August 19th, 2016

КОРОЛЬ МАТИУШ ПЕРВЫЙ (конец «прекрасной эпохи»; где-то на Земле). V серия

– …Томек, ты?
– Я. Это ты, Фелек?
– Ага! Темно, черт возьми! На часовых бы не наскочить!
Матиуш не без труда влез на дерево, а с дерева – на забор, а с забора спрыгнул на землю.
– Король, а неловкий, как девчонка! – проворчал себе под нос Фелек, когда Матиуш плюхнулся на землю и издали послышался окрик часового:
– Стой! Кто идет?
– Не отвечай! – прошипел Фелек.
Падая с забора, Матиуш ободрал кожу на руке: первое ранение на этой войне.
Пригибаясь к земле, перебежали они через дорогу, скатились в ров и под носом у часовых проползли до тополевой аллеи, которая вела к казармам. Казарму обогнули справа. Ориентиром им служила электрическая лампочка, горевшая над гауптвахтой. Потом миновали мостик и вышли на шоссе, которое привело их прямехонько на вокзал.
Там взору представилась картина, воскресившая в памяти Матиуша рассказы о минувших войнах. Всюду, насколько хватал глаз, – костры, у огня солдаты беседуют или спят, в котелках кипит вода.
Матиуша нисколько не удивила легкость, с какой Фелек среди этой неразберихи вел его кратчайшим путем к своему отряду. Он думал, все мальчишки-некороли такие. Но Матиуш ошибался, Фелек превосходил даже самых ловких и находчивых.
Сутолока, толчея, каждый час прибывают новые и новые отряды, которые передвигаются туда-сюда: одни к железнодорожным путям, другие ищут удобного места для ночлега. Заблудиться ничего не стоит. Фелек несколько раз останавливался в нерешительности. С тех пор как он был здесь днем, многое изменилось. Тут вот стояли пушки, а сейчас их увезли на фронт. На месте пушек расположился полевой госпиталь. Саперы подались ближе к железнодорожному полотну, а там, где стояли они, суетились телеграфисты. Часть луговины, где расположились лагерем войска, заливал яркий свет прожекторов, другая тонула во мраке. Как назло, стал накрапывать дождь, трава была вытоптана, и ноги вязли в липкой грязи.
Матиуш устал, ему хотелось передохнуть, но он боялся отстать от Фелека, а тот не шел, а бежал, расталкивая встречных.
– Кажется, здесь, – прищурясь, сказал Фелек. Вдруг взгляд его упал на Матиуша. – А где твое пальто?
– Висит в королевском гардеробе.
– И рюкзак не взял? Ну, знаешь, так отправляются на войну только растяпы, – вырвалось у Фелека.
– Или герои, – ответил Матиуш с достоинством.
Фелек прикусил язык: как-никак Матиуш – король. Но Фелек был страшно зол: и дождь некстати пошел, и знакомые солдаты, обещавшие спрятать его в вагоне, куда-то подавались, и еще этот Матиуш, который даже не знает, что надо брать в дорогу. У него, Фелека, хоть он и получил нахлобучку от отца, и фляга есть, и перочинный нож, и ремень – все, что полагается иметь настоящему солдату. А Матиуш – вот ужас-то! – в лакированных туфлях, на шее зеленый галстук. Криво повязанный в спешке, грязный, как тряпка, этот злополучный галстук придавал его внешности нечто комическое, и если бы не тревожные мысли, Фелек наверняка бы расхохотался.
– Фелек! Фелек! – позвал вдруг кто-то.
И к ним подошел рослый парень, видно, тоже доброволец, но в шинели он выглядел как заправский солдат.
– Я жду тебя здесь. Наши уже на вокзале, через час посадка. Скорей!
«Еще скорей», – ужаснулся Матиуш.
– А это что за франт? – спросил верзила, указывая на Матиуша.
– Долгая история! Потом расскажу. Пришлось с собой взять.
– Хорошенькое дело! Кабы не я, и тебя бы не взяли, а ты еще этого щенка приволок.
– Заткнись! – рассердился Фелек. – Он мне бутылку коньяка дал, – прибавил он шепотом, чтобы Матиуш не расслышал.
– Дашь глотнуть?
– Посмотрим.
Три добровольца долго шли молча. Старший злился на Фелека за своеволие. Фелек понимал, что влип в глупейшую историю, и ему было не по себе. А Матиуш чувствовал себя смертельно оскорбленным и, если бы не обещание молчать, показал бы этому бродяге, как короли отвечают на оскорбление.
– Слушай, Фелек. – Провожатый вдруг остановился. – Если ты сейчас же не отдашь мне коньяк, иди один. Я за тебя замолвил словечко, и ты обещал слушаться. Что будет дальше, если ты с самого начала задаешься.
Вспыхнула ссора, и дело неминуемо кончилось бы дракой, но тут взорвался ящик с ракетами. Видно, по неосторожности слишком близко поднесли огонь. Две артиллерийские лошади испугались и понесли. Началась паника, воздух прорезал чей-то пронзительный вопль. Когда суматоха немного улеглась, мальчики увидели своего провожатого в луже крови с перебитой ногой.
Они остолбенели. Что война – это смерть, раны, кровь, они знали, но им казалось, это где-то далеко, на поле боя.
– Что за беспорядок, почему здесь дети? – ворчал какой-то человек – наверно, врач, – отпихивая их в сторону. – Ну, так я и знал: доброволец. Сидел бы ты, сопляк, дома да соску сосал, – бормотал врач, разрезая ножницами штанину.
– Томек, ходу! – шепнул Фелек, заметив вдали двух жандармов, сопровождавших санитаров с носилками.
– А его оставим одного? – робко спросил Матиуш.
– Ну и что? Его отправят в госпиталь. Он теперь не солдат.
Они притаились за палаткой. Через минуту на месте происшествия никого не было – валялся только башмак, забытая санитарами шинель раненого, да алела смешанная с грязью кровь.
– Шинель пригодится, – сказал Фелек. – Отдам, когда выздоровеет, – прибавил он в свое оправдание. – Скорей на вокзал! И так сколько времени потеряли!
Когда они с трудом протиснулись на перрон, в роте шла перекличка.
– Не расходиться! – уходя, приказал молодой поручик.
Фелек рассказал солдатам про случай с парнем и не без внутреннего трепета представил им Матиуша.
– Поручик на первой же станции вышвырнет его из вагона. Когда мы ему о тебе сказали, он недовольно поморщился.
– Эй, вояка, сколько тебе лет?
– Десять.
– Дело дрянь! Хочешь, лезь под лавку. Только поручик все равно тебя вышвырнет, и нам из-за тебя попадет.
– Пусть только попробует вышвырнуть, сам пешком пойдет! – негодующе крикнул Матиуш.
Его душили слезы. Он, король, который должен был, осыпаемый цветами, на белом коне во главе войска покинуть столицу, чтобы исполнить свой священный долг – встать на защиту родины и народа, вместо этого, как преступник, тайком удирает из дворца и еще вдобавок терпит оскорбления.
Коньяк и лососина смягчили сердца солдат, и лица их прояснились.
– Коньяк прямо королевский! А лососина так и тает во рту! – нахваливали солдаты.
Не без злорадства наблюдал Матиуш, как коньяк иностранного гувернера с бульканьем льется в солдатские глотки.
– Глотни и ты, малыш! Посмотрим, годишься ли ты в солдаты.
Наконец-то Матиуш отведал королевский напиток!
– Долой учителей! – провозгласил он, вспомнив, как гувернер поил его рыбьим жиром.
– Э, да он бунтовщик! – отозвался молодой капрал. – Кого это ты мучителем называешь? Уж не Матиуша ли? Будь осторожен, сынок! За одно такое словечко можно пулю в лоб заработать!
– Король Матиуш не мучитель! – горячо запротестовал Матиуш.
– Он еще мал, а каков будет, когда вырастет, неизвестно.
Матиуш хотел еще что-то сказать, но Фелек ловко перевел разговор на другое:
– Идем мы, значит, а тут как бабахнет! Я думал, с аэроплана бомбу сбросили. А это ящик с ракетами взорвался. Потом с неба разноцветные звезды посыпались…
– На кой черт им ракеты на войне?
– Путь освещать, когда нет прожекторов.
– Рядом тяжелая артиллерия стояла. Лошади испугались – и прямо на нас! Мы с ним отскочили, а тот не успел…
– Рана-то серьезная?
– Крови лужа целая натекла. Его сразу унесли.
– Эх, война, война… – вздохнул кто-то. – Коньяк-то еще остался? И поезда что-то не видать.
Но тут, с шипением выпуская пар, подошел паровоз. Поднялась суматоха, беготня, гомон.
– Отставить посадку! – на бегу кричал поручик.
Но голос его потонул в общем шуме.
Словно мешки, забросили солдаты мальчишек в вагон. Слышался испуганный храп упиравшихся лошадей, ругань, скрежет – не то отцепляли, не то прицепляли вагоны. Наконец поезд тронулся. Вдруг – трах! – раздался треск, и опять вернулись на станцию.
Кто-то вошел в вагон с фонарем, выкрикивая фамилии, проверяя, все ли на месте. Потом солдаты побежали с котелками за похлебкой.
Матиуш видел и слышал все как сквозь сон, у него слипались глаза. И он не заметил, как поезд тронулся. Проснувшись, он услышал мерный перестук колес. Поезд шел полным ходом.
«Едем», – подумал король Матиуш и снова заснул…

ЯНУШ КОРЧАК

война, кремневые замкИ - и дождь

пока армии были вооружены кремневыми ружьями – а на капсюльные начали переходить в разных странах только после 1820 и очень осторожно – во время сильных ливней невозможно было вести ружейный огонь. Пехота оказывалась в большом проигрыше перед кавалерией – пока глубокая грязь не сводила необходимый для ее эффективного удара разгон на нет. - Тогда бал правила артиллерия (прикрывать запальные отверстия и фитили орудий удавалось). Остальные рода войск практически стояли под пушечным огнем…
Во время битвы Наполеона с войсками союзников при Дрездене в августе 1813 года между французским кавалерийским и австрийским пехотным генералами имели место быть интересные переговоры:


Кирасирская дивизия под командованием генерала Бордесуля, находясь лицом к лицу с сильной дивизией австрийской пехоты, построенной в каре, попыталась заставить врагов сдаться. Вражеский генерал отказался, тогда Бордесуль выехал вперед и заметил ему, что ни одно из ружей его пехоты не способно стрелять. Австриец ответил на это, что солдаты будут защищаться штыками, к тому же лошади у французов вязнут по колено в грязи и поэтому не смогут сбивать австрийцев с ног, используя ударную силу кавалерии.
- Я испепелю ваше каре из моих пушек!
(тут австрийский генерал разумно предположил, что его противник блефует. - germiones_muzh.)
- Но у вас их нет, потому что они остались в грязи!
- Однако, если я покажу вам пушки, расположенные позади моего 1-го полка, вы сдадитесь?
- Конечно, придется, потому что в таком случае у меня не останется никакого способа защиты.
Тогда французский генерал приказал выдвинуть на расстояние не менее 30 шагов от противника батарею из шести орудий. Канониры, держа в руке запалы, были готовы стрелять по вражескому каре. При виде этих пушек австрийский генерал и его дивизия сложили оружие.

МАРСЕЛЕН ДЕ МАРБО (1782 - 1854). ВОЙНА В СЕДЛЕ

жемчуга для древгреков

жемчуг - драгоценность из Азии.
В те древние-архаичные (но не древнейшие!) времена, когда по одну сторону Дарданелл-Геллеспонта никому не кланялись эллины - а по другую никогда не врали в отличие от них персы, на Западе неслись без перерыва мелкие куры - а на Востоке неспеша крупные гуси, Европу ограждали большие щиты и длинные сариссы фаланг, а из Азии прилетали быстрометкие стрелы... древгреки незнали жемчуга. - В те века музыкальным перестуком бесценных морских зёрен на безконечных ожерельях наслаждались могучие бронзовокожие индские раджи, завитобородые цари-царей Персии, коварные сатрапы, чернокудрые красавицы и жирные евнухи. Жемчугом занавешивались от суеты дольнего мира "сыны Неба" - императоры Китая.
Но вот Александр Македонский разрубил гордиев узел и проложил мечом дорогу в Азию. И Азия, охотно похоронив Македонца среди зиккуратов Вавилона, мирно двинулась по этому пути в Элладу... Восток и Запад вступили в беседу и торг на равных, отложив оружье. - На время. От этого торга богатела предприимчивая Греция, приценивалась и перенимала азиатскую роскошь. И жемчужины - чистые слёзы моря - легли в персты и на шеи эллинов.
Как поняли тогда жемчуг греки?
- Довольно прозаично (поэтические легенды о выныривающих ночью поймать дождинку раковинах - азиатского происхожденья). Драгоценные жемчужины добывали, рискуя жизнью, ныряльщики в Персидском заливе и у морских побрежий Индии, и еще дальше на восток. "В Индийском море, а также в Армении, Персии, Сузиане и Вавилонии ловят моллюска с крупной продолговатой раковиной, внутри которой много душистого белого мяса. Из этой мякоти извлекают белые косточки, называемые жемчужинами. Они идут на изготовление ожерелий и браслетов для рук и ног: у персов, мидян и прочих азиатов такие украшения ценятся дороже золотых" - пишет Харет Митиленский в "Истории Александра". Жемчуг - это косточка устрицы.
Другая версия состояла в том, что моллюски-раковины беременеют - и рожают жемчужины: "...однажды зародившись в самом толстом месте ракушки, и вырастает жемчужина, получая питание всё время, пока моллюск прикреплен к скале. Когда же, постепенно разрастаясь под жемчужиной, мягкие ткани отделяют ее от раковины и обволакивают со всех сторон, то жемчужина лишается питания и от этого становится гладкой, блестящей и чистой. Глубоководные пинны производят самый блестящий, крупный и чистый жемчуг, а те, что над водой и под солнечными лучами, рождают жемчужины поменьше и цветом похуже. Ловцы жемчуга не без риска просовывают руку в открытую раковину, так как она тотчас же захлопывается и часто отрезает им пальцы: некоторые даже сразу умирают" - рассказывает нам Исидор из Харакса в "Описании Парфии". (Он несколько сгущает краски: есть моллюски, которые могут обрезать неосторожно протянутые пальцы острым краем-"дверью" раковины. Но они малы - и достоверные факты о потере целых конечностей нам неизвестны).
Мегасфен в "Индике" передает предание о том, что первым достал жемчуг со дна Геракл для одной из своих дочерей, которую герой в процессе бесконечных своих подвигов и странствий нажил на востоке и сделал царицей в Индии.
"Жемчуг - один из самых удивительных камней; он блестящ по природе, и из него делают драгоценные ожерелья. Образуется он в некоторых раковинах, подобных пиннам, только поменьше. Величиной он с довольно большой рыбий глаз" - Феофраст "О камнях".
Андросфен в своем "Плавании вокруг Индии": "и витые раковины, и мелкие двустворчатые, и прочие разнообразны по виду и непохожи на те, что встречаются у нас. Водятся там и багрянки, и множество других моллюсков. Но есть среди них один особенный, местные жители называют его бербери. Из него получают камень жемчуг, который высоко ценится по всей Азии и продается в Персии и в верхней Азии на вес золота. Раковина этого моллюска с виду напоминает гребешок, но ее гладкие, плотные створки лишены бороздок; кроме того, у нее не два ушка, как у гребешка, а только одно... Одни жемчужины - золотистые, так что даже нелегко отличить их, когда они лежат рядом с золотом, другие похожи на серебро, третьи - совсем белые"...
Далее Афиней Навкратийский, из "Пира мудрецов" коего я позаимствовал большинство цитат, повествует о смарагдах:)

"О, если б мог мычать я, как горох..." - английский анонимный NONSENSE XVII века

желающие могут сделать попытку перевода.
Стихотворение одно время приписывалось поэту и драматургу Натаниэлу Ли, окончившему жизнь в лондонском Бедламе (сумасшедший дом) в 1692 г. Полные переводы на русский язык мне неизвестны; практически наверняка их нет. - Справедливости ради замечу, что в первой строке, судя по всему, имеется в виду традиционная британская гороховая каша с маслом (ныне с беконом); она в процессе приготовления вполне способна "мычать"... Но дальнейшее содержание вполне соответствует заявленному в названии.


NONSENSE

Oh that my Lungs could bleat like butter'd Pease;
But bleating of my lungs bath Caught the itch,
And are as mangy as the Irish Seas.
That offer wary windmills to the Rich.

I grant that Rainbowes being lull’d asleep,
Snort linke a woodknifre in a Lady' eyes;
Which makes her grieve to see a pudding creep,
For Creeping puddings only please the wise.

Not that a hard-row'd herring should presume
To swing a tyth pig in a Cateskin purse ;
For fear the hailstons which did fall at Rome,
By lesning of the fault should make it worse.

For 't is most certain Winter woolsacks grow
From geese to swans if men could keep them so,
Till that the sheep shorn Planets gave the hint

To pickle pancakes in Geneva print.

Some men there were that did suppose the skie
Was made of Carbonado'd Antidotes ;
But my opinion is, a Whale's left eye,
Need not be coyned all King Harry groates.

The reason's plain, for Charon's Westerne barge
Running a tilt at the Subjunctive mood,
Beckoned to Bednal Green, and gave him charge
To fasten padlockes with Antartic food.

The End will be the Mill ponds must be laded,
To fish for white pots in a Country dance;
So they that suffered wrong and were upbraded
Shall be made friends in a left-handed trance.

Anonymous, 1617