славянам (симарл-див "верху Древа" в "Слове о полку Игореве"), даже к евреям (в Вавилонском Талмуде хватает чудовищ, спасает странников Пашкеца, имя которой восходит к одному из прозвищ сэнмурва); и даже Данте в чистилище "Божественной коммедии" находит хорошую работу для грифона... - Переходит потому, что каждому бывает нужен добрый помощник в пути; защитник от чудовищ.
Хранитель солнца.

монгол: месть Самарканда. (улус Чагатая, то что осталось от Самарканда; вт. пол. XIII века)

…разговор с чужеземцем утомил повелителя Самарканда. За время своей власти над людьми он почти разучился думать сам и понимать чужие мысли. (- старому наместнику-монголу уж давно нескем – и незачем было биться. Несогласные втоптаны в пыль; остались рабы. Кочевье его остановилось. Он перестал жить как воин, – и незаметил, что жизнь замерла, словно конь наскаку. – germiones_muzh.)
«Проклятый чужеземец,— думал он.— Проклятый чужеземец!» Впрочем, ему только казалось, что он думал. Ведь в словах «проклятый чужеземец» никакой мысли не было.
Солнце перевалило за полдень, жара стояла нещадная, и в юрте (монголы ставили юрты и во дворцах. - germiones_muzh.) было очень душно. Повелитель Самарканда сел на кошме. Голова кружилась, и болело сердце. Тогда он встал. Это было очень трудно, но он встал и сразу почувствовал, что голова у него закружилась сильнее.
«Проклятый чужеземец,— стучало у него в висках и в затылке.— Я все делал правильно! Меня не забудут люди. И сейчас я делаю правильно. Я должен умереть, как умирают люди моей крови. Я умру в степи, в чистом поле, среди травы и колючек, под сильным солнцем. (- да, надо в степи, без погребения. Так, чтоб похоронили почастям птицы и волки. – germiones_muzh.) Ветер и солнце высушат меня, и душа моя поскачет по степи на лучшем из моих коней, павшем тридцать лет назад. Душа кочевника живет в степи. Она не может жить в городе».
Повелителю Самарканда казалось: стоит только выйти в степь — силы и молодость вернутся, он опять будет гибким и ловким, сможет сильнее всех натянуть тетиву лука и дальше всех пустить стрелу.
Повелитель вышел из юрты и с трудом, но твердо зашагал по каменным плитам двора. Он миновал разрушенный фонтан с висящими на нем лошадиными потниками, вступил под своды дворца, брезгливо сморщился, когда воины охраны склонились перед ним. В этих поклонах была рабская покорность, но было и какое-то изящество, которое раздражало его.
Через решетчатое окно он заглянул в сад женской половины дворца. Его младший сын играл в шахматы с сыном конюха. В Самарканде в шахматы играли и дети и взрослые. Сын долго просил подарить эти фигурки. Повелитель добыл (- видимо, издалека: оттуда, где не ступал еще монгольский конь. Ведь такая добыча монголу нафиг ненужна... – germiones_muzh.) самые лучшие шахматы — из слоновой кости и янтаря. Пусть забавляется мальчишка. Он и не думал, что сын целыми днями будет просиживать за этой пустой забавой.
Повелитель хотел крикнуть сыну что-то сердитое и презрительное, он топнул ногой, и боль передалась по всему телу в затылок, так что в глазах потемнело. Сын не увидел отца, не повернул к нему головы. Повелитель постоял у окна и, когда боль отпустила его, молча направился к выходу.
Перед дверью он нахлобучил на себя тяжелую лисью шапку, тверже сжал плетку, которую почти никогда не выпускал из рук, и вышел на палящее солнце.
Его затошнило, когда он увидел перед собой ненавистный город.
Начальник внешней охраны шагнул к нему с поклоном.
— Подать лошадь? — спросил он.— Или носилки с рабами?
Правитель хмуро поглядел на начальника охраны, не понимая, что ему говорят.
— Лошадь под седлом или паланкин? — еще ниже склонился тот.
«Я иду умирать. В степь иду умирать»,— хотел сказать повелитель, но язык стал деревянным, не слушался. Повелитель ничего не смог сказать, а только замычал и сам испугался своего мычания.
— Бо-до-ма...— промычал повелитель.
Начальник внешней охраны глянул на него со страхом, и тогда повелитель, сам не зная почему, изо всей силы ударил своего верного слугу плетью по лицу.
Раньше у повелителя был такой удар, что плеть до кости разрубала мясо, а теперь...
Начальник внешней охраны только на секунду зажмурился. На его смуглом жирном лице даже рубца не осталось.
С мраморных ступеней повелитель ступил на пыльную дорогу и, с трудом волоча ноги, пошел вниз по улице. Он пошел вниз по улице, потому что за спиной у него были горы, а там внизу за городом, за базаром была степь. Повелитель шел умирать.
Когда он ступил на базарную площадь, там началась суматоха. И продавцы и покупатели бросились бежать. Некоторые успели собрать свой товар, а многие бросали все и с криком, не оглядываясь, пускались наутек. Площадь опустела мгновенно...
Повелитель хотел усмехнуться, но лицо тоже теперь не слушалось его, оно словно окаменело. Каждый шаг давался все труднее и труднее. Повелитель дошел до середины площади, споткнулся о камень, за который привязывали ишаков, и упал.
Он лежал на базарной площади среди конского и овечьего навоза, тряпья, продавленных корзин, обглоданных костей, среди грязных увядших арбузных и дынных корок. Солнце стояло почти в зените, воздух был неподвижен, пахло гнилью. Площадь была пуста, как степь, но не было в ней ни травы, ни ковыля, не было в ней запахов степи и свежего ветра.
Площадь была пуста. Ни один человек не решался показаться перед глазами умирающего, но повелитель Самарканда знал, что из-за каждой стены, из каждого дома, каждой хибарки на него смотрят глаза врагов. Врагами для него сейчас были все: и жители Самарканда, и воины охраны, даже его ближайшие помощники были теперь его врагами. Все ждали, когда он умрет, все видели, как он не хочет умирать.
Повелитель поднялся на локтях, еще раз оглядел базарную площадь.
«Нет,— думал он,— это не степь (- да ясен перец. Уж куда. - germiones_muzh.). Я умираю неправильно. Неужели я жил неправильно?»
Силы оставили его, и повелитель уткнулся в грязь лицом…

КАМИЛЬ ИКРАМОВ (1927 - 1989). «МАХМУД-КАНАТОХОДЕЦ»