September 20th, 2016

ГУСТАВ МАЙРИНК (1868 - 1932)

ИСПАРИВШИЙСЯ МОЗГ
                                                                                                       cапожнику Фойгту с почтением посвящается.

Хирам Витт был гигант духа и как мыслитель даже более глубок и велик, чем Парменид. И это совершенно очевидно, поскольку его труды не упоминаются вообще ни одним европейцем.
Ещё двадцать лет назад ему удалось, воздействуя на животные клетки магнитными полями и механической ротацией, на стеклянных пластинках вырастить из них несколько образцов полностью сформированного мозга, причём эти экземпляры, судя по всему, даже способны были к самостоятельной мыслительной деятельности. Но хотя разрозненные сообщения об открытии появились в нескольких газетных публикациях, это не привлекло к его опытам серьёзного внимания в научном мире.
Подобные вещи вообще как-то неуместны в условиях нашего времени. И потом, кому, собственно говоря, нужны в немецких землях самостоятельно мыслящие мозги?!
Когда Хирам Витт был ещё молод и честолюбив, он чуть ли не каждую неделю рассылал один или два экземпляра выращенных с немалыми трудами мозгов в крупные научные институты, чтобы там их исследовали и высказали своё мнение.
В институтах эти штуковины помещали в стеклянные банки и содержали в тепле, и даже организовали для них слушание лекций знаменитого профессора гимназии Аурелиана Клякспапира о мировых загадках Геккеля — последнее, разумеется, лишь после вмешательства весьма влиятельного лица, — но в результате вышел такой конфуз, что от продолжения культурно-просветительской программы поневоле пришлось отказаться. Подумать только — уже во время вводной части лекции большая часть мозгов с громким треском полопалась, другие, несколько раз судорожно вздрогнув, затем тихо сдохли и ужасающе засмердели.
А один, особенно мощный, розовый экземпляр, как говорят, завертелся волчком, разбил свою стеклянную банку и полез на стену.
Суждение, высказанное о представленных мозгах великим хирургом Вазенмейстером, звучало тоже крайне неодобрительно:
— Я понимаю, если бы это были по крайней мере аппендиксы, которые можно вырезать, — заявил он. — Но мозги! В мозгах же нету никаких аппендиксов!
Тем дело и кончилось, и на новом изобретении была поставлена точка.
Всё это случилось несколько лет назад.
Хирам Витт с тех пор не посылал свои мозги никому, кроме ресторатора Кемпинского, поставляя их тому по цене на пятьдесят процентов дешевле, чем в мясной лавке, — и на этот доход жил сам и ставил новые опыты.
И вот однажды сидел он как-то в своей лаборатории, что на четвёртом этаже в доме номер восемь по Чикчирикинской улице, застыв, точно каменное изваяние, перед стеклянным диском, который крутился на стальной оси сложного аппарата с такой скоростью, что мелькал перед глазами в виде светящегося туманного круга.
Всю ночь напролёт Хирам Витт неотрывно следил за ходом эксперимента.
Когда для сокровенных сил природы наступает пора приоткрыть перед человеком свои тайны, они незримой рукой замыкают все пути, через которые его чувства сообщаются с окружающим миром, и тихим шёпотом говорят его душе, где они обретаются, называют своё имя и открывают ему, как их можно вызвать и что ими управляет; им ненавистно присутствие соглядатаев — праздношатающихся на пороге сознания мыслей, третий лишний здесь неуместен.
В такие моменты всё наше существо внезапно охватывает непривычное чувство возбуждённого ожидания, и кажется, будто даже пульс стучит в каком-то небывалом ритме.
Дыхание словно выпадает из привычной жизненной сферы, и вместо грубого атмосферного воздуха какая-то иная стихия — неведомая, невесомая жидкость вливается в лёгкие, питая нашу кровь.
Так и Хирам Витт — затаив дыхание, с замиранием сердца, — казалось, не воспринимал ничего, кроме мерцания и жужжания быстро вращавшегося стеклянного диска, в котором материализовалась рождённая в его голове мысль.
Гулкие, протяжные звуки, которые одинокими совами проносятся по спящим улицам ночного города, не долетали до его слуха.
А незримые руки демона сна, который между вторым и пятым часом утра тихо-тихо поднимается из-под земли, неслышно вылезает из шкафов и дверей и, подкравшись сзади к бодрствующему человеку, машет гигантской чёрной пуховой ладонью на тлеющие искры сознания живых существ, стараясь их загасить, — эти незримые руки бессильно соскальзывали с него, не находя, за что зацепиться.
Робкой поступи утра он не расслышал. Вот уже солнце задвинуло в угол лилипутский свет его лампы — он ничего не чувствовал и не замечал.
Снизу, с оживлённой улицы, неслись пронзительные звуки флейт и громкая строевая музыка — это, сверкая золотыми пуговицами, прошагали через город солдаты.
Пробило двенадцать часов, и на гавкающий уличный шум обрушился рык колоколов, и только тут рука Хирама Витта протянулась к крутящимся колёсам и остановила машину.
В углублении стеклянного диска обнаружился маленький человеческий мозг, а от него, как убедился Хирам, бросив быстрый взгляд, отходил крохотный отросток нервного волокна — начальный зачаток спинного мозга!
От волнения всё закружилось перед глазами Хирама Витта.
Вот оно! Вот!
Нашёл! Наконец-то он нашёл последнее недостающее звено цепи математических, чисто мыслительных величин, определяющих оси мироздания!
Это — всё!
Сверх этого — ничего, никакого ядра, вокруг которого группируются свойства, только равновесие порождающих чисел, и в их соотношении кроется единственный корень всякой жизни. Всё зримое, ощутимое, сила тяготения — всё исчезло! Исчезло как ошибка в расчётах!
Головной мозг относится к спинному мозгу, как сила тяготения к центробежной силе. Такова оказалась разгадка главной тайны!
Да, да, правильно поняв это и зная простые приёмы, можно перевести это в зримую и ощутимую форму — «материальную», как её называют дураки.
Хирам Витт растерянно озирался вокруг, смущённый обуревавшим его потоком мыслей, которые, как взволнованное море, бушевали в его душе.
Надо было сориентироваться в том, к чему он сейчас пришёл, он чуть было не испугался, когда его взгляд упал на голое человеческое тело у противоположной стены, которое он за двадцать лет с великим трудом вырастил из крошечных клеток, как фикус, и которое теперь предстало перед ним взрослым, наделённым сознанием существом. Хирам Витт весело улыбнулся: «Ещё одна из моих бесполезных работ! Зачем было выращивать тело? Достаточно создать головной и спинной мозг, и какая мне тогда нужда утруждать себя подобными пустяками?»
И подобно тому, как призрачный Дикий Охотник, не зная покоя, мчится со своей призрачной сворой вдогонку за оленем, так и его душа, захваченная причудливыми мыслями, устремилась в фантастическое будущее: скоро он сможет сделать так, чтобы по его воле исчезали из мироздания небесные тела, подобно тому, как под действием общего делителя распадаются целые скопища громадных числовых масс.
Стоголосое «ура» взорвало уличный воздух, Хирам Витт отворил окно и выглянул наружу.
Какой-то бродяга в военной фуражке с павианом в офицерском мундире подъехали на извозчике и, окружённые обступившей их полукругом восхищённой толпой и почтительно замершими полицейскими, разглядывали фасад дома.
И тотчас же эта парочка — хозяин вслед за павианом — пустилась вверх по громоотводу, вскарабкалась на второй этаж, разбила окно и залезла в квартиру.
Спустя несколько минут они стали вышвыривать из окна одежду, мебель, вслед за этим несколько чемоданов, опять вылезли на карниз и принялись карабкаться выше на третий этаж, где повторился прежний спектакль.
Хирам Витт тотчас же догадался, что его ожидает, и торопливо выгреб из карманов все деньги и ценности, какие были при нём.
В тот же миг обезьяна и бродяга показались на подоконнике и вскочили к нему в комнату.
— Я, — начал бродяга, — я…
— Да, да, я уже понял, господин капитан. Вы — тот мошенник, который вчера захватил ратушу в Кёпенике (уголовник Фойгт – бывший сапожник – в 1906 году, переодевшись капитаном, подчинил встреченных на улице солдат, захватил ратушу немецкого города Кёпеник и похитил оттуда деньги. – germiones_muzh.) — перебил его учёный, не дав закончить.
В первый момент бродяга растерялся, но затем гордо указал на ярко-красное седалище павиана и произнёс:
— Присутствие этого господина в форме служит подтверждением легитимности моих действий.
«Да уж! — подумал Хирам Витт. — Седалищу в наше время действительно стали придавать чересчур много значения». Ни слова не говоря, он протянул бродяге четыре марки и пятьдесят пфеннигов, серебряную цепочку от часов и три выпавшие из зубов золотые пломбы:
— Это всё, чем я могу вам помочь.
Бродяга заботливо завернул добычу в бумагу, сунул в карман и заорал:
— Молчать, скотина! Стоять смирно!
И в то время как господин Хирам Витт стал перед ним навытяжку, павиан и бродяга с достоинством перемахнули через подоконник и удалились.
Внизу вновь раздалось громкое «ура» полицейских, приветствовавших появление обоих военных в мундирах.
Учёный печально вернулся за лабораторный стол:
— Что поделаешь! Ничего не остаётся, как только поскорее изготовить шесть штук мозгов для Кемпинского, чтобы возместить понесённый ущерб. Впрочем, один, кажется, ещё остался от вчерашней партии.
С этими словами он вытащил из-под кровати и поставил на стол тарелку с великолепным живым мозгом.
Он запустил вращающийся стеклянный диск и уже собрался снова приняться за работу, как вдруг в дверь энергично постучали и одновременно весь дом потрясло глухое, мощное рокотание.
Хирам Витт сердито отодвинул стул:
— Что же это сегодня делается! Никакого покоя!
Тут дверь распахнулась, и в комнату, чеканя шаг, вошёл бравый офицер от артиллерии, а за ним следом несколько рядовых.
— Ну-с, штафирка (- «штатский» на старом армейском жаргоне. – germiones_muzh.)! Это вы тут мозгушник? Молчать, скотина! Смирр-на! Ррруки по швам!
Хирам Витт покорно встал и, растерянно поелозив руками по своим бокам, наконец, точно по внезапному наитию, засунул их между ног.
Офицер скривил рожу:
— Ну-с, молодчик! Рехнулся, что ли? Сказано — по швам! Не знаешь, где на брюках шов?
— Пардон, но у моих брюк такой фасон — шов на внутренней стороне; я не резервист и не знаю, о каких швах идёт речь, — неуверенно промямлил учёный.
«Что вам вообще от меня угодно? — хотел он продолжать. — Здесь только что побывал господин капитан из Кёпеника. Или это вы — сапожник Фойгт из Кёпеника?»
Но не успел он и рта открыть, как бравый офицер перебил его:
— Ну-с! Вот-с! Удостоверение!
И Хирам Витт прочёл:
УДАСТАВИРЕНИЕ

Сим удаставиряю под чесное афицерскае слова, что я — каппетан Фриц Шнипфер, дворянин фон Пей-на-Шармакк.
подписано: Фриц Шнипфер, дворянин фон Пей-на-Шармакк гвардии каппетан 1000-го полка.

Начав читать, он с первого взгляда уже по почерку понял, что пишущий страдает параличом мозга в начальной стадии.
Он отвесил офицеру низкий поклон.
Между тем ритмические толчки, сотрясавшие дом, всё приближались, и наконец в комнату, любопытствуя, всунулось круглое пушечное рыло.
Впрочем, это было уже излишне, поскольку учёный больше не выражал никаких сомнений, а когда капитан, махнув рукой, нечаянно выронил из кармана листок с аптекарской прописью, на которой чётко значилось «сульфат цинка», уверенность, отражавшаяся на его лице, стала ещё твёрже. (- сульфат цинка это антисептик и общеукрепляющее. Применяется при многих заболеваниях. – germiones_muzh.)
— Ну-с! Мозгушник Витт, возраст: шестьдесят лет, профессия: индивидуум, проживает по адресу: Чикчирикинская улица, дом восемь. На протяжении двадцати лет вы делаете искусственных людей, верно? — вопросил бравый офицер, снял с себя шлем и небрежно нахлобучил его на лежащий на столе мозг.
Учёный утвердительно наклонил голову.
— И хде они? — продолжил допрос офицер.
Хирам Витт указал на прислонённого к стене голого человека.
— Состоит на воинском учёте?
Учёный с удивлённым видом ответил «нет».
— У, разгильдяйская морда! — рявкнул офицер и махнул рядовым, которые по его знаку начали хватать вещи и выносить стулья, перины, одежду, аппаратуру, а под конец прихватили заодно и искусственного человека.
— Может быть, вставим ему мозг, раз уж его забирают на военную службу? — спросил Хирам Витт, поняв, что тут ничего не попишешь, и приподнял с тарелки шлем.
Но то, что он увидел, так поразило его своей неожиданностью, что он выронил шлем.
Мозг, который там только что лежал, теперь вдруг исчез, а на его месте… на его месте лежало рыло.
Косое рыло с лихо закрученными кверху усами.
Хирам Витт в ужасе уставился на тарелку.
В голове закрутилась бешеная свистопляска.
Вот, оказывается, как быстро влияние воинского шлема сказывается на человеческом мозге, превращая его в рыло!
Или тут действует какая-то иная причина?
Может быть, острое металлическое навершие шлема вызвало своего рода галопирующую мозговую чахотку, от которой мозг испарился? Наподобие того, как присутствие громоотвода способствует истечению скопившегося в земле электричества?
Не потому ли на острие полицейского шлема насажен сверху шарик, чтобы не допустить подобного испарения? Пожалуй что нет! Иначе это имело бы заметные следствия. Следствия… Заметные… Бургомистр Кёпеника… Павиан… Ноль разделить на ноль будет единица. Караул! Спасите! Это безумие! Спасите, я схожу с ума!
И Хирам Витт пронзительно закричал, завертелся волчком и грохнулся, растянувшись, лицом об пол.
Бравый офицер, рядовые и пушка давно ушли. Квартира опустела. В уголке скорчился на полу Хирам Витт, с идиотской улыбкой на устах он перебирал пуговицы на пиджаке и твердил, как считалку: «Капитан Пей-на-Шармакк, сапожник Фойгт, cапожник Фойгт, капитан Пей-на-Шармакк, чёт — нечет, чёт — нечет, сульфат цинка, чёт, размягчение мозга, капитан Пей-на-Шармакк, сапожник Фойгт».
В конце концов несчастного отправили в сумасшедший дом, но безумие уже не отпустило его. В тишине воскресных дней можно слышать, как он распевает: «Дойчлянд, дойчлянд юююбер ааалес, юбер алес ин дер вельт».

КОРОЛЬ МАТИУШ ПЕРВЫЙ (конец «прекрасной эпохи»; где-то на Земле). XXXII серия

чрезвычайное происшествие! Дочь Бум-Друма, маленькая отважная Клу-Клу, приехала в столицу Матиуша в клетке с обезьянами!
Произошло это так. В зоопарке все было готово. На среду назначено торжественное открытие, а с четверга ворота зверинца гостеприимно распахнутся перед детворой. Все звери сидели по своим клеткам. Не хватало только трех обезьян редчайшей породы, каких нет ни у одного короля на земле.
Огромный ящик с обезьянами решили распаковать на глазах у толпы, собравшейся в тот день в зверинце. Ящик приставили вплотную к клетке и оторвали доску. Все замерли в ожидании. И вот в клетку перепрыгнула одна обезьяна, за ней вторая. А третьей нет. Когда ящик немного отодвинули от клетки, из него выскочила маленькая Клу-Клу, кинулась в ноги Бум-Друма и что-то быстро-быстро залопотала по-своему.
Бум-Друм страшно рассвирепел и, хотя уже не был дикарем, хотел пнуть девочку ногой, но Матиуш не позволил.
Конечно, убегать из дома нехорошо. Нехорошо, что Клу-Клу потихоньку открыла ночью клетку, выпустила одну обезьяну на волю, а сама заняла ее место. Но Клу-Клу уже наказана. Провести шесть недель в клетке с обезьянами – дело нешуточное. А Клу-Клу вдобавок – королевская дочка, привыкшая к роскоши. В пути же ей пришлось еще хуже, чем обезьянам: она не решалась подходить к окошечку, в которое сторож просовывал пищу, боясь, как бы ее не увидели и не отослали домой.
– Бум-Друм, дружище! – сказал растроганный Матиуш. – Ты должен гордиться своей дочерью. На такое не то что девочка, ни один белый мальчик не отважился бы!
– Ну и бери себе эту непослушную девчонку, раз ты ее так защищаешь! – проворчал Бум-Друм сердито.
– Хорошо! – согласился Матиуш. – Пусть живет в моем дворце и учится, а когда вырастет и станет королевой, проведет в своей стране такие же реформы, как я.
Удивительное дело, не прошло и часа после всех этих событий, а Клу-Клу вела себя так, словно ничего не случилось.
Когда старый профессор, который знал пятьдесят языков, рассказал ей о планах Матиуша, она выслушала его и преспокойно ответила:
– Я с ним совершенно согласна. – И, обращаясь к ученому, затараторила: – Милый, золотой, тигровый, крокодиловый профессор, научи меня поскорее вашему языку! А то как же я расскажу, о чем я думаю? У меня очень важные планы, а ждать и откладывать я не люблю.
Оказалось, Клу-Клу уже знает сто двадцать слов. Она выучила их, когда Матиуш был в Африке.
– До чего эта малышка способная! – удивлялся старый профессор. – У нее феноменальная память!
И в самом деле, Клу-Клу запомнила не только слова, но и где, от кого она их слышала. Сидя в клетке с обезьянами, она усвоила много новых слов от матросов.
– Фу, Клу-Клу, – брезгливо поморщился профессор. – Откуда ты знаешь такие нехорошие слова? Надеюсь, тебе неизвестно, что они значат…
– Эти три слова, – деловито объяснила Клу-Клу, – произнес грузчик, когда взваливал на спину нашу клетку. А эти четыре он сказал, когда споткнулся и чуть не упал. А так говорил наш сторож, когда приносил еду. А так кричали пьяные матросы.
– Милая Клу-Клу, как жалко, что первые слова, которые ты услышала от белых людей, оказались такими скверными! – сокрушался профессор. – Забудь их поскорей! Мы, белые, умеем разговаривать друг с другом вежливо и красиво. Я с радостью буду учить тебя, милая, храбрая, бедная Клу-Клу!
С этого дня и до конца торжеств Клу-Клу была в центре внимания. Во всех витринах красовались ее фотографии. Стоило ей появиться на улице в автомобиле, как мальчишки начинали неистово кричать «ура» и подкидывать кверху шапки. А когда на открытии детского парламента Клу-Клу без единой ошибочки произнесла: «От имени моих черных братьев и сестер приветствую первый в мире детский парламент!» – ее слова были встречены такой бурей аплодисментов, такими восторженными воплями и ревом, что даже энергичный, никогда не терявшийся Фелек в первую минуту растерялся. И, позабыв о своем высоком сане, подскочил к самому горластому депутату и закричал на весь зал:
– Заткнись, не то в зубы дам!
Белые короли были шокированы таким непарламентарным обращением с депутатами, но из вежливости промолчали.
С удовольствием описал бы я подробнейшим образом, какие забавы, пиры, веселые празднества устроил Матиуш в честь знатных гостей, но тогда не хватило бы места для более важного: ведь в книге о короле-реформаторе нельзя писать о всяких пустяках. Вы ведь помните, что Матиуш пригласил королей не для забавы, а ради важных политических целей.
Среди гостей был и Старый король со своим сыном – лютым врагом Матиуша, и Печальный король, который подолгу беседовал с Матиушем.
– Дорогой Матиуш, – говорил он, – надо отдать тебе должное: начал ты очень смело, с размахом, и твои замечательные реформы имеют огромное значение. Пока у тебя все идет хорошо, можно сказать, блестяще. Но запомни: реформы даются дорогой ценой – ценой тяжкого труда, слез, крови. Ты делаешь только первые шаги. Не обольщайся, что и дальше все пойдет так же гладко. Смотри не зазнавайся!
– О, я знаю, как это трудно! – воскликнул Матиуш и рассказал, по скольку часов в день он работает, сколько ночей провел без сна, сколько раз ел остывший обед…
– Вот был бы у меня порт… А так они чинят мне препятствия с перевозкой золота, – пожаловался он.
Печальный король задумался.
– Знаешь, Матиуш, сдается мне, Старый король уступит тебе один порт.
– Что вы! Ему сын не позволит.
– А я думаю, позволит.
– Ведь он ненавидит меня… Завидует, подозревает в каких-то кознях. Одним словом, не может простить мне победы.
– Это верно. И все-таки он согласится.
– Почему? – удивился Матиуш.
– Он тебя боится. На мою дружбу он больше не рассчитывает. – Печальный король улыбнулся. – Другой твой сосед доволен, что ты не вмешиваешься в его дела и делишься с ним дарами африканских вождей. Это очень благоразумно с твоей стороны. Успех многих портит, и они начинают задирать нос…
Тут в комнату вошел Старый король с сыном.
– О чем это вы так оживленно беседуете?
– Да вот Матиуш горюет, что у него нет своего порта. Горы, леса, поля, города есть, а моря и кораблей – нет. А порт ему очень нужен, особенно теперь, когда он подружился с африканскими королями.
– Я тоже так считаю, – промолвил Старый король. – Но это дело поправимое. В последней войне Матиуш победил нас и не потребовал контрибуции. С его стороны это очень благородно. Теперь наш черед доказать, что мы ценим его великодушие. Ведь правда, сын мой, мы можем без ущерба для себя уступить Матиушу часть моря и один порт?
– За корабли только пусть заплатит, – поспешно вставил сын. – У него теперь богатые друзья.
– С удовольствием! – обрадовался Матиуш.
Во дворец срочно вызвали министра иностранных дел и статс-секретаря. Они сочинили нужный документ, и все короли подписали его. Потом церемониймейстер принес шкатулку с королевской печатью, и Матиуш дрожащей рукой приложил печать.
Тут начался фейерверк. С делами пора было кончать, зрелище стоило того. На улицы высыпал весь город. В дворцовый парк пропускали только депутатов парламента, офицеров и чиновников. Особые места отвели журналистам, которые съехались со всех концов света. Еще бы! Такие чудеса стоило описать в газетах. На балконах, террасе и в окнах дворца теснились короли, а сыновья негритянских вождей и даже некоторые вожди влезли на деревья, чтобы лучше видеть. Вот озарилась золотым сиянием башня. Заискрились бенгальские огни, взметнулись в небо шутихи, полетели зеленые, красные шары. Темноту зигзагами прорезали огненные змеи. Рассыпались каскадами разноцветные звезды. А когда вспыхнул и, переливаясь, побежал огненный водопад, у зрителей вырвался крик восхищения.
Воздух сотрясали несмолкаемые выстрелы и пушечная пальба.
– Еще! Еще! – кричали в восторге африканские вожди, называя Матиуша «Повелителем огня» и «Владыкой семицветного неба».
Но пора было спать: гости рано утром уезжали.
На улицах играло сто оркестров, когда автомобили мчали королей на вокзал. Десять поездов увозили гостей из столицы Матиуша.
– Мы одержали победу на дипломатическом поприще, – потирая от удовольствия руки, промолвил государственный канцлер, когда они возвращались с вокзала.
– А что это значит? – спросил Матиуш.
– Вы просто гений, ваше величество! Сами того не подозревая, вы одержали огромную победу. Побеждают не только на поле боя. Там все ясно: победил и требуй чего хочешь. А вот без войны выторговать то, что нужно, – это и есть дипломатическая победа. Мы получили порт. Это самое главное…

ЯНУШ КОРЧАК

исфаханский дебют (начинающие мошенники в Исфахане. Средневековая персидская история)

ТРИ ДРУГА
обрались вместе три приятеля и решили отправиться куда-нибудь, чтобы добывать себе заработок жульническими проделками. Один был с редкой бороденкой, словно козел, другой плешивый, а третий курильщик опиума – терьякеш.
Пришли они все трое в Исфахан и бросили жребий, чтобы решить, кому первому приступать к делу. Жребий пал на плешивого: дескать, сегодня ему надо что-нибудь придумать и добыть денег.
Пустился он бродить по улицам, добрался до какой-то харчевни. Стоит перед ней и думает – ведь в этом мире у него даже покойника нет (то есть нет вообще ничего и никого. – germiones_muzh.). «Войду-ка я и набью себе брюхо, – решил он. – В худшем случае мне дадут пару оплеух».
Влетел он в харчевню и крикнул поваренку:
– Эй, ты, ступай, неси мне разные кушанья!
А про себя подумал: «Коли мне все равно быть биту, так хоть наемся вдоволь!»
Он засучил рукава, уселся поудобнее и принялся за еду. Когда он поел, к нему подошел хозяин харчевни и потребовал плату. Плешак давай вертеть головой, смотреть туда, сюда, увидел вдруг коробку, куда складывают выручку, а в ней лежит один золотой ашрафи.
– Слушай, человек! – сказал он хозяину. – Я ведь тебе только что заплатил золотой. Отдавай сдачи! Или ты надуть меня собрался?
«Плохо дело», – думает хозяин. Сунул он руку плешаку за ворот, ухватил за шею, подтащил его к стене, да так стукнул, что разбил ему голову (- старинный прием азиатского рукобоя: так хватали за шиворот и вскидывали поперек седла. Потом можно было оглушить по затылку и связать. - germiones_muzh.). Плешивый видит, дела идут скверно, прикинулся тяжело раненным и заорал:
– На помощь! Нападают! Убивают! Грабят!
Случайно мимо проходил начальник городской стражи. Увидев, что происходит, он спросил:
– В чем дело? Что случилось?
Плешивый высунулся вперед и говорит:
– О господин! Я тут поел, отдал ему золотой ашрафи и требую сдачи, а этот малый ударил меня и проломил мне голову. А золотой – вон он, так и лежит в коробке!
Начальник стражи тут же схватил хозяина, да как стукнет его по уху:
– Мерзавец! Ты что же, с людей деньги берешь, да еще и бьешь их?!
Потом он обратился к плешивому и сказал:
– За съеденное не плати! Считай, что получил еду в обмен за побои. Вот тебе твой золотой, бери и ступай своей дорогой.
Плешивый схватил деньги и скрылся с глаз долой. Вернулся он к своим приятелям, швырнул золотой оземь и сказал:
– Эх, вы, сукины сыны! Вот мой заработок. Завтра ваша очередь, ступайте, покажите, как вы хитры.
На следующий день жребий идти выпал курильщику опиума. Встал он спозаранку и воскликнул:
– Господи боже! Что бы мне такое придумать для заработка, чтоб друзья меня не ругали?
Набросил он на плечи абу (верхняя одежда без рукавов. - germiones_muzh.) и пустился бродить по улицам. Навстречу ему попалась какая-то женщина, она его спрашивает:
– Человек! Ты ведь не здешний?
– Да, сестрица, – ответил он. – Я тут чужой, никого не знаю.
– Может, сходишь со мной в дом кадия, дашь мне развод (- фиктивный, конечно. – germiones_muzh.)? – спросила женщина. – Я тебе за это десять туманов заплачу.
– С удовольствием, сестрица, во имя Аллаха. Ступай вперед, а я за тобой.
И вот пошел он ради денег за ней в дом кадия. Вошел и видит: сидит почтенный судья, с пышной бородой и в огромной чалме, и книгу читает. Поздоровался с ним терьякеш и говорит:
– О кадий! Это моя жена. Не желаю я с ней больше жить, дай мне развод.
– О человек, почему ты хочешь разойтись с этой женщиной? – спросил кадий.
– Мне от такой жены проку нет. Она без спросу уходит из дома, а жена, которая шляется без разрешения, мужу ни к чему.
Увидел кадий, что тут ничего не поделаешь, и прочел формулу развода. Когда кадий развел их, женщина отвела терьякеша в сторонку, вытащила из-под покрывала ребенка и сказала:
– Слушай, подержи его, пока я схожу за деньгами.
Терьякеш взял младенца в охапку, пошел в конец улочки и стал ждать. Но только видит, не возвращается она за ребенком. Он пошел в дом судьи и спрашивает его:
– О кадий! Куда пошла женщина, с которой я развелся?
– Слушай, малый! – сказал судья. – Это ведь ты с ней развелся, мне-то откуда знать, куда она делась? Ты сам знаешь, где она живет, ну, и ступай за ней.
Так и остался младенец на руках у терьякеша. Сам он голодный, ребенок тоже голодный, таскает его терьякеш по улицам и спрашивает время от времени:
– Где твой отец? Куда делась твоя мать? Свалился ты на мою голову!
В конце концов решил он оставить младенца где-нибудь в укромном уголке и удрать. Дошел до полуразрушенной мечети. А случилось так, что только накануне какой-то человек подкинул в эту мечеть младенца и удрал, так что сторож при мечети был начеку. Увидел он, как кто-то подкрался, вытащил из-под абы ребенка, положил его на землю и собрался бежать.
– Ах ты сукин сын! – заорал сторож. – И откуда только ты таскаешь этих беспризорных младенцев на нашу голову?
Схватил он терьякеша, поколотил его как следует, да и сунул ему в руки обоих младенцев – и вчерашнего, и сегодняшнего.
– Убирайся отсюда, рогоносец! – сказал он, стукнув его еще раз по спине. – Да смотри, не появляйся здесь больше!
Снова побрел терьякеш по улицам, теперь уже с двумя детьми на руках. Время от времени он их пошлепывал и приговаривал:
– Ах, дети негодяев! Свалились вы сегодня на мою шею, навлекли беду на мою голову!
Добрался он наконец до разрушенной бани, положил детей на землю и пустился бежать. А там кто-то сидел в уголке, увидел его и погнался за ним, голося во все горло:
– Эй, ты, сукин сын! Ублюдок! Откуда ты приволок этих младенцев? Чего ради ты их здесь бросаешь?!
Бегут они, терьякеш впереди, а тот, -другой, за ним. Увидел терьякеш, что дверь одного дома открыта, и бросился туда, чтобы спрятаться. А за дверью была лестница. В страхе за жизнь взбежал он наверх, сел на лестнице и думает: «Господи, сейчас они придут и снова всучат мне этих младенцев».
Вдруг слышит, кто-то стучит в дверь.
– Ну, вот и они! Каким пеплом посыплю я свою голову? Куда мне бежать?
Видит, на стук вышла служанка и открыла дверь щеголеватому молодому человеку.
– Иди, передай своей госпоже, что такой-то, который договорился с ней о свидании, пришел, – сказал юноша служанке.
Когда служанка сообщила об этом хозяйке, та сказала:
– Отведи его наверх, а я подойду.
Служанка спустилась и говорит молодому человеку:
– Пожалуйста, окажите честь, поднимитесь. Госпожа скоро придет.
Терьякеш услышал, что юноша поднимается, вскочил с места и спрятался в кладовке наверху. Юноша поднялся, а вскоре терьякеш увидел, что по лестнице идет красиво одетая женщина. Вошла она с юношей в комнату и давай с ним обниматься и целоваться. Терьякеш, который подглядывал в щель и все видел, сам сильно разволновался.
Пока они занимались этими делами, вернулся муж той бабы. Служанка, которая сторожила внизу, помчалась наверх и говорит:
– Ой, госпожа, госпожа, хозяин пришел!
Перепуганная хозяйка вскочила и говорит любовнику:
– Дружок, иди в кладовку, спрячься там.
Услышал терьякеш ее слова и поскорей залез в один из двух глиняных хомов для зерна, которые стояли там. А потом в кладовку вскочил любовник и спрятался в другом хоме.
Поднялся муж наверх и спрашивает жену:
– Жена! Ты здесь что делала?
– Убирала и подметала, – отвечает она. – Что мне остается делать, если эта девка толком не работает.
– Ах, господин, ничего-то ты не знаешь, – сказала служанка. – Чем только не приходится моей госпоже заниматься, каких только забот у нее нет.
– Я принес муки, – сказал хозяин. – Всыпьте ее в эти хомы.
– Этот хом не годится, – сказала жена, которая знала, куда спрятался ее дружок. – Он треснул, да к тому же в нем на днях мышь издохла. Высыпем муку в другой хом.
Вместе со служанкой они втащили наверх два мешка муки и стали сыпать ее в хом. А терьякеш, зажав нос и рот руками, принялся утаптывать муку: они сыпят, а он утаптывает. Хом вдруг возьми и лопни, и несчастный терьякеш, весь вываленный в муке, вылетел наружу.
Сначала, они решили, что это джинн, и остолбенели от изумления. Потом муж как закричит:
Эй, ты, наглец! Откуда ты взялся? Чего тебе здесь надо?
– Я пришел со своим хозяином, – ответил малый.
– Что еще за собака твой хозяин?
– А в том хоме, – сказал терьякеш.
Тут уж хозяйка вытаращила глаза от страха. Муж схватил кирку, да как ударит ею по хому. Оттуда и другой осел вывалился.
– Ах ты, так тебя и разэтак! – заорал муж. – Ты еще откуда взялся?
– Заблудился я и забрел в этот дом, – залепетал тот малый. – Думал, кто-нибудь покажет дорогу. А тут как раз вы вслед подошли, ну, я и спрятался здесь с перепугу.
Вцепился муж ему в волосы, и принялись они тузить друг друга, а наш терьякеш воспользовался суматохой и удрал. Выскочил он на улицу, отряхнул с себя муку и подумал:
– Господи, ну удивительную же долю ниспослал ты мне сегодня на пропитание!
Только он собрался перейти улицу, как учуял запах сдобных булочек. Голод одолевал его, и он решил:
– Войду-ка я в этот дом. Наплевать, если побьют. Может, хоть поем этого хлеба.
Вошел он и видит, сидит женщина, а рядом с ней юноша. Она его целует и ласкает, а сама тут же хлеб печет.
– Ну и осел ты, малый! – закричал дружок женщины. – Как ты смеешь входить в дом без разрешения?! Убирайся, не то башку тебе проломлю!
А тут как раз входит муж этой бабы и говорит:
– Ах, до чего славно! Все говорят, что моя жена потаскуха, да я этому не верил. Ну, теперь у меня есть доказательства. Говори, шлюха, кому печешь эти булки? Теперь-то я знаю, что у тебя есть любовник.
– Да вот для этих несчастных странников, которые только что пришли и никого здесь не знают, – ответила жена.
А терьякеш впился глазами в булочки и только и думал, как бы их схватить и удрать.
– Человек! – сказал он мужу. – У тебя редкостная, благороднейшая жена. Да не будешь ты свидетелем ее кончины!
Говоря так, он принялся подбирать хлебцы. Женщина знаком спросила его, дескать, куда берешь? А он тоже знаками объяснил: «Молчи, я их сохраню, пока муж не уйдет».
Сунул он булочки за пазуху и стал медленно пятиться к дверям. Выскочил наружу и поспешил к приятелям.
– Эй, вы, негодяи! – сказал он им. – Много я претерпел, прежде чем добыл эти хлебцы. Назавтра черед идти козлобородому.
– Ладно, – ответил тот. – Ночью отдохну, а завтра скажу вам, какую я штуку выкину.
Козлобородый проснулся рано и говорит своим приятелям:
– Отнесите меня в квартал Тахте Фулад, положите в гроб и накройте лицо покрывалом. Сами сядете у меня в головах и в ногах, будете бить себя по голове и лицу и не переставая вопить: «Ах, бедный наш отец! Ах, несчастный наш отец!» Каждый прохожий обязательно что-нибудь да подаст.
Друзья так и поступили и вскоре набрали изрядную сумму денег. Случайно мимо проходил какой-то чиновник. Пригляделся он повнимательней и вдруг слышит, как покойник из гроба требует от своих приятелей отчета:
– Эй, вы, сукины сыны! Сколько вы там уже собрали?
«О сын жулика, – подумал государственный человек. – Не будь я мужчина, если собственноручно не засажу тебя живьем в могилу».
Подошел он к гробу и говорит:
– Мне поручено властями обмывать, зашивать в саван и хоронить каждого пришельца , которому случится умереть в этом городе. (- чиновник врет: это было занятие презренное – для евреев. – germiones_muzh.)
И, обернувшись к своим людям, он приказал:
– Молодцы, берите гроб на плечи.
– Отец! Мы набрали денег, сами его похороним, – стали уговаривать его плешивый и терьякеш. – Вы уж не утруждайтесь.
Но сколько они его ни умоляли, сколько ни уговаривали, он ничего не желал слушать и заставил отнести тело в покойницкую. Там он отпустил своих людей, положил тело на стол для обмывания мертвых и приступил к обмыванию.
Сын шлюхи! – приговаривал он, ударяя тело под ребра. – Что это за покойник, который требует отчета?!
Но сколько он его ни бил, тот все терпел и даже звука не издал. Тут подоспели терьякеш с плешивым и снова стали упрашивать и уговаривать.
– О господин! – говорили они. – Что вы делаете с нашим покойником? Мы сами соткем ему саван, сами позаботимся о погребении.
Чиновник обернулся, чтобы захлопнуть у них перед носом двери, а козлобородый, как только увидел, что этот человечишко повернулся к нему спиной, протянул руку, схватил кусок халвы, сунул себе в рот и проглотил. Увидел государственный чин, что покойник проглотил кусок халвы, и воскликнул:
– Ну, хорошо же, сатанинское отродье! Я тебе сейчас покажу!
Схватил его и швырнул в чан, в котором моют трупы. Козлобородый воспользовался этим, хлебнул два-три глотка воды (мда... - germiones_muzh.) и снова, с легким сердцем, прикинулся мертвым.
Государственный человек видит, дело плохо. Схватил его, вытащил из чана, поддал ему ногой под ребра и закричал:
– Сын потаскухи! Вот так покойник! Халву съел, да еще и воду отравил!
К этому времени уже стемнело. Чиновник всех своих людей-то распустил и не знал, что ему предпринять. Вдруг, слышит, из-за стены доносится «фш-фш-фш». Прислушался он, кто-то снаружи шепчется:
– Зайдем в покойницкую, там тихо, никто не помешает нам разделить награбленное.
Понял он, что это разбойники, которые ограбили караван. В страхе за жизнь чиновник залез в гроб и замер рядом с козлобородым.
Вошли воры, увидели два трупа, отодвинули их и сели. Среди награбленной добычи случайно оказалась сабля. Один из воров сказал:
– Сабля на мою долю!
– Нет, – сказал другой. – Сабля достанется тому, кто одним ударом разрубит этот труп пополам.
Третий встал, засучил рукава и сказал:
– Эта работенка по мне! Я их обоих одним ударом пополам разрублю. (- вот это нарвались! – germiones_muzh.)
Тут государственный человек давай шептать козлобородому:
– Эй, дружок! Тебя убьют, и я из-за тебя погибну. Придумай что-нибудь!
Вдруг козлобородый как хлопнет в ладоши, как вскочит на стол для обмывания покойников да как заорет:
– О мертвецы! Восстаньте, хватайте живых!
Чиновник тоже выскочил из гроба и закричал:
– Хватайте! Душите!
Как только воры увидели, что мертвые воскресли, они бросили добычу и пустились наутек. Потом они опомнились и, посовещавшись между собой, решили:
– Мертвецы ведь денег не возьмут. Кому-нибудь надо вернуться, посмотреть, что там творится.
– Пойду, посмотрю, ушли покойники или нет, – сказал один.
Козлобородый высунулся наружу, видит, один вор возвращается. Спрятался он за дверь. Как только вор сунул голову в дверь, он содрал с него шапку и крикнул, будто бы обращаясь к одному из покойников:
– Друг, вот тебе доля вместо твоего гроша!
Воришка прибежал назад к своим друзьям и говорит:
– Друзья! Там этих мертвяков столько собралось, что от всей нашей добычи каждому из них досталось всего лишь по грошу. Одному не хватило, так они шапку с меня сорвали.
Тут уж воры удрали окончательно.
Утром козлобородый сказал чиновнику:
– Слушай, давай помиримся и разделим добычу.
Взял козлобородый свою долю, вернулся к приятелям и рассказал им, что с ним произошло.

(no subject)

забота о красоте одежды - большая глупость; и вместе с тем не меньшая глупость не уметь хорошо одеваться - так, как приличествует твоему званию и образу жизни. (Филип Дормер Стенхоуп, граф Честерфилд)
- абсолютно. Озабочен всегда тот, кто не умеет. Но жизнь ныне безобразна - а настоящего звания своего знать не желает никто:)