July 1st, 2016

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. XXV серия

— ...Красное Солнышко!— обратился к нему Илья.— Вели миловать и слово к тебе молвить.
— Это еще кто?— удивленно поднял брови князь.
— Кто? Зачем? Кто пустил?— послышались недовольные возгласы, но Владимир остановил их взмахом руки:
— Кто ты и что тебе во мне?— быстро спросил князь, давая понять, что ждет такого же быстрого ответа.
Но Илейка не спешил, степенно выговаривал каждое слово:
— Забыл ты нас, князь-батюшка, отроков твоих с заставы на Стугне... А кличут нас Муромцем и Добрыней...
— Зачем? После! После придете! Мужичье! Куда лезешь, деревенщина! — снова послышались возгласы.
— Окстись вы!— бросил великий князь.— Помню тебя, Муромец, и тебя, Добрыня Никитич. Все ваши подвиги помню, только что же вы не остались на заставе? Самое вам место там.
В голосе Владимира чувствовался холодок, он был явно раздражен несвоевременным приходом храбров:
— И как это вы живы еще?
— Русский витязь в воде не тонет и в огне не горит, князь, — сказал Добрыня, — а господь не гуляет — добро перемеряет мерилами праведными...
— Чего хочешь ты, Илья из Мурома?— перебил Владимир.
— Жалованье, князь, за ратный труд наш, как то заведено исстари,— ответил Илейка твердо, гнев поднимался в нем.
Кругом стояли надменные бояре, разряженные, холеные, и оружие у них было такое же холеное, пригодное только для забав и ловитвы (- охоты. Рыцарский спорт. – germiones_muzh.). Непроходимая глубокая пропасть, которая и прежде отделяла Илью от них, раздвинулась еще шире, еще бездонней стала она. Но у Ильи не закружилась голова.
— Жалованье, — повторил он с вызовом, — за четыре года службы мне, Алеше Поповичу и Добрыие.
Князь смерил взглядом Илью:
— Предерзки твои слова, Муромец! Бог на небе, а князь на земле... И ты пришел требовать с господина своего... Вы получите жалованье в серебре, а, пока я тебя, Муромец, награжу по-княжески.
Он шепнул что-то стоявшему рядом огнищанину. Огнищанин бегом пустился выполнять наказ князя. Наступило грозное молчание, только кони били копытами да медведь гремел цепью, как узник. Через минуту огнищанин возвратился, и в руках великого князя оказалась овчинная дубленая шуба — худая, плешь на плеши. Владимир, усмехаясь, сказал Илейке:
— По обычаю дедов наших, жалую тебя, Муромец, шубою со своего плеча. Каково звание, такова и награда.
С этими словами великий князь снял с плеча овчину и бросил ее через перила к ногам Илейки:
— Вот тебе наша княжеская милость!
Многие улыбнулись, кое-кто коротко захохотал, но тотчас же лица у всех вытянулись — таким взглядом окинул Илейка присутствующих. Сразу будто на две головы вырос. Великан стоял перед князем. Добрыня взял было Илейку за локоть, но тот его оттолкнул.
— Спасибо, князь. Дорог мне твой подарок,— только и сказал. — Здравствуй со всем своим праведным домом, государь мой...
Сделал шаг вперед, наступил на одну полу шубы, схватил обеими руками другую и потянул к себе. Шуба затрещала и легко подалась. В руках у Муромца были две неравные ее половины. Он поволок их по земле, как не однажды тащил за волосы побежденных в битве врагов, и швырнул их в охотничью свору. Та с лаем набросилась на овчину, стала рвать зубами, только шерсть летела клочьями.
Грудь Ильи вздымалась от гнева, и в горле хрипело. Так всегда было в битве, Добрыня часто слышал этот хрип. Он знал — не было тогда пощады врагам.
Неслыханной дерзостью прозвучали слова Илейки. Несколько секунд казалось — ударит гром и испепелит хулителя. Руки рванулись к оружию, поднялись копья.
— Эх, было бы кольцо в земле великое, всю Русь бы перевернул холопскую!— сжал кулаки Муромец.
Добрыня положил ему руку на плечо, потянул. Не оглядываясь они пошли через двор, стуча каблуками, громыхая оружием,— два воскресших из древних веков бесчувственных исполина, шагающих через леса, и горы, и реки. Их никто не остановил, не бросил вслед копья — такой мощью повеяло от них, степной неукротимой удалью. Сели на коней и поскакали к воротам. Стража подняла секиры. Растерянно смотрел князь и его бояре...
— Вот тебе и жалованье! — сказал Добрыня, когда выехали за ворота детинца. — Спасибо, живыми ушли да не битыми.
Он вдруг рассмеялся:
— Вот оно, наше жалованье!— достал из кармана целую пригоршню колючек. — Понабивались. Степь платит!
Снова рассмеялся:
— Подгоним коней, Илейка, оторопь пройдет, догонять пустятся.
— Не скоро теперь пройдет оторопь,— с горечью сказал Илья.— Не ждал я такого от князя. На верную смерть посылал, в степи гонял... Не ждал такого бесчестья.
Злость в нем понемногу утихала, ее заменяла какая-то смутная тоска. Часто приходила она, иногда совсем беспричинно. Давно, еще там, в отчей избе. И потом часто приходила, волчицей вгрызалась в душу. Все сразу померкло в Киеве — ничего не видел Илья, отовсюду в глаза лезли грязь и гнилье. Солнце немилосердно жгло, светило так, что больно было смотреть, а золото двадцати пяти глав Десятинной потускнело, как свинец. Муромец повесил голову и медленно ехал, тупо глядя на свои руки, державшие ременные поводья, и руки казались ему слишком большими, ненужными.
— Не кручинься, Илейка! — хлопнул по плечу Добрыня. — Дождь пройдет, сор смоет... Не занесут тебя в летописи старцы киевские. Прошли те времена. Все под дудку великого князя пляшут, и ничего нет на Руси, кроме как: «Слава великому князю!» Честь боярам, слава князю, а нам остается землю поить кровью.
Как всегда, Добрыня говорил неторопливо, разумно, но от его слов не становилось легче.
— Прошли те времена, когда ты да я, да простой воин на пиру у князя за общий стол садились. Кто был на Подоле — на Гору не влезет, хоть и не до небес она. Высоко ходит над ней красное солнышко. Не кручинься, Илья! — повторил Добрыня. Он свернул в переулок, сказав, что подкует коня. Договорились встретиться вечером у Десятинной.
Илейка остался один на малознакомой улице, и ему стало еще тоскливей, сжался комок в горле. Не было ни Алеши, ни Добрыни. Тот ехал слева, а Добрыня по правую руку. Так они и скакали — стремя о стремя.
Дорогу преградил отряд конников, гнавший рабов. Печенеги, не привыкшие долго ходить, уныло брели, положив руки на деревянные рогатки, державшие шеи. Полуголые, мускулистые тела, косматые шапки — в глазах тоска беспросветная.
— Ну вы! Живее!— покалывал их копьем раздраженный жарою всадник.
— Хлеба, боярин!— протянул вдруг к Илейке руку один из рабов.— Корку!
Илья вздрогнул — он увидел лицо просившего, русское лицо с вырванными ноздрями и клеймом на лбу. Увидел и руку, тонкую, со старчески узловатыми пальцами, с грязными обломанными ногтями. Мелькнуло еще несколько русских лиц, все они с надеждой повернулись к Илейке, но он ничего не дал — не было у него ничего.
— Вот я вас! Рвань бессудная! — замахнулся всадник и ударил просившего древком копья. — Борзее.
Рабы заковыляли быстрее. Все это прошло перед глазами Илейки в какую-то минуту, надорвало сердце... Вот- вот, казалось, вскрикнет и крик этот пронесется над всем Киевом, над всей русской землей. «Было бы кольцо в земле великое, перевернул бы землю!..» Илейка держал в руках это кольцо, выкованное из тугого железа. Это было в Чернигове, когда войско ждало его гласа... и не дождалось. Он сам выпустил кольцо из рук. Может быть, тяжелым ему показалось, может, не по силам было ему такое суровое дело? Нет, сам он, сам!
Мысли прервал пьяный бесшабашный окрик:
— Ге-ге-ей! Вот так тюря! Илья Муравленин! Илья Мурашка! Катай сюда!
Васька Долгополый играл с ребятишками в лапту. Бегал, светил рыжей головой. Четверо загорелых мальчишек кричали, суетились — им во что бы то ни стало хотелось обыграть Ваську. Когда Илейка подъехал, Васька совсем уже забыл о нем и зорко следил за лаптой. Белобрысый паренек, высунув от усердия язык, ударил... Бита взвилась в воздухе и мелькнула за изгородь. Васька метнулся за ней и долго не показывался, слышалось только — шуршала трава и кричали гуси. Наконец Васька перевалился через изгородь.
— Проиграл! Проиграл!— закричали мальчишки, а белобрысый почувствовал себя победителем.
— Цыц!— прикрикнул Долгополый, — Не я проиграл, а купчина Костя,— указал он рукою на изгородь и бросил биту — не попал.
— Проиграл, Васька! Проиграл! — снова закричали ребятишки.
— Черт с вами! — согласился Васька.— Умаяли!
Тут он снова увидел остановившегося с конем Илейку и закричал:
— Кого вижу! Илюха Мраморянин! Здорово, каменюка! Идем со мной в корчму!
Он чуть ли не силой стащил Илью с седла, обнял. Илейке был по душе этот бесшабашный привет. Да и не все ли равно, куда идти (- когда все равно куда идти, не иди никуда. – germiones_muzh.)! Завернули в корчму «Облупа». Там было полутемно и прохладно, на пустых бочках сидела опухшая от пьянства, красноносая братия. Изгои, пропойцы, бродяги, воры, беглые — народ отчаянный. А кое-кто из деловых людей. Корчмарь в холщовом переднике, длинноносый со смоляным хохолком на голове, ни дать ни взять — цапля болотная, возвышался над всеми, отгородившись плетнем, и черпал из бочки желтую брагу. За ним — кадки с орехами и пшеном, толстые мотки веревок (- на закуску или буйных клиентов вязать:)? – germiones_muzh.). Пахло дрожжами, мятно-смолистым духом чабреца. Отовсюду неслась крепкая ругань.
Васька подмигнул Илейке и вытащил из-за пазухи обезглавленного гуся.
— Видал? И не взгоготнул, как я его сразил,— потряс Долгополый кривым ножом, которым скорняки раскраивают кожи.
Он кинул гуся за перегородку:
— Зачерпни-ка хмельного покрепче. За встречу!
Нож воткнул в стену, повесил на него шапку.
Илейка выпил мутноватую густую жидкость, поморщился, а Васька лез уже с другой и настаивал:
— Пей, Илья, мы с тобой еще повоюем! Мы им покажем!
— Кому им? — спросили из пьяной толпы. — Печенегам, что ли? Так ты, Василий, уже показал! Ха-ха-ха.
Но Васька не обиделся:
— Не печенегам, а тем, кто Христа распял! Боярскому роду то есть!
Илейка пил ковш за ковшом — ему нравилось здесь. Гвалт невообразимый! Кого-то совсем одуревшего накрыли овчиной, и он думал, что пес к нему пристает. «Пошел, пошел!» — отмахивался. Кого-то отрезвляли — терли уши голенищем сапога, а потом стукали пятками о стену (- метод просто заебись. И местина первый класс. Ну ладно: попал, так не чирикай. – germiones_muzh.).
Государи мои, братцы! Поедем, братцы, на сине море гулять, замутим его веслами! — орал третий.
— Не брага — пойло коровье!
— Без шума и она не закиснет!
Кричали натужно, пытались запеть. Пьяный беззубый мужичонка подкатил на бочке, хлопая по ней лаптями, затанцевал:
Укатай меня дорога,
Запыли мена пурга,
Коли счастья так немного,
То и жизнь недорога!

На мокрых волосах его плясали бубенчики хмеля, надетого венком. Он казался лешим, вылезшим из-под коряги. А кругом гоготали и науськивали:
— Пей! Сто чарок в ведре, десять в кружке...
Плыла перед глазами корчма и все в ней — распаренные немытые рожи в ссадинах и синяках, навешенные на глаза волосы, головы, подпертые кулаками. А Васька все не унимался:
— Замыслили меня извести совсем — секут через день на стогне (стогна – площадь) перед Десятинной, говорят, пьяница,— бил кулаками в земляной пол Васька. — И им никогда не забуду, как хотели меня печенегам отдать! Обида у меня, хоть и золотую чару за меня дали печенегам. Ты пойми, Илюха! Слепцы с гуслями пошли по весям молву про меня дурную пущать: пьяница, дескать.
Вывалили в город, и так жутко-весело было впервые в жизни.
— Бей! — крикнул кто-то, когда поравнялись с боярским домом, и Васька подхватил с готовностью:
— Бей! Из семи телег хоромы построил боярин, ха-ха! Обстроился.
Пошли ломиться в ворота и швырять камни, и это было тоже весело! Грохотали по кровле камни. А потом, когда поравнялись с Десятинной, Васька бросил камень. Он ударил в колокол, и тот жалобно тявкнул. Окружающие восхитились, стали швырять камни, стараясь бросить повыше.
— Илюха, — вопил в восторге Васька Долгополый, — выше креста кинул, честное слово!
Сыпался град камней, и казалось, сами звезды готовы упасть раскаленными голышами на боярские головы. Смеялась душа. Это был бунт, первый бунт, который навсегда отторгнул Илью от княжеской службы. Собаки подняли невообразимый гвалт, и не один именитый потушил перед образом лампаду, чтобы свет не забивал в окошко.
За полночь уже нагрянули всадники, и началось настоящее сражение. По гулящих оказалось так много, что всадников разогнали. Одних изрядно поколотили, другим помяли камнями шеломы. Победная, торжествующая толпа ввалилась в корчму с песнями и криками, и все снова стали грозиться. Хвастались один перед другим, и больше всех рыжий Васька:
— Други! Я его выше креста бросил! В самое, значит, небо!
Гремели глиняными чашками, колотили кулаками в бочки:
— Хватит, хлебнули мы от них горюшка! Поборами нас задушили, свои кузницы да гончарни завели (- боярские, на холопском труде. Свободным ремесленникам конкура стала трудна. – germiones_muzh.). У нас хлеб отбивают, нечего делать в Киеве нам! Холопами становимся из свободных!
— Покинем Киянь — в леса уйдем, в те топи дреговичские (- это брешете, ребята: там пить нечего и гулять негде. – germiones_muzh.)! Веди нас, Илюха!
Вот оно, началось! Неужто он снова держит в руках кольцо железное, как когда-то под Черниговом?
— Не Красное Солнышко, а грешный петух! — кричал мужик в овечьей шкуре, наверное с пастбища.
— Высушит нас Солнышко, как траву-мураву! — вторил ему скорняк Иванка.— Веди, Илюха! Станем жить племенем.
— Дрянь мед. С него голова болит и душа дрожит... На землю пролей и та сблюет. Давай дорогого белого, что бояре пьют... Иди, Илюха, прикладывайся!
Илья встряхнулся, протер глаза — пьяные, красные, что сафьян, рожи. Завили горе ремешком! Уже хохочут. Навалились на стол. Васька Долгополый пускает по нему привязанного таракана, таракан бежит, перебирает ногами.
— Куда поше-ел, милый, лада моя?
Таракан достигает края стола, и Васька тянет за нитку:
— Назад идет! Назад! Возвернулся, чернявенький мой! Выпьем, други, за встречу!
Грохочет смех, стучат деревянные кружки. «Ты ошибся, Илейка, нет нигде того кольца железного... Прочь отсюда...» Муромец тяжело поднялся, опрокинул лавку, неверными шагами направился к выходу. «Добрыня, заснеженный витязь, где ты? Ты бы никогда не свернул с пути... Твоя дорога пряма, что полотенце...»
А в дверях манили пальцем... Вроде бы корчмарь.
— Сюда! Сюда! — сказал кто-то и повел за сарай.
Илейка остановился:
— Не видал заснеженного Добрынюшку?
— Здесь, здесь! — сказал тот же голос, и Муромец шагнул в темноту.
Он почувствовал, как его ударили по голове, заткнули рот онучею.
Темнота стала еще гуще, еще непроницаемей. Только одна лампада горела в часовенке перед иконой святителя Николая. Киевляне брали от нее огонь по ночам...

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ

забава (или спорт?) для истинных джентльменов и лэди: "сырные гонки" в Глостершире

- это травмоопасно. Но англичан такое не останавливает. Просто подгоняют к финишу несколько машин "неотложки" и спасателей - и любуются зрелищем. - Или рискуют сами.
Есть в графстве Глостершир, в Котсуолдсе, Куперсхилл - просто холм Купера. Такой, довольно высокий и крутой (в этом вся фишка). Уже более двух веков на нем раз в год проходят "сырные гонки".
Сначала это была сельская традиция. Но чем дальше, тем больше сырными гонками заинтересовывались не только местные фермеры и арендаторы. Теперь это весьма популярная в Юнайтед Кингдом движуха.
В последний понедельник мая ровно в 12.00 по Гринвичу с вершины холма запускают голову сыра. Солидную, килограмм так 5. А за ней по сигналу бросаются вниз по скользкому крутому склону все желающие. Ограничений нет. Можно кувырком. Кто пересечет финишную с сыром в руках - тому и приз. - Этот самый сыр.
Дело не в сыре, конечно. А в том, чтоб участвовать. "Be sporty!" - как говорят англичане. Кровь из носу в грязи поуши, а не уступай!
Такое вот раздолбайское развлечение.
Кому его понять, как не русским?