August 18th, 2016

КОРОЛЬ МАТИУШ ПЕРВЫЙ (конец «прекрасной эпохи»; где-то на Земле). IV серия

...причина правительственного кризиса заключалась в следующем. Канцлер оскорбился и заявил, что слагает с себя полномочия, то есть отказывается быть главным министром.
Министр железных дорог сказал: для перевозки войска не хватит паровозов. Министр просвещения сказал: все учителя уйдут на войну, и мальчишки совсем от рук отобьются – будут стекла бить, ломать парты. Поэтому он тоже больше не хочет быть министром.
На четыре часа назначили чрезвычайное заседание совета министров.
Воспользовавшись переполохом, Матиуш выскользнул в парк и два раза пронзительно свистнул. Но Фелек не появился.
Необходимо с кем-то посоветоваться. На нем лежит огромная ответственность. «Что делать? Как быть?» – ломал он себе голову и, не находя ответа, в отчаянии расплакался.
Вконец измученный, Матиуш прилег на траву, положил голову на березовый пень и заснул.
И приснился ему сон. Будто на троне сидит отец, а перед ним навытяжку стоят все министры. Вдруг в тронном зале пробили часы, которые испортились, кажется, лет четыреста назад, и в зал торжественно вступил церемониймейстер, а за ним четыре лакея с золотой короной. Отец подозвал к себе Матиуша и протянул ему корону с такими словами: «Передаю тебе свою корону и свой ум, потому что корона без разума – кусок золота, который может принести большой вред людям». Сказал и положил Матиушу руку на плечо.
Тут Матиуш проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо, говоря:
– Ваше величество, скоро четыре часа.
Матиуш поднялся с земли, на которой так сладко спал, и – странное дело! – отчаяния и растерянности как не бывало. Он не подозревал, что не одну ночь проведет еще на голой земле, под открытым небом и надолго расстанется с роскошным королевским ложем.
Сон сбылся: Матиуш возложил на голову корону, но подал ее не отец, а церемониймейстер. Ровно в четыре часа Матиуш позвонил в колокольчик и произнес:
– Господа, объявляю заседание открытым!
– Прошу слова, – сказал канцлер.
Он произнес длинную, нудную речь, которая сводилась к тому, что ему весьма прискорбно покидать юного короля в столь тяжелых обстоятельствах, но он болен и поэтому уходит в отставку.
Примерно то же самое повторили за ним четыре министра.
Матиуш нисколько не растерялся и спокойно, но твердо сказал:
– Господа, причины у вас бесспорно уважительные. Но на время войны придется забыть о болезнях и усталости. Вы, господин канцлер, в курсе всех дел и уйти сейчас в отставку никак не можете. Вот выиграем войну – тогда поговорим.
– Но в газетах уже сообщили о моей отставке.
– А теперь сообщат, что по моей просьбе вы остаетесь на своем посту.
«По моему приказанию», – чуть не вырвалось у Матиуша, но, видно, отцовский разум подсказал ему вместо слова «приказ» слово «просьба».
– Господа, наш священный долг – защищать родину.
– Значит, ваше королевское величество собирается воевать одновременно с тремя государствами? – спросил военный министр.
– А вы думали, внук Павла Завоевателя запросит пощады?
Министры не ожидали услышать такой ответ. А главное, канцлер был польщен, что сам король просит его не уходить в отставку. Он немного поломался для вида, но в конце концов согласился.
Когда совещание кончилось – а продолжалось оно очень долго, – мальчишки-газетчики опять разбежались по городу.
– Экстренный выпуск последних известий! Правительственный кризис ликвидирован! – кричали они.
Это значило – министры помирились.
Матиуш был разочарован: на заседании ни словом не обмолвились о том, что он, Матиуш, обратится к народу с воззванием, а потом на белом коне поскачет во главе отважной армии на войну.
Вместо этого они толковали о каких-то пустяках: о железных дорогах, деньгах, сухарях, о сапогах для солдат, о сене, овсе, говядине да свинине, будто речь шла не о грядущих битвах, а о чем-то совсем будничном.
Матиуш много слышал о минувших сражениях, а о современной войне понятия не имел. Но скоро ему самому предстояло убедиться, какая связь существует между сухарями, сапогами и войной.
Разочарование и беспокойство Матиуша возросли еще больше, когда на другой день в обычный час явился на урок гувернер.
Но не прошло и пол-урока, как Матиуша позвали в тронный зал.
– Послы тех государств, которые объявили нам войну, уезжают.
– Куда?
– На родину.
«Чудно, представители вражеских держав преспокойно уезжают домой, как будто ничего не случилось! – недоумевал Матиуш. – Но, пожалуй, даже лучше расстаться с ними по-хорошему.»
– А зачем они явились?
– Попрощаться с вашим королевским величеством.
– А какой у меня должен быть вид – оскорбленный или разгневанный? – тихо спросил он у церемониймейстера, чтобы не расслышали лакеи, а то они перестали бы его уважать.
– Нет, будьте любезны и приветливы. Впрочем, не беспокойтесь, они сами знают, как вести себя в подобных случаях, – вывел его из затруднения церемониймейстер.
Двери широко распахнулись, и в зал величественно вступили чужеземные послы. «Без стражи, без наручников и кандалов», – с удивлением отметил про себя Матиуш.
– Прощайте, ваше королевское величество! Очень прискорбно, что дело дошло до войны. Мы, со своей стороны, приложили все усилия, чтобы избежать этого. Но, увы, наши старания не увенчались успехом. С сожалением возвращаем ордена – нам не пристало носить ордена враждебной державы.
Церемониймейстер взял у послов ордена.
– Соблаговолите, ваше величество, принять выражение искренней благодарности за гостеприимство, оказанное нам в вашей замечательной столице. У нас сохранятся о ней самые отрадные воспоминания. Мы не сомневаемся, что в ближайшее же время досадное недоразумение будет ликвидировано, и наши страны по-прежнему заживут в мире и согласии.
Матиуш встал и с достоинством промолвил:
– Передайте вашим королям: я рад войне и постараюсь поскорее разбить вас, а условия мира предъявлю необременительные. Так всегда поступали мои великие предки.
Послы низко поклонились. Один незаметно усмехнулся.
– Аудиенция окончена! – объявил церемониймейстер, трижды ударив серебряной булавой об пол.
Напечатанное во всех газетах обращение Матиуша к послам вызвало у населения восторг. Перед дворцом собралась огромная толпа. Восторженные крики «ура» сотрясали воздух.
Напрасно Матиуш прождал три дня. Ничего не изменилось. «Король во время войны зубрит грамматику, пишет диктанты и решает задачи – на что это похоже!» – возмущался он.
Огорченный, сбитый с толку, слонялся он по саду, как вдруг услышал знакомое «ку-ку».
И в следующее мгновение уже держал в руках долгожданное письмо от Фелека.
Я еду на фронт. Отец сдержал обещание только наполовину: напился, но спать не лег, а стал собираться в дорогу. Не найдя фляжки, перочинного ножа и патронташа, он решил, что это я украл, и всыпал мне по первое число. Сегодня или завтра ночью я удеру из дома. Я был на вокзале. Солдаты обещали взять меня с собой. Если у вашего королевского величества есть какие-нибудь поручения, буду ждать в семь часов. Очень пригодились бы колбаса на дорогу, желательно копченая, бутылка водки и табак.
Неприятно украдкой, как воришка, удирать из дома, особенно если ты не простой мальчик, а король. Еще неприятней потихоньку прокрадываться в столовую, залезать в буфет и впопыхах хватать первое, что попадет под руку: бутылку коньяка, банку икры и большой кусок лососины.
«Ничего не поделаешь, война есть война, – утешал себя Матиуш. – На войне свои законы.»
Матиуш был печален, а Фелек так и сиял от счастья.
– Коньяк даже лучше водки, – говорил он. – А что табака нет – тоже не беда.
Фелек, оказывается, насушил листьев, а на фронте ему, как и всем солдатам, выдадут табак. Все хорошо. Жалко только, что главнокомандующий – растяпа.
– Растяпа? А кто назначен главнокомандующим?
Кровь ударила Матиушу в голову. Опять министры обманули его! Оказывается, войска уже неделю как выступили в поход, было даже два сражения – не очень удачных для наших. А во главе войска поставили старого генерала, которого отец Фелека, когда изрядно выпил, назвал растяпой и олухом. Ах вот как! Министры воображают, что они свозят Матиуша разок-другой на фронт, и вдобавок в безопасное место, как на экскурсию. Он будет прилежно зубрить грамматику и решать задачки, а народ за него – кровь проливать! А когда привезут в столицу раненых, ему милостиво разрешат навестить их. И во главе похоронной процессии, если убьют генерала, тоже пойдет Матиуш, – это ему можно.
«Значит, народ будет защищать меня, а не я его?»
А королевское достоинство? А честь? Что подумает о нем Иренка? Покупать девчонкам кукол до потолка ему можно, а идти на войну нельзя. Нет, господа министры, вы глубоко ошибаетесь, Матиуш не таков!
Матиуш схватил Фелека за плечо, когда тот запихивал в рот пятую пригоршню малины.
– Фелек!
– Слушаюсь, ваше королевское величество!
– Хочешь быть моим другом?
– Так точно, ваше королевское величество!
– Фелек, я сообщу тебе тайну. Только смотри не проболтайся.
– Есть, ваше величество, не проболтаться!
– Сегодня ночью я вместе с тобой убегу на фронт.
– Есть, ваше величество!
– Давай поцелуемся!
– Есть поцеловаться!
– Говори мне «ты».
– Есть говорить вашему величеству «ты»!
– С этой минуты я больше не король. Погоди, какое бы придумать себе имя? Ага! Томек Пальчик. Тебя зовут Фелек, а меня – Томек.
– Есть! – сказал Фелек, чуть не подавившись большим куском лососины.
Они условились: сегодня в два часа ночи Матиуш будет ждать Фелека у дворцовой ограды.
– Послушай, Томек, на двоих провизии нужно вдвое больше.
– Ладно, – буркнул Матиуш недовольно. Ему показалось, что в такой ответственный момент думать о еде недостойно.
Гувернер брезгливо поморщился, заметив на щеке Матиуша красное пятно – след перепачканных малиной Фелековых губ, но ничего не сказал: в королевском дворце тоже ощущалось веяние войны.
Скандал! Из королевского буфета пропала вчера только откупоренная бутылка коньяка, колбаса высшего сорта и половина лосося. Эти лакомства предназначались для гувернера – такое условие он поставил покойному королю, когда нанимался учить наследника престола. И вот сегодня, впервые за все время, он будет лишен этого! Как ни старался повар, сделать ничего не удалось. Еще бы! Нужно ведь писать прошение, на нем главный управитель дворцового хозяйства должен поставить печать, потом ключарь подписать, и только тогда главный хранитель королевских подвалов выдаст новую бутылку коньяка. А если кто-нибудь заартачится и не подпишет прошения до окончания следствия по делу о пропаже, тогда прощай любезный коньяк на месяц, а то и больше.
Обозленный гувернер налил Матиушу рюмку рыбьего жира и на пять секунд раньше, чем полагалось по этикету, отослал спать...

ЯНУШ КОРЧАК

квартирноофисный - и военнотаежный "мастхэв"

у домашнего или офисного хипстера - и настоящего "бродяги", странника резко противоположные потребности и вкусы.
Одному недостает движняка и вечно надо взбодриться - другому некогда расслабиться и отдохнуть.
Первому нужна энергия - второму терпение.
Офисный и домашний напиток поэтому - кофэ. Он "вздергивает" организм. - А оленеводы эвенки в тайге пьют только умиротворяющий чай; кофе бесполезен в нашей походной жизни.
Тематичная музыка клерка - немецкий "металл", бессмысленный и беспощадный: это помогает ощутить себя мачо.
А бойцу на войне - "загланды" металла. Ему нужней что-нибудь лирическое.
Так уж устроены мы. Всегда чего-то нехватает:)

ФИЛИПП ДЕЛЕРМ

БАНАНА-СПЛИТ

вот уж чего никогда обычно в рот не берешь. Чудовищно сладко, приторно до безвкусности. И вдруг разобрало! В последнее время в десертах стали слишком увлекаться ювелирными оттенками, палитрой пикантной горечи. "Плавучий остров", комочек взбитых сливок в озере крема, - апофеоз воздушной невесомости и неосязаемости, а ассорти "четыре ягоды", клубника, малина, ежевика и красная смородина, - квинтэссенция летнего изобилия. Потому-то на этот раз останавливаешься глазами на строчке меню, на которую обычно и не глядел: "банана-сплит".
- Что вам принести?
- Банана-сплит!
(- в общем-то вульгарная американская фишка: разрезанный вдоль банан в мороженом. Сверху полит сиропом. - germionres_muzh.)
Заказывать эту гору примитивного удовольствия стыдновато. Официант записывает с почтительным бесстрастием, но все равно чувствуешь себя неловко. Есть что-то детское в этом неукротимом желании, совершенно диком с точки зрения диететики и эстетики. Банана-сплит - это вопиющее, ребяческое чревоугодие, вульгарное обжорство. Когда заказанное блюдо приносят, соседи насмешливо разглядывают твою тарелку. Банана-сплит подают на тарелке или в такой же откровенно широкой корзиночке. На других столиках изящные бокалы с соломинками, субтильные блюдечки с темно-шоколадными палочками пирожных. А банана-сплит любит раскинуться пошире, это лакомство самое приземленное. Как ни громоздятся банановые ломтики на шариках ванильного и шоколадного мороженого, их сплющивает изрядная порция допотопного крема "шантильи". (- какие кулинарные пастэли! Французы, известно, любят и умеют говорить. - И в первую очередь о еде:). - germiones_muzh.) На земле тысячи людей умирают от голода. Это можно, хоть и с натяжкой, представить себе, глядя на плитку горького шоколада. Но банана-сплит прогонит и намек на подобные мысли. Увидишь такую роскошь - и есть уже не хочется. Выручает нечистая совесть. Только острое чувство того, что ты делаешь что-то недозволенное, позволяет глотать эту сладкую истому. Пошатнувшемуся аппетиту приходит на помощь здоровая испорченность. Как когда-то в детстве мы воровали варенье из шкафа, так теперь предаемся запретному, порицаемому во взрослом мире удовольствию и с каждой ложкой вкушаем сладость греха.

из "АЛЫП-МАНАШ" (алтайского богатырского сказания)

х х

х

Бело-серый конь богатырский
С небесного свода спустился,
Гору, на яму положенную,
Одним ударом копыта
Далеко отбросил.
Воздух в яме освежился.
В золотую волосинку превратившись,
Бело-серый конь
Обратно на небо поднялся.
Все кругом оглядев,
Стал думать,
Как Алып-Манаша (- богатыря, своего хозяина. - germiones_muzh.)
Из ямы выручить.
Снова волосинкой на землю упал,
Твердым шагом
К яме подошел,
Свой шелковый хвост
В яму опустил.
Ухватившись за хвост,
Алып-Манаш
На поверхность начал подниматься.
Но едва он до половины
Девяностосаженной ямы дотянулся —
Хвост, не выдержав тяжести, оборвался.
Богатырь на дно ямы упал.
От этого падения
Небо и земля задрожали,
Много гор развалилось,
Несколько скал рассыпалось.
Прислужники Ак-каана (- злодейского хана, столкнувшего богатыря сонным в яму. - germiones_muzh.)
Бело-серого коня,
В волосинку превратившегося,
На небе заметили,
Стрелять в него принялись.
Стрелы мимо летели,
Ни одна стрела
В коня не попала.
Прислужники Ак-кана,
Боясь к бело-серому коню приблизиться,
Назад отступили.
Так хану они доложили:
— Теперь нечего нам страшиться,
Над Алып-Манашем
Полную победу мы одержали,
Грудь богатыря
Насквозь мечами пронзили.
Бело-серый конь
На самое высокое небо поднялся,
Поверхность земли,
Горы Алтая
Взглядом окинул.
На перекрестке семи дорог
Тополь с семьюдесятью развилинами,
С многочисленными широкими ветками
Конь увидел. (- это Мировое древо. - germiones_muzh.)
Долго не думая,
По высокому небу
К тополю устремился.
Бело-серый конь
Подобно быку мычал,
Подобно медведю рычал:
У тополя силы выпрашивал.
К высокому дереву приблизившись,
На вершину его взглянул,
Удивился:
Табун лошадей
С семьюдесятью жеребцами
В ветках тополя
Может затеряться.
Семьдесят человек
Внутри тополя
Свободно могут разместиться.
Когда конь богатырский
Вплотную к тополю подбежал —
Сильно стало его
Ко сну клонить.
Незаметно для себя
Он заснул.
Песню во сне услышал:
«Чтобы бело-серому коню
Прежнюю силу свою вернуть,
Чтобы Алып-Манашу богатырю
Из пропасти выбраться —
Целебную пену надо достать.
Там, где небо и земля сошлись,
Владенья Кюлер-бия («Бронзовый господин». – germiones_muzh.) лежат...
В той богатой земле,
У подножья золотых гор
Три круглых озера плещутся.
По самому малому озеру,
Ночью пламенем пылая,
Величиной с конскую голову
Золотая целебная пена плавает.
Если эту пену достать —
Погасший огонь разгорится,
Мертвый богатырь оживет».
До конца эту песню дослушав,
Бело-серый конь проснулся,
По мягкой траве покатался,
Сочных цветов пощипал,
В страну,
Где небо и земля сходятся,
Крылатой птицей полетел.
Много рек
Он перепрыгнул,
Много гор перевалил.
Так, нигде не отдыхая,
Земли Кюлер-бия богатыря,
Ездящего на светло-буром коне,
Он достиг.
На этой земле
Разноцветные травы растут,
Высокие горы,
Быстрые реки
Жемчугом сверкают.
Бело-серый конь
Голову низко склонил,
Гривой земли коснулся,
К разноцветным травам,
К горам и рекам
С такими словами обратился:
— Без хозяина я остался.
Хозяин мой Алып-Манаш,
Богатырь сильнейший,
В глубокой яме погибает.
К хану Кюлер-бию
Не со злом я прибежал.
На этой земле
Лекарство найти хочу,
У хана Кюлер-бия
Помощи попросить.
Но земли и воды,
Точно пустыня, молчали.
Бело-серому коню
Ничего они не ответили.
«В молчаливую землю
Зачем стрелу втыкать?
Непомогающего
Зачем упрашивать?»
Так про себя подумав,
Бело-серый конь
Тонкою волосинкой сделался,
На дно неба поднялся,
Землю оглядывать начал.
Появления бело-серого коня
Хан Кюлер-бий не заметил,
Светло-бурый конь не почуял,
Быстрокрылые соколы не увидели,
Злые псы не услышали,
Богатыри,
У озер на страже стоящие,
Проглядели,
Камы (шаманы. – germiones_muzh.) и колдуны
Не предсказали.
Самое малое озеро,
Днем едва заметное,
Ночью огнем пылало.
Целебная пена
Золотою птицей
По озеру плавала.
Бело-серый конь с высокого неба
На малое озеро
Быстрой стрелой упал;
Золотую целебную пену проглотив,
Снова на небо поднялся.
Горящее озеро сразу потухло.
Ханские соколы
Жалобно закричали.
Злые псы дико завыли.
Светло-бурый конь
Тоскливо заржал.
Сам хан Кюлер-бий
В огорчении завопил.
Свод неба потемнел.
Ночь на землю пришла.
Богатыри Кюлер-бия
Не знали, куда стрелять.
Прославленные ханские камы
Тревожно в бубны били.
Никто не знал,
Откуда беда пришла.
Все, топчась на месте,
Между собой ругались.
Бело-серый конь,
По своду неба скользя,
К хозяину своему
Алып-Манашу торопился.
х х

х