August 5th, 2016

дон ХУАН МАНУЭЛЬ (1282 - 1349. вельможа, политик, воин, писатель. внук, племянник и тесть королей)

ПРИМЕР ВТОРОЙ
о том, что произошло между одним почтенным человеком и его сыном
в другой раз случилось, что граф Луканор разговаривал со своим советником Патронио. Он сказал, что огорчен и озабочен одним делом. Он был уверен, что сделай он это дело, его станут порицать и бранить весьма многие. С другой стороны, если он дела не сделает, то его опять-таки не слишком похвалят. Граф разъяснил Патронио, о чем идет речь, и попросил у него совета, как поступить.
— Сеньор граф Луканор, — сказал Патронио,— я отлично знаю, что у вас найдется много советников лучше меня. Да вы и не нуждаетесь в моем совете, потому что господь бог не обидел вас умом-разумом. Но раз вы хотите, я не скрою от вас, что думаю о вашем деле. Сеньор граф Луканор, — сказал Патронио, — будьте любезны выслушать пример о том, что случилось с одним почтенным человеком и его сыном.
Граф попросил его рассказать, и Патронио начал:
— Сеньор, у одного почтенного человека был сын, для своих лет совсем неглупый. Всякий раз, когда отец собирался что-либо сделать, сын просил его хорошенько подумать, потому что всегда может случиться не то, что хочешь, а совсем обратное. Такой уж порядок царит в человеческих делах. Вот почему отец иногда и советовался с сыном о своих намерениях (- Патронио мотивирует этот обычай отца - потому, что даже в начале ХХ века еще неполагалось советоваться с младшими. Нравы были патриархальными. - germiones_muzh.). Но чем, по-видимому, тоньше ум молодых людей, тем чаще они способны делать грубые ошибки. У них хватает разума начать   дело, но они не знают, как довести его до конца. Оттого и случается им попадать впросак, если кто-либо не остережет их. Так было и с нашим молодцом: начинать-то дело он начинал тонко, а по-настоящему довести до конца не умел, чем порядочно мешал отцу. Долгое время отец терпел это неудобство в своих делах и не показывал вида, что сердится на легкомысленные советы сына. Наконец, чтобы проучить сына и дать ему хороший пример для будущего, он поступил нижеследующим образом.
Почтенный человек и сын его были земледельцы и жили близко от города. Однажды в базарный день отец позвал сына, чтобы поехать с ним в город и кое-что купить. Они и отправились вместе, прихватив с собой осла. По дороге в город на осле не было никаких вьюков, да и сами хозяева шли пешком. Вот им попалось несколько человек, которые ехали из города, куда наши путники направлялись. Как водится, остановились, потолковали. Отъезжая, люди говорили между собой: «Как это странно, что оба — и отец и сын — идут пешком, а осел идет порожним». Услышав их речи, отец спросил сына, что он думает об этом. Сын сказал, что, по его мнению, люди говорили правду: на осле никакой поклажи нет, так зачем же хозяевам идти пешком? Тогда почтенный человек велел своему сыну сесть на осла. Они продолжали свой путь. Им попались другие встречные. Эти сказали, что старик поступил неумно: и стар и утомлен, а тащится на своих на двоих. Уж лучше бы мальчишке потрудиться и уступить отцу место, а самому идти пешком! Почтенный человек спросил сына, что он думает об этом. Сын отвечал, что, по его мнению, они правы. Тогда старик велел сыну сойти с осла и сел сам. Через некоторое время они повстречали новых путников. Эти старика не похвалили. Как он мог нежного и слабого мальчика заставить идти пешком, а сам, человек закаленный и привыкший к лишениям, взобрался на осла? И на этот раз почтенный человек спросил сына, что он думает об их словах. Мальчик сказал, что он считает их мысль правильной. Тогда почтенный человек велел сыну также сесть на осла, чтобы никто из них не шел пешком. Поехали оба. Новая встреча. На этот раз им было сказано: «Смотрите, какой тощий осел: еле ноги передвигает, а они вдвоем уселись на него. Нечего сказать, хороши хозяева!» И опять старик спросил сына и снова услышал тот же ответ. Наконец отец не выдержал и сказал сыну следующее: «Милый мой, ты помнишь — когда мы отправились в город, мы оба шли пешком, на осле не было никакой поклажи, и ты говорил, что это хорошо. Потом мы повстречали людей, которые сказали, что это совсем нехорошо. Тогда я велел тебе сесть на осла, а сам продолжал идти пешком, и ты нашел, что это хорошо. Помнишь, после второй встречи ты слез с осла, сел я, и ты считал это также правильным. В третий раз нам сказали, что и так неладно; тогда я велел тебе сесть сзади меня, и ты думал, что это очень хорошо, ибо зачем же в самом деле тебе идти пешком, а мне ехать на скотине? И наконец сейчас нам сказали, что мы понапрасну мучим животное. Ты согласился и с ними. Скажи, ради бога, как же нам поступить, чтобы люди нас не бранили? Мы оба шли пешком, — и они сказали, что это худо. Я шел пешком, ты ехал, — и за это нас осудили. Я ехал, пешком шел ты, — и тут мы ошиблись. Теперь мы оба едем, — и за это нас бранят. Как-нибудь нам надо же было поступить, а между тем, что мы ни делали, люди все находили худым.
Но не смущайся. Я сделал так нарочно, чтобы дать тебе пример и показать, как надо жить. Знай — как ни поступишь, всем никогда не угодишь. Сделаешь ты что-нибудь хорошее, тебя будут бранить злые люди и те, которым это невыгодно. А если сделаешь худое дело, то люди честные и хорошие тебя не похвалят. (- и невсегда отличишь первый вариант от второго. - germiones_muzh.) Поэтому, если ты хочешь получить пользу и поступить наилучшим для тебя способом, обдумай все хорошенько и, если дело само по себе не дурное, действуй смело и не бойся людских пересудов. Ведь люди всегда имеют в виду собственную, а не чужую выгоду.
Вот и вы, сеньор граф Луканор, говорите, что хотите что-то сделать и боитесь, что вас будут бранить люди. А не сделаете, так и тогда, по вашему мнению, без порицания не обойдется. Вот как бы я поступил на вашем месте. Надо прежде всего строго обдумать всю выгоду и всю невыгоду дела. Дальше нужно не слишком полагаться на собственный рассудок, не очень доверяться и желаниям, которые постоянно нас обманывают. Лучше всего посоветоваться с людьми умными, которым вы верите и на которых можно положиться. Если такого советника под рукой не окажется, не торопитесь; если же дело совсем неотложное, подождите хотя бы сутки. Если вы всё это сделаете и найдете все- таки, что должны поступить именно так, а не иначе, я вам даю совет никогда не оставлять начатого из страха, что скажут люди.
Граф признал совет Патронио очень хорошим, поступил согласно ему и был весьма доволен.

Когда дон Хуан познакомился с этим примером, он велел записать его в свою книгу и прибавил к нему стихи, в которых изложена суть рассказа. Стихи гласят:
Из-за людской молвы, тем паче незлобивой,
С дороги дел богоугодных не сходи.

как белых учили нести своё "бремя" - британская [ка]детская школа волонтеров в Индии (1885)

…когда мне исполнилось десять лет, меня посчитали достаточно взрослым для того, чтобы я поступил в кадетскую школу военных стрелков-волонтеров в Найни-Тале (город в штате Уттаракханд, в Гималаях. - germiones_muzh.). В те дни волонтерство, то есть добровольная служба в армии, было популярно в Индии и считалось очень серьезным занятием. Все здоровые (англосакские, шотландские и ирландские. – germiones_muzh.) мальчики и молодые мужчины с гордостью и наслаждением шли в армию. Наш батальон, состоявший из четырех кадетских рот и одной роты курсантов более старшего возраста, имел численность в пятьсот человек, что для шеститысячного («белого». – germiones_muzh.) населения означало, что волонтером был каждый двенадцатый.
Начальник нашей роты, в которой было семьдесят мальчиков, был одновременно и командиром кадетской роты численностью пятьдесят человек. Обладатель этого двойного поста был отставной военный. Самым страстным — и достойным одобрения — его стремлением было сделать свою роту лучшей в батальоне, и, чтобы удовлетворить его честолюбие, мы, маленькие мальчики, страдали, и страдали жестоко. Дважды в неделю мы проходили строевое обучение на школьной спортивной площадке, и один раз нас муштровали вместе с остальными четырьмя ротами на плацу, устроенном на ровном месте на берегу озера Найни-Тал.
Не было случая, чтобы наш капитан проглядел чей-либо промах — и все ошибки на учебном плацу нам приходилось искупать после вечерних занятий. Обычно он брал четырехфутовую палку и занимал исходный рубеж в четырех футах от того, кого избирал своей жертвой… Мы называли его «Смертельный Дик» из-за меткости ударов. Уж не знаю, заключал ли он пари сам с собой, но мы-то, ребята, ставили об заклад игральные шарики, колпачки от ручек, перочинные ножи, а иногда и полученное на завтрак печенье, что в девяти случаях из десяти наш командир припечатает палкой точно по тому же месту, что и накануне, а то и за неделю до этого. И если случалось, что новичок рисковал принимать такое пари, он всегда проигрывал. Кадеты трех остальных рот горячо оспаривали нашу репутацию наиболее вымуштрованных, но им и в голову не приходило посягать на безупречность нашего обмундирования. И это было вполне обоснованно, поскольку всякий раз, прежде чем маршировать на плацу с другими ротами, мы проходили тщательный осмотр, в ходе которого выявлялись мельчайшие небрежности, как-то: грязь под ногтями или пылинка на форме.
Наша форма (а она год за годом переходила по наследству) была сшита из темно-синей саржи. Качество ткани позволяло выдерживать самые плохие погодные условия, но она натирала кожу, не говоря о том, что на ней была заметна любая пылинка. Мало того, что форма была жаркая и неудобная — полагавшийся к ней защитный шлем, такой же поношенный, как она, был еще хуже. Сделанное из какого-то тяжелого прессованного материала, это орудие пытки было увенчано четырехдюймовым металлическим шипом. Резьбовое крепление шипа выступало на дюйм, а то и больше, во внутреннюю часть шлема. Чтобы шип не просверлил нам в голове дырку, его покрывала бумажная прокладка. На голове шлем фиксировался с помощью проходившей под подбородком тяжелой металлической застежки, крепившейся на жестком кожаном ремне, и надетый, он охватывал голову, как тиски. После трех часов муштры под палящим солнцем мало кто из нас возвращался с площадки без ужасной головной боли, что очень затрудняло повторение выученных накануне уроков. В результате в дни строевой подготовки четырехфутовая трость употреблялась намного чаще, чем в другие.
В один из таких дней на квартирах наш батальон инспектировал приехавший офицер высокого ранга. После часа огневой подготовки, марша и контрмарша батальон походным порядком прибыл к стрельбищу Сука-Тал, устроенному на дне высохшего озера. Здесь кадетские роты расположили на склоне горы, в то время как рота старших курсантов демонстрировала прибывшему инспектору свою стрельбу из винтовки «Мартини-450». Наш батальон славился лучшими в Индии стрелками, и каждый его солдат старался не ударить в грязь лицом. Мишень, стоявшая на каменной платформе, была изготовлена из тяжелого листового железа, и эксперты могли по звуку ударившей в железо пули сказать, попала ли она в центр мишени или ударилась о ее край.
Каждая кадетская рота болела за своего кумира из старших курсантов. И любое ядовитое замечание по поводу меткости того или иного героя, несомненно, вылилось бы в то утро в кровопролитную драку, не будь драки в форме под строжайшим запретом. После того как были объявлены лучшие результаты стрельб, кадеты получили приказ построиться и походным порядком двигаться с пятисотярдового стрельбища на двухсотярдовое. Здесь из каждой роты отобрали по четыре старших кадета, а нам, юнцам, приказали составить винтовки в козлы и убраться с огневых позиций.
Соперничество между отдельными ротами по всем видам спорта, и особенно в стрельбе, было очень острым. За каждым выстрелом, сделанным в то утро четырьмя соревнующимися ротами, ревниво наблюдали, и отовсюду неслись жаркие возгласы сторонников и противников. Счет был почти равный, поскольку командиры рот отбирали для этого состязания своих лучших стрелков. Вскоре, когда было объявлено, что наша команда завоевала второе место в соревновании и что мы проиграли всего одно очко команде, втрое превышающей нашу по численности, в наших рядах началось ликование.
В это время мы, рядовые и сержанты, комментировавшие последние достижения соревнующихся, увидели старшину, посланного к нам от группы офицеров и инструкторов, стоявших у огневой позиции, и кричавшего так, что было слышно за милю: «Корбетт, кадет Корбетт!» О небеса! Что я сделал такого, что заслужил наказание? Я, правда, сказал, что последний выстрел, выведший вперед команду соперников, был счастливой случайностью, и кто-то предложил побить меня, но драка не началась, потому что я не понял, кто это сказал. Но тут я снова услышал внушающий страх голос старшины, теперь уже совсем рядом: «Корбетт, кадет Корбетт!»
«Подойди», «Он зовет тебя», «Пошевеливайся, или ты схлопочешь», — послышалось со всех сторон, и наконец слабым голосом я ответил: «Да, сэр!» «Почему ты не отвечал? Где твой карабин? Принеси его немедленно», — на одном дыхании выпалил командир. Ошеломленный обилием команд, я стоял в нерешительности до тех пор, пока меня не подтолкнула дружески рука и настойчивым «Беги же, дубина!» не отправила меня за карабином.
После сбора на двухсотярдовом стрельбище те из нас, кто не участвовал в соревновании, составили винтовки в пирамиды, и мой карабин использовали для того, чтобы запереть одну из них. Мои попытки освободить свой карабин из этой кучи оружия привели к тому, что она с грохотом обрушилась на землю, и, пока я пытался снова составить оружие, старшина закричал: «Оставьте эти карабины, вы один портите все дело». «Оружие на плечо, направо, быстро бегом!» — получил я следующий приказ. Меня, чувствовавшего себя гораздо хуже, чем ягненок, которого отправили на бойню, послали к командному пункту, и старшина шепнул через плечо, когда мы пошли: «Не вздумай опозорить меня».
На командном пункте инспектирующий офицер спросил, действительно ли я самый молодой кадет в батальоне, и после моего утвердительного ответа он сказал, что хотел бы посмотреть, как я стреляю. То, как это было сказано, и добрая улыбка, сопровождавшая его слова, вселили в меня чувство, что среди всех этих офицеров и инструкторов, стоявших вокруг, он был единственным, кто понимал, как одиноко и как неуютно должен себя чувствовать маленький мальчик, вдруг вынужденный показывать свое умение перед большим и внушительным собранием.
У карабина «Мартини-450» (450 – это [нарезной] калибр. По-нашему 11,43. – Недетский. – germiones_muzh.), которым были вооружены кадеты, была самая сильная, по сравнению с любым другим мелкокалиберным стрелковым оружием, отдача, и курс стрелковой подготовки, который я недавно прошел, сделал мои неокрепшие плечи болезненными и уязвимыми. Сознание, что на плечо обрушатся новые удары, только усилило мою нервозность. Однако мне предстояло пройти через это и пострадать за то, что я оказался самым младшим из кадетов. Поэтому по команде старшины я лег, взял один из пяти предназначавшихся для меня патронов, зарядил карабин и, осторожно уперев его в плечо, выбрал цель и нажал на курок. Но приятный звон листа железа не донесся до моего напряженного слуха. Только тупой, приглушенный звук, а затем спокойный голос произнес: «Отлично, старшина, а теперь я попробую сам». И инспектирующий офицер в безукоризненно чистой форме подошел и лег рядом со мной на промасленный драгет (грубая ткань для половиков. – germiones_muzh.). «Позвольте мне взглянуть на ваш карабин», — сказал он и, когда я протянул ему карабин, твердой рукой установил мушку на двухстах ярдах — деталь, которую я совершенно упустил из виду. Затем карабин был передан мне с предписанием не спешить, и после каждого из следующих четырех выстрелов со стороны мишени доносился желанный звон. Похлопав меня по плечу, офицер поднялся на ноги и спросил, сколько очков я выбил, и после ответа, что десять из двадцати возможных, считая первый промах, сказал: «Молодец! Очень хорошая стрельба». И повернулся к другим офицерам и инструкторам. Я же, окрыленный, отправился обратно к моим товарищам. Но радость длилась недолго, поскольку меня встретили возгласы: «Паршивый мазила», «Опозорил команду», «Я бы сделал лучше с закрытыми глазами», «Сопляк, где твоя первая пуля? Пойди поищи ее у той мишени, установленной на ста ярдах». Таковы уж все мальчишки. Они просто говорили вслух то, что было у них на уме, не думая, что это жестоко.
Инспектирующий офицер, поддержавший меня в тот день на стрельбище Сука-Тал, позднее стал национальным героем (за 5 лет до этой встречи Робертс разбил эмира Айюб-Хана под Кандагаром. В томже 1885 он был уже назначен главнокомандующим в Индии! Да это был просто ангел, а не офицер. - germiones_muzh.) и закончил карьеру как фельдмаршал Эрл Робертс. Когда я подвергался искушению (а это случалось много раз) поторопиться с выстрелом или поспешить с решением, воспоминание о том спокойном голосе, советовавшем мне не торопиться, удерживало меня от непродуманного шага, и я всегда буду благодарен за совет этому великому солдату.
Старшина, в течение многих лет железной рукой руководивший волонтерами Найни-Тала, был невысокого роста и толстый, с бычьей шеей и золотым сердцем. После нашей последней в том семестре муштровки на плацу он спросил меня, не хочу ли я получить винтовку. (- еще один ангел! Бедная старушка Англия - она, видно, выбрала весь свой лимит еще к прошлому веку. - germiones_muzh.) Удивление и восторг лишили меня дара речи, однако ответа не требовалось, и он продолжил: «Зайдите ко мне, прежде чем уедете на каникулы, и я выдам вам служебную винтовку и все снаряжение, какое пожелаете, при условии, что будете содержать оружие в чистоте и вернете отстрелянные гильзы».
Вот потому-то той зимой я приехал в Каладхунги (домой. - germiones_muzh.) вооруженный и не зная забот о боеприпасах. Винтовка, которую добрый старшина выбрал для меня, была хорошо пристрелянной, и хотя 450-й калибр, возможно, не лучший для мальчика, она мне хорошо послужила. Лук со стрелами (- с него и с рогатки начинал Корбетт. – germiones_muzh.) позволял мне заходить в джунгли дальше, чем это позволяла рогатка, шомпольное ружье давало мне возможность проникать еще дальше; теперь же, когда у меня появилась винтовка, джунгли были открыты для меня, чтобы бродить там, где мне заблагорассудится.
Страх обостряет чувства животных, держа их начеку, придавая остроту радостям жизни; страх может играть ту же роль и для человека. Страх научил меня бесшумно передвигаться, взбираться на деревья, улавливать источники звуков; и теперь, чтобы проникать в самые укромные уголки джунглей и разгадывать новые тайны природы, было важно в равной степени научиться пользоваться глазами и ружьем…

полковник ДЖИМ КОРБЕТТ (1875 – 1955. охотник на тигров-людоедов). НАУКА ДЖУНГЛЕЙ