June 21st, 2016

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. XVIII серия

ГРОЗА НАД КИЕВОМ
Илью пригласили на пир и, когда он пришел, указали место в самом дальнем от князя конце стола.
Гридница была освещена бронзовыми светильниками, развешенными по стенам, с потолка спускался широкий обруч, на нем горело десятка три восковых благовонных свечей. Обруч слегка покачивался, на пирующих капал растопленный воск, застывал светлыми пятнами. Лавки были застланы дорогими аравийскими коврами, окна заставлены красными щитами.
Старейшие расположились поближе к великому князю, язычники — на полу у самых дверей, на них со двора летел тополиный пух. Сидели, вольно расстегнув кафтаны, развязав шитые сухим золотом кушаки. Сияли жемчугом и самоцветами разнаряженные женщины. Густо набеленные щеки, белые ресницы, нарисованные ровными дугами брови делали их похожими одна на другую, мертвили лица. Князь сидел на возвышении. Рядом с ним — княгиня Анна. Вся в белом — лебедица, и только. В темных волосах синими звездами сапфировая повязка. Илья узнал здесь многих, кого видел на дворе. Самым знакомым был огнищанин. Одетый в серый с синими петлицами кафтан, он стоял за спинами пирующих и наблюдал, как подавались блюда. Ни он, ни холопы не произносили ни слова. Огнищанин только показывал глазами, и к тому или другому дружиннику тотчас же устремлялся тиун: наливал из кувшина вино, ставил перед ним блюдо.
Пир начался с того, что Владимир провозгласил здравицу в честь именитого боярства.
Он пригубил из оберучной братины, дал пригубить княгине. Та только дотронулась губами до золотого обода, и братина пошла по кругу, завертелась в водовороте человеческих рук. Дошла очередь и до Ильи, он протянул уже руки, чтобы взять братину, но огнищанин ловко выхватил ее из-под самого носа и передал дальше. Илья потемнел лицом, чувствуя, что краснеет под взглядом Анны. Насупил брови и уставился в сияющее блюдо.
Чего только не было на столе! Жареные поросята под хреном с яблоками, пироги, чиненные маком, блины красные, огромная рыбина с воткнутой в пасть рыбой поменьше, дичина в лютой приправе (хочу, хочу, хочу!!! - Так вы говорите:)? – germiones_muzh.), бескостная птица. Блюдо жаворонков, баранья печень с чабром, ставец сморчков, заяц в рассоле. Грудами лежала всякая заморская снедь: корень ревеня, толстый, как лошадиное копыто, смоквы, рожки, финики, имбирь, миндальные ядра. Несколько холопов притащили целого теленка на деревянном расписном блюде. Теленок будто дремал на солнцепеке. Казалось, вот-вот махнет хвостом. Под общий восторг холопы сдернули шкуру, отделили голову, и запах жареной телятины распространился но всей гриднице. Потом приволокли печеного вепря, нашинкованного чесноком. Плыли над головами лебеди в перьях, словно бы по пруду. Одного порушила княгиня.
— Здравие твое, дружина! — снова провозгласил Владимир.
Братина к этому времени обошла полный круг, и князь опрокинул ее верх дном.
— Выпили за братство наше, выпьем за победу над печенегами!
— Слава! — подбросили кубки в воздух витязи и тотчас же наполнили их.
— За нашу победу!
Огнищанин молча налил Илье кубок, недружелюбно кивнул. Он знал, что великий князь гневается на Муромца за скорую смерть Соловья. Илья колебался — пить ему или нет, но сидевший рядом богатырского роста витязь, уже немолодой, с сединою в бороде и удивительно знакомым лицом, подмигнул и протянул свои кубок. Илья чокнулся, выпил одним духом и, видя, что все принялись есть, запустив пятерню в соленые грибы, стал есть с ладони. Вино было терпкое, густое, пахнущее солнцем дальних стран, и хмельное. Поэтому, когда холоп наклонился, чтобы налить еще, Илейка отстранил его. В гриднице становилось все шумней, все оживленней. Языки развязались. Обрывки разговоров долетали до Ильи, и он многого не понимал. Говорили — какой-то святой отец сковал измену и его не могут казнить потому, что он из чужого государства; упоминали имена королей как знакомых, говорили о том, что в Днепре перевелась рыба, что всю ее забирают хитрые греки где-то на Тавриде, что великий князь гневается на сына, что окраинные земли теперь не дают дани и нужно снова покорять их. Много говорили о печенегах. Илейка понял — это то главное, чем живет теперь Киев,
— Варда Фока разбит. Его разбила дружина, посланная великим князем (- отчасти да. – germiones_muzh.),— бубнил толстый боярин, рвал мясо зубами и запихивал его блином.
— Где это случилось?
— У самых стен Царя-города, по ту сторону пролива. Там и разбили поднявшего восстание против императоров!
— Король Болеслав через свою дочь подстрекал Святополка к измене... Схвачена и она.
— Печенеги не решатся напасть на Киев — не те времена! Теперь крепче нас нет государства.
— Я не люблю рябчиков — смолисты на вкус, я люблю моченые яблоки.
— Русский ни с мечом, ни с калачом не шутит.
— Городки ставить? Нет! Пусть рубят их новгородцы со своим Ярославом Хромцом. Они мастера! Наше оружие не топор, а меч!
— В той святой Софии столько золота — дух занимает! Свечи будто плавают... Пестрым-пестро. Всякий мрак из души выходит... А за престолом золотой крест в два человеческих роста, и под ним блюдо, что Ольга-княгиня подарила кесарю.
— Хрычовка ты! Колдунья!— шипела пожилая боярыня, обмахиваясь куньим хвостом.— Пес у меня на подворье есть, его и возьми в зятья.
— Чтоб тебя вывернуло и вихрем понесло! — отвечала ей шепотом женщина в лиловом аксамитовом платье, с головой, оплетенной шелковыми шнурами.— Старая пузырница!
— У нас в Галиче по мосткам постилы положены, подвалы проветриваются, а хлеб пекут — вытирают печи сосновой мочалкой,— хвастался недавно прибывший ко двору витязь.
— Слыхали, какие вести привез гонец из Чернигова? Хакан Калин бежал от Чернигова. Гнал его безвестный Муромец.
— Муромский воевода?
— Нет. Какое там! Бродяга бездомный, каких много теперь. Да вот он сидит в конце стола!
Несколько голов повернулись в сторону Ильи, кое-кто вытянул шею, кое-кто привстал, любопытствуя. Беззастенчиво разглядывали Илейку и насмешливо фыркали. Потом продолжали разговор:
— А он не дурен собой!
— Навозом несет за версту!
— Как удалось собрать ему войско? Куда смотрит князь? Этак ежели каждый бродяжка придет со своим войском, что получится? Что будет, я вас спрашиваю?
— Конец боярству придет, и только! — ответил витязь и захохотал, подмигивая Илейке.
— Как бы не так! — вскипятился один.— Боярство не сломишь. Мы крепко к земле приросли, а ты придержи язык. Давно за тобой нелестное примечаю...
— И князь примечает,— не задумываясь, бросил витязь,— потому и сажает на край стола, чтобы не слышать меня... Среди вас сажает,— добавил он и захохотал, довольный.
«Кто он?.. Кто?..» — мучительно вспоминал Илья.
Казалось, вот-вот вспыхпет ссора, но Владимир постучал о братину кинжалом и сказал:
— Потише, бояре! Споры оставляйте за порогом гридницы, а здесь веселия час... Правду ли говорю, княгиня?
Анна безучастно кивнула, она сидела, выпрямившись, и смотрела печальным взглядом, словно ей душно было здесь после светлых палат константинопольского дворца. Взгляд ее остановился на Илейке, чуть дрогнули ресницы. (- чистая душа «видит» чистую душу. Всегда. – germiones_muzh.)
Пир продолжался. Все так же скользили бесшумные тиуны, словно вели хоровод вокруг стола, все громче становились голоса, и все красней казалось Илейке проливаемое на скатерть вино. Мнилось, что княгиня смотрит на него и в глазах ее испуг... Ему захотелось уйти — нехорошо было на душе. Стоял в глазах окровавленный Соловей, свистал свою разбойничью песню. Никогда больше не услышит ее Илейка! И остались бояре с их непонятными речами и повадками, в которых столько презрения к нему. Почему он здесь, в этой раззолоченной гриднице? Нужно встать и уйти. Что теперь делают мать Порфинья Ивановна с батюшкой Иваном Тимофеевичем? Спят небось праведным сном после трудов своих, а он бражничает с князем, в чести сидит. Только какая же это честь, когда рвут из рук братину? Разве могут они назвать его братом? Разве может он назвать их так? Илейка вдруг почувствовал, как острая тоска поднимается в нем, леденит сердце. Сирота он. Отказался от дома, нигде его не нашел... Чуждый всем человек, оставленный всеми. Хоть был бы рядом Алеша Попович. Веселый он, неунывающий, крамольная душа, бесшабашная головушка!
Витязь искоса поглядел на Илейку, пододвинул рог на подставке.
— Пей, добрая мальвазия! Вижу, сумный, что нагорелая свеча, сидишь, — сказал ласково,— в немилость князя попадешь. Он не любит, когда за столом вешают голову.
«Да ведь это же он! — пришла вдруг в голову обжигающая мысль и отчего-то заныло под ложечкой.— Заснеженный витязь!»
— Добрыня! — воскликнул Илья.— Илейка я! Сидень из Карачарова, что под Муромом... Помнишь?
Крепко сдвинулись брови витязя — он силился вспомнить, и потом словно бы распахнулись глаза:
— Встал-таки?
— Встал!
Богатыри крепко стиснули друг другу руки и так остались сидеть.
— Будь мне другом, Муромец, иди со мной в степь на заставу!
Добрыня подвинулся ближе, продолжал полушепотом:
— Бежать хочу из дружины, бросить все и уйти. Каждый норовит побольше кусок от пирога отвалить. Пожирают друг друга, земли оттягивают, животы нарастили, каждый в торговлю с другими странами пустился. Выродилось воинство времен Святослава, о забавах только помышляют, и ни о чем больше... Потому и лезут кругом печенеги.
Илейка слушал его с жадностью, ловил каждое слово — он почувствовал в Добрыне широкую неуемную натуру. Кругом звенели, сталкиваясь, кубки, шум становился все сильней, молчал только на мозаике победитель обров — князь Бож. Разрезали пирог, и под общее ликование из него вылетели голуби. Кому-то поднесли хитрый кувшин воды со скрытою дверкой, боярин стал пить, и вода пролилась ему на грудь. Кругом неудержно хохотали, кто- то пытался затянуть песню; кто-то покатил серебряную чашу по медному полу, и она звенела, подпрыгивая. Какому-то сильно захмелевшему дружиннику подсунули рыбу, начиненную землей, и смеялись, когда он плевался, уверяя, что это не каша, другому — курицу, набитую пухом, третьему — железные орехи (- ухх, я бы за такое так по калгану настучал!! Шутники, мать иха за ногу. – germiones_muzh.). Уже потряхивали бубенцами скоморохи в вывороченных шубах, с измазанными сажей лицами, постукивали деревянными ложками. Забавно прыгали, выкрикивали припевку:
Высота ли, высота потолочная.
Глубота, глубота подпольная.
Широко раздолье — перед печью шесток...

Шут плевал из камышинки хлебными шариками в присутствующих, подбадриваемый смехом великого князя. Густо пахло старым стоялым медом. В самый разгар пира откуда-то появилась испуганная коза и прыгнула на стол. Ее кинулись ловить, повалили посуду, подавили друг друга, стараясь ухватить козу за рога. Сталкивались лбы и трещали золоченые воротники. Наконец Несда поймал козу, выбросил ее в растворенные двери. Князь хохотал, довольный, чуть улыбалась княгиня, но ее глаза по-прежнему были печальны. Добрыня не обращал ни на что внимания и все шептал Илье на ухо:
— Хуже они печенегов. Слова некому молвить. И не ждут они никакой беды; приди степняки к Киеву — рты откроют. Решил я, Муромец, на заставу уйти... Князь, он светлая голова, хоть тот же боярин, надумал городки рубить по степным рекам. Уйду я, и ты со мною иди! Боле всего люблю тишину, степь люблю... Истосковалась душа соскучилась!.. Пойдешь или нет?
— Пойду,— согласился Илья,— мне вечно идти надо... Такой зарок — нигде не останавливаться.
— Добро! — обрадованно воскликнул витязь.
В это время к великому князю подошел Свенельд и сказал ему несколько слов. Лицо Владимира сразу помрачнело, он встал с трона, и веселье мигом оборвалось. Только один рыжий детина с побелевшими от хмеля глазами стучал кулаком и доказывал соседу:
— Дурень... Если бы Сатанаила не было, кто бы глотал каждый вечер солнце, а? Мы с тобой, а? Эх ты, болван!
— А на что нам солнце? У нас есть Владимир Красное Солнышко,— поднялся тот, кто доказывал, что Сатанаила нет, и ворочал бровями, словно лодочник веслами.
— Уймите их! — бросил князь строго, и десяток рук протянулись к дружинникам, зажали им рты, усадили на лавку.
Величественный, совершенно трезвый, князь перекрестился и произнес голосом, в котором слышалось неподдельное огорчение:
— Господа, светлые бояре и дружина! На нашем празднестве нет доблестного витязя, храбрейшего Ратмира. Он больше не придет к нам, не поднимет заздравный кубок, не отхлебнет из чаши нашего братства и не сядет на коня. Ратмир утонул в Днепре, когда, по старинному обычаю, омывался в нем на заход. Небесное царство душе храброй и безвинной, мир праху его! Вечная память!
С этими словами Владимир осушил бокал из прозрачного стекла венецианской работы. Многие последовали его примеру, многие протрезвели, но князь снова поднял светящуюся рубиновым цветом стеклянницу. Снова замерли, зная цену этому бокалу. Он всегда стоял по правую руку князя.
— Бояре! Пути господни неисповедимы. Еще один добрый муж покинул нас, стольный град и грешную землю, имя его — Афанасий Писец. Он умер внезапно и голова его покоилась на священном писании. Дай, господи, всем такую христианскую смерть! Помянем и его добрым словом, как он номинал нас в своих хрониках, и простим ему все его заблуждения. Мир прах его!
Великий князь снова перекрестился, выпил вино маленькими глотками.
— А солнце на вервии… потому и кружится... Вервие его держит,— заговорил кто-то икая.
Эта бессвязная речь будто привела всех в чувство. Сели, тяжело плюхнулись на лапки, словно у всех подкосились ноги. Заговорили, зашептались, Добрыня толкнул локтем Илью:
— Слыхал? Вборзе разделался с ними великий князь. Одного утопил, другого придушил и... мир праху их! Жаль Афанасия — справедливый был человек и умник большой, у греческих философов обучался, а Ратмир, не тем будь помянут, злодейского нрава — отца в гроб вогнал, брата отравил… худого права был человек.
Мало-помалу веселье разгорелось с прежнею удалью. Забылись неприятные известия, и снова скакали вокруг стола ряженые, трясли рогожными бородами, снова двигались холопы, несли блюда и смахивали со стола крошки лебедиными крыльями. Закраснели, налились кровью шрамы на лицах. Снова язычники бросали в кубки головки чеснока в честь своих богов (- одного из богов. – germiones_muzh.) и пили...
Было уже за полночь, нагоревшие свечи проливали струйки горячего воска, тянуло сквозняком, прыгали в веселом танце огоньки светильников, и закачался, пошел медленно кружиться обруч на цепях. Вдруг в открытые двери гридницы на всем скаку влетел всадник, брызнул алым кафтаном. Ослепленный множеством огней, конь его встал на дыбы, бросил с уздечки желтую пену.
— Князь! — крикнул гонец.— Беда! Степняки у Киева! Невиданное их множество!
Он тяжело дышал и осаживал перепуганного коня поближе к стене.
— Что прикажешь делать? Туча идет...
Словно гром ударил с ясного неба. Или это действительно пророкотал гром, только под сводами гридницы что-то загудело, ударилось о стены.
— Какая туча? — спросил князь.— Может, то грозовая туча?
— Нет, князь, живая туча, и верблюды их ревут громко. От самого Василькова скакал, трех коней загнал, это четвертый!
— Не может того быть! Какие там степняки? Откуда они? — раздались крики.— Он пьян, князь. Вели его выпороть!
Повскакали с мест, стали протискиваться к выходу. Опрокинули стол, растоптали медовый в два обхвата калач. «Ай-ай-ай!» — завизжал шут-горбун, которому отдавили ногу. Взвизгнули женщины.
— Говори толком, гонец,— пусть дьявол перемелет твои косточки! Где они? Где?
— Идут! Идут! — твердил с коня гонец.— Сам видел, идет их несметное полчище, силу верстами считают.
— Пусть ударят в колокола,— приказал Владимир, поддерживая Анну, когда она сходила с возвышения,— разбудите молодшую дружину, пусть облачатся! Лучников на стены, проверьте, крепко ли заперты ворота.
— Опять варвары, — вздохнула княгиня,— нигде от них не скроешься... Ни в Константинополе, ни в Киеве...
— Пусть всадники с трещотками поскачут по городу! Открыть копейную... копья выносить и складывать у детинца! — отдавал приказания Владимир, провожая Анну до дверей. Под ноги прикатился кубок, со злостью отшвырнул его ногой. Два телохранителя, молчаливые усатые угры, пошли вперед, освобождая проход.
Илейка и Добрыня вышли последними.
Ночь была воробьиная, без единой звездочки, небо желтоватого цвета, будто над городом раскинули огромное полотнище шатра. Беспрерывно сверкали злые зарницы за Днепром, и по всему небу видны были низкие тучи — будто туры стояли на кручах. Воздух пах болотом, и ни единой дождинки не срывалось. На подворье царило необычайное оживление: хлопали двери, лязгало оружие, повсюду огнива высекали синие искры, ржали кони и били копытами. Когда зарница освещала двор, на белизне стен появлялись кружевные тени древесной листвы и люди казались бездушными серыми тенями. Погромыхивал, не уставая, гром — настороженно, угрожающе.
Когда Илейка с Добрыней вышли из ворот детинца, совсем рядом загудел колокол, часто-часто. Звуки спешили, обгоняя друг друга, и им стал вторить другой басовитый голос, будто подталкивал кого-то в ночи. Людские голоса то прорывались, то затихали. Бежали поодиночке и толпами, кое-кто в исподней рубашке и штанах, зажав в руке охотничий лук. Брехали собаки.
— Вот и началось! — прибавляя шагу, говорил Добрыня...

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ

ЖАН ЛОРРЕН (1856 - 1906)

БЕЛЫЕ ПАВЛИНЫ
                                        Эдмону де Гонкуру

Влажный, черный брошен дом.
Отсвет на крыльце пустом
Льется, как муар, играя.

Где огромных буков ряд,
Там павлинов белых стая:
Плавно ветви покидая,
К окнам лечь они летят.

Чисты саванов уборы,
Женских душ в них явлен рой,
И слышны во тьме ночной
Умоляющие хоры...

Парка старого просторы
Дремлют, заворожены,
Шелка шелестом полны.

ПИТЕР ГРИНУЭЙ

СУМКА

зоолог женился на кенгуру и сначала держал ее в загоне за домом. Но через три года ее удалось хорошенько приручить и выхолить — она стала смирной, и зоолог перевел ее в дом. Еще через год они начали свои брачные отношения и были очень счастливы. Эротические переживания были так изобретательны и остры, что зоолог часто опаздывал на работу, вскоре перестал ходить на нее совсем и в конце концов подал заявление. Почти все время пара проводила в постели. На жизнь человек зарабатывал карандашными и акварельными рисунками воображаемого биллабонга (- стоячий водоем, отходящий от реки в Австралии. - Старица по-русски. - germiones_muzh.). Те картинки, что не удавалось продать, он развешивал на стене спальни.
После четырнадцати лет идеального брака и эмоционального комфорта супруга скончалась. Человек потерял от горя рассудок. Сунув руки в меховую муфту, он целыми днями просиживал на корточках перед картой Западной Австралии. А через три недели после похорон рухнул замертво у ограды зоопарка, которым управлял абориген.