June 24th, 2016

"САНТА-АННА" - английская матросская песня у кабестана

https://www.youtube.com/watch?v=atumHTucDLU
песня имени мексиканского бойца, генерала, президента, изгнанника умершего без ноги и слепым - Антонио Лопеса Санта-Анны (1794 - 1876).
Генерал, может, этого особо и нестоил. - Но в общем, это песня о жизни в борьбе и изгнании.
Английские моряки уходили с кораблей добровольцами воевать за Мексику против Североаметиканских Штатов - полагают, оттуда она и пошла.
Песня упорных людей.

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. XXI серия

...сам хакан Калин принимал дань, гарцуя на арабском скакуне. Слово свое он сдержал. Лагерь степняков огласился криками, скрипом немазаных телег, ревом верблюдов и ржанием лошадей. В каких-нибудь два часа печенежское войско поднялось и потекло на юг, только повсюду дымились еще кострища. Весь Подол изъязвили их черные пятна. Поднялись и полетели за войском тысячи воронов, оставив на Подоле загаженные пометом деревья, побрели стаи полудиких собак. Издали казалось: темный лес вдруг зашатался и пошел берегом — столько торчало поднятых к небу копий. Стало странно тихо, и люди, с опаской вышедшие за ворота крепости, долго но решались пойти к своим домам. Потом повалили шумными, радостными толпами.
На Почайне у пограбленных складов рыбы Васька Долгополый, упав на колени, окунал в воду голову, но не для того, чтобы отрезветь, а чтобы смыть с головы уголь. По воде расходились черные пятна, и ярко-рыжая голова Васьки далеко светила кругом.
— Отрясите прах... Посыпьте голову пеплом,— заплетающимся языком нес околесицу Васька,— буду снова самим собою — Васькой Долгополым, буду петь и бражничать, слава!
Хохотали, глядя на него...
Жизнь в Киеве потекла обычным порядком. Илейка ждал рождения новой луны. Он должен встретиться с Синегоркой. Илейка закрывал глаза: да впрямь ли это все было, не сон ли ему привиделся? Синегорка была с ним, она спасла его и Добрыню, она сказала, что любит его! Она любит его крепкой любовью! Скоро он увидит ее, и тогда они больше не расстанутся. Странная у нее судьба, а у него бездомные скитания, долг зовет его. Они уйдут поляковать вдвоем далеко на юг, на заставу. Ведь Синегорка наполовину только печенежка, кровь позвала ее в степь; к кочевникам, кровь приведет ее к нему. И они буду счастливы. Поедут стремя о стремя, чтобы никогда не расставаться... Так мечтал Илейка. Долго тянулись томительные ночи, сердце вдруг замирало, пело что-то свое, без слов, тянуло в неизвестные края, манило призраком, обещало... Илейка выходил на крыльцо взглянуть, не уменьшился ли ломоть луны и скоро ли народится новая. Даже к волхву пошел, и тот ему сказал, что должно пройти еще три дня.
И вот прошли они — эти три дня. Муромец оседлал коня, простился с Добрынею. Крепко обнялись, сказали друг другу, что встретятся на Стугне, где она впадает в Днепр. Князь обещал им жалованье и довольство.
Илейка сдерживал коня, словно тот чувствовал его радость и старался бежать быстрее. Пьяный от счастья, от предстоящей встречи, Илейка подмечал в пути каждую мелочь, каждый кустик. Ему хотелось, чтобы все вокруг радовалось. Вот уже скрылись стены Киева, надвинулись холмы, леса. «Прочь, прочь,— мягко постукивали копыта Бура,— день и ночь... прочь, прочь».
Пестрая бабочка поджимала крылья на куче навоза, волнистым полетом от дерева к дереву летала голосистая птица, будто развешивала ленты своих песен, ветер-проказник повалил гречиху и ну рвать с нее розовое цветенье!
Навстречу шел калика в сермяге, с котомкой за плечами, обросшим ржаво-седыми космами, постукивал палкой и курлыкал какую-то незамысловатую песенку. Раскачивались привешенные к поясу запасные лапти. Илейка поздоровался с ним, поехал было, но вдруг остановился. Он видел раньше этого калику! Несомненно, это был один из тех двоих... тот, который ловил коршуна... Хитрая рожа, колдун! А ведь спас Илейку, поднял его на ноги! Муромец круто повернул коня, догнал калику. Тот испуганно отшатнулся, схватился за суму.
— Не узнал меня, добрый человек? — спросил Илейка.
— Нет. И знать не знаю и слыхом не слыхал,— прищурился странник, склонив набок голову.
— Под городом Муромом бывал?
— Бывал, да не помню когда, не то три годка назад, не то тридцать, теперь не вспомню.
— Да, да,— обрадовался Илейка,— заходил ты ко мне с напарником своим.
— Это с горбом что? Помню. Убили его в дороге. Не горб у него был, а серебро в мешке таскал.
— Нет, не с горбом?— отмахнулся Илейка.— Курносый такой...
— Знаю, знаю,— замотал головой калика и поднял палку.— Этот поставлен епискупом в Смоленске-городе.
— Ты меня поднял на ноги, старче! Ты!
Крестясь, старик испуганно отстранился:
— Нет, не я! Свят-свят, колдовать не умею, с нечистью не знаюсь. Ныне я богу угоден, и скоро меня он призовет. Напутал ты что-то, добрый молодец.
Илейка вдруг приказал грозным голосом:
— Снимай кафтан, старче!
— На что он тебе, добрый витязь?— взмолился калика. — Молью трачен... Ей-богу, нигде не зашито... Ни одной резаны (Резана – мелкая монета в Древней Руси).
— Снимай кафтан!— повторил Илейка еще грознее.
Старик дрожащими руками снял с себя кафтан и протянул Илейке. Тот взял его, снял свой — добротный, из дорогого сукна, набросил его на плечи старику:
— Носи, старче!
Повернул коня и поскакал, довольный собой, слушая, как заливаются кругом веселыми голосами птицы, будто их праздник сегодня, а не его! Старик остолбенел и стоял посреди дороги, поглядывая на свои плечи, не знал, что и подумать. Илейка издали помахал ему шапкой. Счастливой дороги! А он, Илейка, счастлив, кафтан странника он повесил на зябкую осину (- оставил бы дядьке старый клифт, дурболай! А вдруг у него там все ж было зашито? Меценат хренов... - germiones_muzh.) и снова пьет это голубое небесное вино, это щедрое солнце, забрызгавшее яркими пятнами дорогу, холмы, леса...
Сорок верст прошел конь не отдыхая, только пощипал травы на лугу у ручья. Дорога не утомила Илейку, под конец пути он чувствовал себя так же свежо, как и при выезде из Киева. Показались стены Белгорода — высокие, из белого, тесанного ровными плитами камня. Таких стен не было даже вокруг Киева. Впрочем, городок оказался небольшим, с куриное яйцо. В центре его стоял красивый собор Пресвятой богородицы, сложенный из белого камня. Здесь больше было садов и огородов, совсем не замечалось мастерских, словно бы жители ничем не занимались. Да так оно и было в недалеком прошлом. Испокон веков киевские князья держали здесь красный двор и потешные палаты — дворцы, окруженные высокими заборами, за которыми были искусственные пруды, горки, площадки, где можно было смотреть молодецкие потехи и игру в свайку. Здесь когда-то держал Владимир своих триста наложниц, здесь же находились охотничий двор и конюшня. Муромец ехал мимо летнего княжеского дворца. Надвигался вечер, и Илейка беспокойно поглядывал на небо. Сердце его стучало все сильней, он боялся, что молодой месяц или вовсе не появится, или появится так, что Илейка его не увидит за тяжелыми куполами деревьев. Остановил какую-то бабу с охапкой укропа в руках и попросил ее показать постоялый двор. Словоохотливая баба тотчас же пустилась объяснять ему дорогу.
— Мимо этих изб налево, где живет Марья. Напрямки, чтобы не кружить, через двор Андрея. Так вот через двор, и там все прямо до бузины, что на углу, а потом направо, и тут-то будет «Комарёк», свой поганый держит его — Идолищем прозывается. Пересечешь пустырь, а пустырь-то за избою Ивана Комара, а избы...
— Спасибо,— не выдержал Илейка,— уразумел.
— Эй!— крикнула ему вслед баба.— А монетку? Ну и времена пошли худые... Теперь никто не швыряется серебром, все его в мошне держат, не то что прежде!
Илейка поскакал в указанном направлении. Начинало темнеть. К подворью Идолища оказалось значительно проще добраться, никуда не сворачивая, не пересекая ничьего двора, а двигаясь вверх по улице, куда и выходили ворота двора. Ворота были высокие, резные, с маленькой, незаметной на первый взгляд калиткой. Илейка взялся за железное кольцо и стукнул три раза. Подождал — никого. В небе показался месяц, тонкий, рогатый, дымящийся теплым паром облаков. Илейка постучал громче, и послышались чьи-то шаги. Ждал — откроется калитка, горячие руки обнимут его за шею... Все получилось иначе. Сердитый голос спросил:
— Кто там?
— На постой хочу...
— А кто ты?— подозрительно спросили из-за калитки.
— Муромец,— с замиранием сердца произнес Илья, и человек долго не открывал. Потом загрохотал засов, и калитка отворилась. Илейка вздрогнул — прямо в лицо ему глянули пронзительные глаза печенега. Но тут же он пришел в себя. Вспомнил, что великий князь многих печенегов переманивал к себе на службу, давал им земли. Очевидно, открывший ему калитку печенег был одним из них.
Все здесь вызывало в Илейке тревогу. Двор скорее напоминал пустырь, где стояло множество телег и кибиток и ходили какие-то люди. Как тогда, у Кузнецких ворот, екнуло у него сердце. Он один. Но что значили все страхи перед тем, что он увидит ее. Посмотрит в глаза, забудет с нею все... Прошли мимо двух возившихся у повозки люден, и те обалдело уставились на Илейку и его коня.
Печенег взял из рук Ильи поводья, привязал к коновязи. Он провел Илейку сенями, открыл дверь в маленькую каморку, в которой пол был уложен свежими стеблями аира. Там горела глиняная плошка, освещая грязные стены, дубовую лавку, накрытую облезлою шкурой, пустую корчагу. В углу стояла колыбель — деревянное корыто на говяжьих ребрах. Илья стал терпеливо ждать. Сердце отстукивало время... Встал и пошел в темноту. Остановился... Нет, никто не следит за ним. Пошел дальше. Только бы не заблудиться, найти дорогу назад. Толкнул дверь и оказался на галерее — гульбище. Оставаясь незамеченным, отсюда можно было наблюдать за тем, что происходит внизу. А внизу Илейка увидел Синегорку. Худа, лицо будто подрезано, а стан располнел. Дорогу ей преградил необычайно грузный человек — из-за спины щеки видать, животом дверь открывает. Водянистые глаза, желтые скулы, рот шире дверей кузницы. Кафтан обшит грубым холстом. «Идолище»,— понял Илья по одному его виду. Он и впрямь напоминал идола из глины, какие ставились кочевниками на курганах. Тот говорил:
— Зачем тебе собака русс? Зачем тебе Муравленин — мурашка эта? Хакан зарежет тебя, как овцу. Давай убьем русса! Нам достанется конь и сбруя... Если узнает хакан — тебе смерть и мне смерть. Я не хочу ссориться с хаканом!
Синегорка вызывающе рассмеялась:
— Нет, хакану нужен твой двор и твои люди. Он не убьет тебя... Ведь это ты навел его на Киев!
— Пусть у моего коня отпадет хвост...— начал было Метигой, но девушка не стала слушать:
— Нечего клясться — тебя все равно казнят, тот или другой. Нельзя служить двум хаканам, нельзя любить двоих..,
Илейка смотрел на нее и почти не вникал в смысл доносившихся слов. Она еще красивей стала и совсем печенежка... Только говорит чисто да волосы будто литая бронза...
— Я люблю этого русса! Я брошу проклятый шатер и уйду на Русь. Я тоже служу двум хаканам, но не потому, что люблю золото...— Синегорка подумала минуту: — Сама не знаю почему... Наверное, потому, что кровь у меня дурная.
— Йах, из твоих ноздрей жаром дует! Зря ты пришла в «Комарёк» — тебя могут выследить, тут ведь кругом глаза. Тебя зарежут, а меня удушат тетивою лука, — продолжал настаивать печенег.
— Да, ты изменил хакану, и он задушит тебя тетивой лука, но пока ты нужен ему. Пусти меня к руссу!
— Нет, нет! Ты не пойдешь к нему!
— Пусти!— рванулась она, — Я выдам тебя! Расскажу хакану, что ты каждый месяц посылаешь в Киев наездника и он привозит оттуда золото. Не так ли?
— Йах, девушка-гюль, нишкни!— забеспокоился Идолище.— Тут ведь кругом уши.
Синегорка бросилась к двери, но печенег вдруг вытащил кинжал:
— Я сам зарежу тебя и его, хакан подарит мне скакуна, взятого в Киеве!
Синегорка отпрянула в испуге, а печенег двинулся на нее, выставив кинжал.
— Ты у меня как кость в горле! Я вырву твое сердце и положу его к ногам храбрейшего из храбрых!
Щерились зубы на лоснящемся лице, разъехались редкие усы — пять волосков в четыре ряда.
Илейка словно бы вышел из оцепенения, взметнулся над перилами гульбища и прыгнул... Под руки ему попался тяжелый светильник, он ударил им по голове Идолища. Тот взревел коровою и грузно осел на ковер. Кровь потекла по диковинным заморским цветам. Тотчас же чьи-то руки подхватили Синегорку, послышался сдавленный крик, хлопнула дверь.
— Синегорка!.. Синегорка!..— громко позвал Илья.
Ответа не было. Долго Илейка шарил в темноте руками и звал ее. (- тяжеловат: на один прыжок хватило, а потом стормозил. А она была в шаге! - germiones_muzh.) Потом с улицы донесся топот копыт, он болью отдался в душе. Илья выбежал во двор, вывел Бура, Никто его не остановил. Смеркалось. Месяц повис на тучке. Илья чувствовал затылком множество глаз, устремленных на него из темноты. Комар пел свою песню длинного кинжала…

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ

из цикла О ПТИЦАХ

УДАР СОКОЛА

настоящие сокола бьют на бреющем полете, пикируя сверху - и даже проносятся мимо, распоров добычь, как подушку. Только пух и перья по ветру... Бывает, цель попадается опытная: выворачивается из-под удара, уходя в сторону. - Тогда начинается настоящий воздушный бой. Умные водоплавающие садятся на воду, полевые пташки прижимаются к земле: с земли добрый молодец добычь не подбирает!
Чем бьет сокол? Заметить очень трудно: красностремителен его полет, слишком высоки бывают эшелоны атак. В народе, видя, как он налетает словно идя на таран, нещадя себя живой пулей, говорили, что бьет он грудью. По-богатырски.
Но так птицу не распорешь! И Аксаков - охотник и знаток русской природы - первым пояснил читающей публике удар сокола: в последний момент выбрасывает поднебесный витязь вперед ноги с практически сцепленными задними пальцами. Коготь к когтю... И этим двойным, расходящимся вперед надвое лезвием просекает добычь... Не боится благородный сокол брать не по чину - крупней себя: ударит и журавля, и глухаря, и лебедя. Не единожды, получив ответку мощным журавлиным копием или вострым ножом великана-ворона, падал сокол кувыркаясь сбитым истребителем, на грудь земли. Случалось, при стремительном промахе мимоцели на малых высотах, разбивался оземь насмерть...
Удал сокол. Безогляден он и в жизни (своего гнезда не вьет - живет в каком находит) и в атаке: напуском смел. Недаром о нем песни поют. - Даже крыло его в полете делят буйные ветры натрое, как хоботы-хвосты боевых знамен. Потому и зовет его "Слово о полку Игореве" шестикрыльцем. Высокого риска птица.
Ставит жизнь копейкой - на ребро.

БО ЦЗЮЙ-И (772–846)

на озере

Буддийский отшельник     сидит за игральной доской.
На шахматном поле     бамбука отчетлива тень.
В бамбуковой роще     монаха не видит никто,
Лишь изредка слышен     фигур опускаемых стук.

РОБЕРТ ОТТО ВАЛЬЗЕР (1878 - 1956)

JE T'ADORE 1928

Шоколада сидела в автомобиле, укутавшись в одежды благороднейшего каштанового оттенка, который сам по себе уже говорил на языке предельной изысканности, а Фрагментино, галантный поклонник, как он назван в книге, в прочем же озабоченный вполне практическими жизненными интересами человек, стоял, сняв из вежливости шляпу, рядом с готовым трогаться экипажем, который гордо красовался и сиял во все стороны. Шофёр ждал, когда Шоколада подаст едва уловимый знак, делать который она, однако, не торопилась. В позе Фрагментино было что-то от приказчика. От его костюма тянуло предательским запахом только-что-купленности в лавке готового платья. Надо же, в каком неумолимом стиле я пишу!
А в больнице лежала невеста Фрагментино, головка — вся в милых кудряшках — подпёрта для удобства подушками, и звали её Нервозина, ту, которой он поклялся в верности до самой глубокой дряхлости. И что же? Теперь он всеми силами пытался добиться знака внимания у девушки, которая не обращала на него никакого внимания. Она была занята натягиванием перчаток. Шляпа сидела на голове у Фрагментино как фигуральное изображение его заблуждения на собственный счёт. Но поскольку даже целым нациям случается заблуждаться на свой счёт, мы простим молодому человеку его оплошность. «Je t'adore» (даже не знаю, надо ли переводить – в силу популярности современной песни с этим названием. Ну, «я вас обожаю». – germiones_muzh.), — обратился он к ней. Он заговорил с ней по-французски, чтобы произвести впечатление большей образованности. Она ответила: «Говорить будешь перво-наперво, как оперишься и как тебя учили отец, мать и наставники, а во-вторых, оставь меня в покое со своей бессловесной бездонной любовью».
Автомобиль укатил. Фрагментино, он же Адорио, принял решение отправиться своей дорогой, т. е. набираться ума. Проказница Шоколада, бедняжка Нервозина!