June 17th, 2016

СИЛЬВИЯ ПЛАТТ

СОН. СБОРЩИКИ РАКУШЕК.

Распускался сон как бутон: листки по краям -
Взмахи ангельских крыльев. Она вернулась
В приморское детство маленьких улиц
Израненная бродяжничеством. И там -
Потрясённая возвращеньем, босая стояла
У соседского дома, где галька блестит и -
Пахло асфальтом. У сада воздух колыхало.
И в жаркое утро были ставни закрыты.
Ничто тут и не изменилось даже:
Сад к морю сползает с синью слиться,
Всюду бледный огонь струится,
Сияет приветственно навстречу бродяжке.
Чайки бесшумны, забравшись к самому небу,
Над приливом три малыша счастливые
На камне, зелёном от тины, сияющие, молчаливые,
Играют. Их рассветному времени окончанья нету.
Зелёный камень - корабль мальчишек.
Палуба в ракушках. Плывут они, пока прилив,
До половины их стройный корабль затопив,
Не запенится у них вокруг лодыжек.
Корабль затонул - а детей на обед
Колокол позвал похоронным звоном.
И заброшенная обратно, в далёкий рассвет,
В потёртых джинсах в близкую воду
В радостном нетерпенье вошла она.
Но друг за другом из грязи,
тень за тенью,
Собиратели ракушек встают со дна
В ответ на такое оскорбленье.
И не видать конца их рядов
Там, где спутаны водоросли и волн обломки.
Мрачные, как химеры, от долгих годов,
Проведённых на корточках у морской кромки,
В ожидании этой затерявшейся, неуместной
Девочки с её первым движеньем любви...
Идут и идут. И острия их вил,
(- ракушки гребут вилами со дна. - germiones_muzh.)
И кремнёвые глаза нацелены на убийство.

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. XVII серия

— ...никак нельзя покидать нам Русь,— продолжал Михайло Потык увещевать князя,— Ты сам говоришь — нет порядка в стране! Как же бросить вотчину, усадьбы, села и веси наши? На кого оставить? Разворуют, растянут добро!
— Об этом я позабочусь! — перебил его Владимир.
— Что «позабочусь»! Не хотим в степь! Не пойдем! Пусть войско идет туда и наемники, щиты за спину — ноги в руки! Им все равно где быть, лишь бы жалованье! Смерды должны защищать нас — своих господ, а не мы смердов!
— А кто ты без смерда? — спросил князь, — Сам хуже смерда станешь, в рубище ходить будешь... Не о том говорите, витязи. Все о благах своих думаете, боярами земельными становитесь, и нет у вас помысла о ратном деле!
— Не пойдём! Ты, князь, задумал всё боярство извести на границах! Степи хуже изгнания! Не прельстишь нас новыми землями! Худородных каких соблазняй, а нас — не выйдет!
Дружинники зашумели, повскакивали с мест. Ласточка влетела в растворенную дверь и металась по гриднице, чертила над головами темные полосы.
— В крамолу ввергаешь, князь! Все боярство к королю Болеславу уйдет! Тот, чай, не потребует несусветного, и при дворе его веселей!
Возмущение было общим, и Владимир некоторое время сидел в нерешительности, сучил ус.
— Святополк невинен! Освободить его! Что нас ждет, коли князь решил дружины по диким степям разметать? Зачем нам такой князь?! Давайте Святополка!
Владимир даже зубами скрипнул, но превозмог себя, снова поднял перст:
— Вижу, бояре, что вы — надежная опора нашего стола и не покинете Киева, но бросите меня в опасности. Будь по-вашему! Указ заготовленный я разорву собственноручно. Дай указ...
Думный дьяк подал свиток пергамена с привешенной печатью красного воска, и великий князь разрезал его кинжалом на две части. В гриднице тотчас же воцарилась торжественная тишина. Все опустили головы, а князь потряс над головою пергаменом и с силой произнес:
— Да будет мне стыдно, если не сдержу слова, а ваше слово для меня свято! Княжение мое тем и счастливо, что идет в добром согласии с вами, высокородные бояре.
Владимир довольно-таки недвусмысленно посмотрел на кучку бояр, особенно протестовавших против указа и кричавших о короле Болеславе, и улыбнулся тою особенною улыбкой, что походила на солнце, глянувшее вдруг из громовой тучи. Послышались одобрительные возгласы, уже кто-то бросил: «Это по-княжески! Слава Владимиру Красному Солнышку!» Уже многие улыбались и дружелюбно кивали головами: «Благородный, самый благородный из витязей великий князь!»
Хитрость удалась. В каких-нибудь полчаса Владимир распознал злоумышленников — вот они стоят, растерянные, не ожидавшие, что сами полезут в ловушку, а ведь полезли — Ратмир и Афанасий, и Михайло Потык, и престарелый Гостомысл с сыном Завидом, и братья Доброходы. Вот она — крамола, пособники прелагатая Рейнберна, папского миссионера. Стоят, мнутся, потеют. Они сами выдали себя — злодеи, подбивавшие его сына Святополка посягнуть на великокняжеский стол. Схватить их тотчас же? Нет. Подождать и передушить в ночной тиши — скажут, опился на пиру, скажут, удар хватил, скажут, на то воля бога. Нет, не такой простак великий князь! Самого византийского императора вокруг пальца обвел, а с вами разделается по чести... Михайло — тот недоволен, что заступил его место в дружине Дунай, сидит, себе в пазуху смотрит, будто в ней камень, ну а этот молокосос Ратмир чего? Убежит, пожалуй, к Болеславу... Так думал великий князь, насмешливо глядя на кучку бояр. «Гостомысл — не в счет, того я привлеку... мудрый старик и золото любит. Сделаю ему подарок — братину отдам с кровяными каменьями!» — решил про себя князь и протянул половину указа дружинникам:
— Кто возьмет половинку, чтобы показать его мне, когда нарушу слово свое княжеское?— задал вопрос.— Ты ли, Гостомысл, или ты, Свенельд, воевода киевский?
Владимир поиграл граненым кинжалом, и по лицам бояр заскользили светлые блики.
Гостомысл, старый, низенький, с лицом зеленоватым, как утиное яйцо, пощипал реденькую бородку:
— Пусть Свенельд возьмет. И родом он выше моего, и званием, и годами мудрее...
Старый, много повоевавший, много повидавший на своем веку, вельможа поднялся с места и, опираясь на посох с рукоятью из рыбьего зуба, подошел к трону. Неторопливо, без поклона взял протянутый ему пергамен, исписанный красными чернилами, так же неторопливо сунул за пазуху:
— Беру, князь, как знак великого твоего доверия к нам, именитому боярству, беру с тем, чтобы никогда не предъявить тебе, не напомнить о твоем обещании. Ты, князь, послушался нашего голоса, хоть кое-кто и кричал здесь, что ты откачнулся от нас. Доверие твое, князь, что правда русской земли. Тяжелые времена настали. Я народился — пришли печенеги впервые. Вся моя жизнь прошла в битвах с погаными, но не было на Руси мудрее Владимира Святославича. Слава ему!
— Слава! Слава! Слава! — трижды повторила дружина.— Бог на небе, князь на земле! Не по нас воронье летит, будет на Руси праздник!
«Вот и запели лебеди, когда галки умолкли»,— мысленно переделал Владимир византийскую поговорку.
— Жизнь свою положил батюшка Святослав Игоревич на бранном поле с печенегами! Сами мы не щадили крови своей, головы своей! И впредь не будем щадить! Мудро решение твое, князь,— заткнуть прорву на юге. Руби там городки. И не нас привлекай — малую горсточку. Весь народ подымай! Сильно государство наше, никогда доселе не было оно в такой силе, никогда не пребывало в таком богатстве! Двигай, князь, целые города на Сулу и на Стугну, и на Рось, и на Сейм! Обещай вольную там жизнь, и народ повалит толпами. Многие богатыри народились и в одиночку ищут встречи с печенегами... Беру твою грамоту, великий князь, и обещаю, что мы не перестанем тебе повиноваться, пойдем в поход под твоим знаменем!
Свенельд пошел на свое место, перед ним расступились. Все одобрительно загудели:
— Пойдем! Тесно Руси на правом берегу, пойдем на левый! Биться будем по-честному, спин не покажем!
— Дозволь, княже, слово сказать, —выдвинулся вперед Дунай Иванович,— пошли меня в степи. Службу буду нести исправно и не посрамлюсь перед степняками!
— И меня! И меня! — посыпались со всех сторон предложения.— По доброй воле пойдем! Простору хочется отведать, душно в гриднице!
— Меня тоже пошли! — сказал Чурило.— Давно охота подраться!
— Меня тоже,— поддержал Несда.
— Спасибо, витязи, да благословит вас бог! — бросил Владимир, ликуя.— По доброй воле идете! Вечером подниму за вас заздравную чашу. До вечера, дружина моя. Знайте — сдержит князь свое слово, не пойдет наперекор вам, клянусь мощами святого Климента!
С этими словами Владимир легко поднялся и направился к выходу. Поднялась и дружина, шумными толпами повалила на двор. Там было просторно и солнечно. Каменные плиты омыли водой, и в воздухе чувствовалась легкая испарина. Жизнь шла своим чередом — холопы и холопки суетились, проносили посуду, кули с мукой, тяжелые бархатные скатерти. Два тиуна в зеленых с красными петлицами кафтанах стояли у телеги, груженной стреляной птицей, и перебрасывали ее в широкие холсты. Девицы мыли в медном чану деревянные тарелки, счищали с них жир; другие потрошили огромного живого еще сома, бившего хвостом так, что девушки отскакивали, визжа и смеясь.
Рослый витязь из старейшей дружины, закатав рукава нижней рубахи, вращал железное веретено бочки, приспособленной для чистки кольчуг. Баба ходила и сеяла решетом желтый песок (- всё верно – доспехи чистят песком. – germiones_muzh.). Конюх выводил на прогулку скакуна — белого, что ковыль, с вплетенною в гриву красною лентой. Два важных павлина, сияя радужными хвостами, разгуливали у крыльца покоев, издавая пронзительные звуки.
К Владимиру подошел и остановился в почтительном отдалении горбоносый кудрявый огнищанин (управляющий князя), грузин по рождению. Снял шапку:
— Великий князь, прости меня, твоего холопа, там какой-то невежа, мужичина, прибыл из Чернигова гонцом,— проговорил он с легким акцентом,— через Брынские леса прошел и привел пленного... У ворот дожидается твоей милости.
— Пусть Свенельд поговорит с ним,— ответил Владимир.
— Не гневайся, великий князь, мужик этот верхом сидит, и конь под ним добрый...
— Верхом, говоришь? Пусть въезжает, здесь его и выслушаю. Отныне каждый, кто верхом... пусть приходит, а пешего гони в шею! Тащи его сюда, мужичину верхоконного!
Великий князь взошел на крыльцо и остановился, облокотившись о мраморные перила,— угрюмый, туча тучею. Он достал из кармана горсть пшеничных зерен и стал рассеянно бросать их павлинам. Птицы неторопливо подошли, стали клевать. По двору медленно расходились дружинники, издали поднимали приветственно руки, и Владимир отвечал им кивком головы. Решетчатые ворота детинца растворились, и кто-то въехал верхом. Князь поднял голову тогда, когда услышал, что огнищанин спорит с всадником. Он настаивал на том, чтобы всадник спешился. Тот долго не понимал, что от него требуют, но потом все-таки сошел на землю. Гулко, непривычно для уха топали его сапожищи. «Ноги волочит — привык к седлу»,— отметил про себя великий князь. Человек остановился. Князь поднял глаза. Перед ним стоял необычайно широкоплечий человек в простой рубахе, опоясанный мечом. За хвостом коня — пленник, звероподобный, с кровоточащей раной вместо глаза.
— Чего тебе? — спросил князь.— Уж не король ли ты Болеслав? Говори, не бойся, тут тебя никто не обидит.
— А я не боюсь,— ответил человек. — Здравствуй, Красное Солнышко! Пришел я к тебе с победою от Чернигова. Разметали мы печенежское полчище, поклон тебе от воеводы Претича и грамотка.
Привычным мужичьим движением снял шапку, пошарил в ней и вытащил маленькую, в несколько слов, грамоту, протянул её Владимиру. В один прыжок подскочил огнищанин, выхватил из рук грамоту и, поклонившись до шелкового пояса, передал ее Владимиру. Тот сорвал свинцовую с изображением медведя печать, развернул и прочитал.
— Добрая весть лучше золотого яблочка на серебряном блюде. Как зовут тебя, добрый вестник? — спросил он.
— Ильею Ивановичем, а в народе лают Муромцем. Из села Карачарова, крестьянский сын.
— Не слыхал такого Карачарова и в Муроме никогда не бывал… Что же крепко побились с печенегами? Большая сеча была? Воевода пишет — ты привел мужиков, помог разметать печенегов. Правда ли это?
— Правда, батюшка. Сошлись смерды из разных мест, собрались силою и одолели кочевье. Трудная сеча была; много наших полегло под стенами у ворот Чернигова. И то сказать - с колунами да косами, да вилами пришли на печенегов. Потому и сгибли многие от безоружности нашей. А степняки земли взяли копытом лишь.
— Спасибо тебе княжеское! Подай чару! — махнул рукою Владимир огнищанину.— Вот, витязи, Русь стоит перед вами великим примером долга и службы! Илья этот на города Мурома привел целое войско к Чернигову и помог воеводе Претичу снять осаду. Жалую тебя чаркой вина из рук наших.
Владимир взял поданную чашу и, наклонившись через перила, протянул ее Илейке. Тот выпил и поморщился, поперхнулся даже. Дружинники смотрели на него, как на чудо, оглядывали с головы до ног.
— Спасибо, Красное Солнышко,— наконец справился с собою Илья,— есть и у меня для тебя подарок.
Он отвязал Соловья от луки седла, подтолкнул вперед:
— Привел на суд твой справедливый Соловья разбойника из Брынских лесов. Нет боле соринки на большой дороге.
— Соловья? — вытянулось лицо у князя, да и все дружинники ахнули в изумлении.
— Его, батюшка, портного, что шьет на дороге дубовой иглой.
Новость молниеносно облетела двор, отовсюду спешили люди, чтобы поглядеть на разбойника. Вмиг перед крыльцом образовалась толпа, окружившая Илейку и Соловья.
— Подойди, — перегнулся над перилами князь,— слыхал о тебе, удалой добрый молодец... Только слава твоя дурная, злодейская! Что — много перевел людей на веку? Много их под гнилые колоды упрятал? Много невинной крови повыточил? Что молчишь, Соловей?
Но Соловей молчал, глаз его с ненавистью уставился на князя; разбойник глотал слюну — двигался кадык в раскрытом вороте.
— Батюшка великий князь! — воскликнул вдруг огнищанин. — Да ведь это Богомил — раб твой беглый. Я узнал его, ей-богу!
Огнищанин подскочил и рванул на груди Соловья рубаху так, что она затрещала.
— Видишь, князь! — торжествовал огнищанин. — Вот он, знак твой родовой! И его тотчас узнал — только окривел он на один глаз.
Толпа дружинников плотнее сдвинулась вокруг Соловья, разглядывая на его груди выжженное тавро — трезубец.
— Богомила поймали! — доносился откуда то женский голос. — Богомила, что с дочкой своей убег...
— Что скажешь, Богомил? — усмехаясь, спросил Владимир. — Прежде ты был волхвом златоустом, за что и прозвали тебя Соловьем. Крамолу поднял по всей Ростовской земле, против истинного бога пошел... и стал рабом, а потом разбойником. Вот к чему привел тебя скотий бог. Что скажешь?
— Ничего тебе не скажу,— выдавил Соловей, — ты князь, а я раб, и не ты поймал меня.
В знак покорности Муромцу он положил себе на шею конские удила.
В это время окруженная сенными девушками в ярких расшитых летниках появилась на крыльце княгиня Анна. Она производила странное впечатление в своем черном, похожем на монашеский, наряде. По груди сбегало жемчужное ожерелье. Лицо обрамлял черный простой повой. Невысокого роста, княгиня казалась намного выше окружавших ее девушек. Темные, что терн, глаза смотрели печально. Владимир подошел к ней с заметным почтением, тихо сказал что-то. Чуть дрогнули губы Анны. Осталась стоять. Илейка глаз не мог от нее отвести, да не расслышал, как обратился к нему великий князь. Видел только бледное иконописное лицо, по которому дремотно прыгали солнечные зайчики. «Неженка — косточки светятся»,— думал. Шумела толпа, запрудившая двор.
— Скажи ему, чтоб засвистал! — толкнул Муромца огнищанин.
— Слышал я, дивно ты свистать у птиц научился в дубравах своих. Многих свистом своим прельстил, в чащобы увел,— медленно проговорил Владимир,— Просвищи свою прощальную песенку.
— Свищи! — повторил Илья. — Распотешь Красное Солнышко, да вполсвиста, не по-разбойничьи...
Соловей поднял волосатые руки и издал тихую соловьиную трель, с какой обычно начинает ночная птица, потом залился тоскливо, жалобно, навсегда прощаясь со всем, и вдруг натужился — пронзительный, оглушающий свист резанул уши и продолжался бесконечно долго. Девушки завизжали, заткнули уши. Анна слегка побледнела — еще одно чудо увидела она в этой варварской стране. Князь распрямился, как от удара в лицо, окружающие присели. Свист неожиданно оборвался. Лицо Соловья налилось кровью, он силился порвать связывающий руки ремешок.
— Проклятье вам! — крикнул.— Всему роду твоему и тебе, князь! Тысячу раз проклятье!
— Запечатайте уста ему и наденьте рядно (мешок. - germiones_muzh.) — мы узнаем, где его клады! — крикнул с крыльца князь, улыбаясь.
Уже много рук протянулось к Соловью, но тот вдруг бросился на колени перед Муромцем, стал целовать грязные сапоги;
— Илюшенька, молю! Освободи ты меня от них! Убей меня, не дай им на пытку жилы рвать вольному человеку! Не дай скормить псов!
— Взять его! — громче повторил князь.
Муромец вдруг не выдержал. Что-то всколыхнулось в нем до самого дна. Он выхватил меч и вонзил его в горло разбойнику. Соловей припал к ногам, положил тяжелую голову на сапоги, захрипел. Тело его содрогнулось, он испустил дух — страшный певец Брынских лесов, птица и зверь в человеке.
Толпа замерла, и когда Илейка поднял голову, он увидел перед собой полные жути большие черные глаза и закушенное зубами жемчужное ожерелье...

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ

(no subject)

КАКАЯ МИЛОСТЬ БОЛЕЕ ТОЙ, ЧТОБЫ ПОМИЛОВАТЬ ДУШУ? И КАК ДУША ДРАГОЦЕННЕЕ ТЕЛА, ТАК И МИЛОСТЬ, ОКАЗАННАЯ ДУШЕ, БОЛЬШЕ ОКАЗАННОЙ ТЕЛУ. (Преподобный авва Дорофей)
- поучения Святых отцев это не ответ - а нужный вопрос. На который отвечать нам. И я помещаю эти слова палестинского пустынника без всякого намека на то, что кому-то неудалось - и удалось. Как трудный вопрос.

дутар - две струны Азии

дутар значит по-персидски "две струны". (Еще есть сетар: "три". И больше... - Но больше не надо). Этот щипковый струнный инструмент век за веком продолжает быть голосом Средней и Южной Азии, народов иранских и тюркских. Он разных размеров - с длинной шейкой и чаще малым грушевидным резонатором; играют на дутаре, по-старинному, держа его почти "стоя", ногтем, деревянным плектром и даже смычком можно. Струны дутара издревле были жильные, потом шелковые; делали их и из стали, погрузив в раствор серебра. Я заметил, что все породы дерева, из которых Азия вытачивает свои музыкальные инструменты - фруктовые: черешня, абрикос, груша. Это чтобы музыка была слаще. Резонатор дутара делают из шелковицы - тутового дерева (на Дону и Кубани ее у нас тютиной зовут). Поскольку струны всего две на всю Азию, игра на дутаре быстрая, темп высок. Игрецы - бакши - по традиции считались основными (странствующими) учителями затерянных в великой Степи и высоких Горах аулов, кишлаков, яйлаков. Они давали людям сведения о происходящем на всем белом свете, учили новому, напоминали старое; лечили музыкой хворых и потерявших охоту жить... Встречаясь друг с другом, бакши обычно вступали в состязание-спор: кто кого перепоет, переиграет. И победитель становился наставником побежденному.
Дутар не то чтобы не знает "хитростей" игры - туркмены, афганцы, таджики, узбеки и перебирают, и наигрывают на его струнах самыми хитроумными способами - но он как бы ненуждается в этом. Голос дутара нежен и тепел; он несет и распространяет тепло. - Как костер в холодной ночи, когда ветры издалека секут как сабли, а тени ползут и таятся беззвучно змеями и лазутчиками-айярами с кинжалом в зубах; когда сырой туман как беспросветная бедность, а волчий вой со всех сторон как тоскливая месть одиночества... Дутар согревал кованое сердце головореза-пуштуна и расправлял скупые складки души мирного торговца-узбека; утешал раба и возвращал ненадолго молодость старику; обещал девушке любимого и семейное счастье, а мальчишке - весь мир.
Послушайте голос дутара.
Это афганец (Герат):
https://www.youtube.com/watch?v=y_E3lQolZxk
Это уйгур:
http://onlinemusic.kz/videos/video/WbPzPkBny0Y/uyghur-dutar-parting/
А это узбек:
https://www.youtube.com/watch?v=ff0Wc5YV_aM

сказка народа мампруси

О СЕМЕРЫХ БРАТЬЯХ И О МАЛЕНЬКОЙ ОСЕ

жили на свете семь братьев. Шестеро из них были здоровы и сильны телом, а у седьмого были больные ноги. Часто старшие братья уходили в лес собирать сладкие плоды, а младшего оставляли дома, потому что он не мог ходить, а таскать его на руках братьям было лень. Больному мальчику очень хотелось пойти с братьями в лес, и он часто просил их:
— Братья, возьмите меня с собой. Поверьте, в трудный час я смогу быть вам кое-чем полезен.
— Чем ты, больной и слабый, можешь быть полезен нам, здоровым и сильным? — отвечали братья, но однажды все-таки уступили его мольбам и взяли с собой.
Придя в лес, братья посадили мальчика под деревом, а сами залезли на деревья и стали есть фрукты, время от времени сбрасывая их на землю младшему брату.
А в то время в лесу был голод, звери почуяли запах человека и пришли к месту, где сидели семь братьев. Младшего они не тронули,— он был болен, а звери остерегаются есть больных. Однако они быстро разыскали остальных, сидевших на деревьях, и стали кричать, чтобы те сейчас же спустились на землю.
— Чего вы ждете? — кричали звери людям.— Рано или поздно вам придется спуститься, и вы будете съедены. (- надо же, какие лесные психоаналитеги! - germiones_muzh.)
Но братья притаились на деревьях и не трогались с места.
А младший брат вытащил из-за пазухи флейту-напоку и заиграл. Он играл и пел песню так звонко и мелодично, что от нее звери помимо своей волн пустились в пляс. Больной мальчик пел:
Ти-лян-ти, мы сюда пришли
За плодами гая.
Много раз в лес ходили вы
За плодами гая.
Взять меня не хотели вы
За плодами гая.
Ти-лян-ти, ти-ти-лян-ти,
Долго вас просил я,
Наконец, тин-ти-лян-ти,
Вас уговорил я.


Мальчик пел, а звери плясали и не могли остановиться: ноги их сами двигались в такт музыке и уносили их все дальше от того места, где были братья. Сначала гиена, потом леопард скрылись за деревьями; наконец ноги увлекли в чащу леса самого льва. А мальчик продолжал петь, и звери уходили все дальше.
— Слезайте! — крикнул младший брат.— Скорее! Вы успеете добежать до дома, пока они пляшут где-то в глубине леса.
Но братья не решались спуститься с деревьев. А звери между тем вернулись, ни на миг не переставая отплясывать, потому что ноги, унесшие их далеко в глубь леса, принесли их обратно. Тогда младший брат заиграл с удвоенной силой и запел еще более проникновенно:
Ти-лян-ти, мы сюда пришли
За плодами гая!
Ти-лян-ти, ти-ти-лян-ти,
За плодами гая!
И теперь братья все мои
Наконец узнают.
Что порой слабый и больной
Сильного спасает!


Когда звери снова скрылись за деревьями, больной мальчик стал уговаривать своих братьев:
— Уходите же! В третий раз мне, может быть, не удастся их отогнать.
Тогда братья решились, слезли с деревьев и побежали домой. Они хотели захватить с собой младшего, но он сказал:
— Если я перестану играть, или звуки музыки станут слабее, звери вернутся и растерзают вас.
— Но как же ты один доберешься до дома?
— Не беспокойтесь за меня. Помощь, как вы могли уже убедиться, приходит иногда оттуда, откуда ее совсем не ожидаешь.
Так все и произошло. Когда звери, вернувшись, обнаружили, что людей на деревьях нет, они поняли хитрость младшего брата и хотели броситься па него, но откуда ни возьмись появилась маленькая Салимвунга-оса и подняла мальчика над землей. Потом оса вынесла мальчика из леса, долетела до дома его отца и там осторожно опустила на землю. (- видимо, она прониклась исполнением младшего брата особенно сильно. - А он, судя по тому что оса сумела его унести, был не только черный "орфей-самоучка" - но и выдающийся рахит! - germiones_muzh.)
Так маленький и слабый может иногда спасти большого и сильного.